Проклятый Неверленд

[25.04.2018, 16:35. Психиатрическая больница, Вашингтон] Каждый свой день рождения Ларс ездил не как все в Форт Кира, а намного дальше — в Вашингтон. Об этом знали все, включая Алроя, и более того — такие поездки были не просто согласованы, а поощряемы им же. Ларс попал в Департамент не потому, что там работали его родители, он был проклятым, или по тысяче других причин, по которым в ДКДА появлялась свежая кровь, а потому, что стоило им с родителями переехать из спокойной Норвегии в Америку после повышения отца, как на его семью напал демон. Департамент по-разному поступает со свидетелями демонической активности — чаще их просто отпускают, взяв обязательство о неразглашении, но случай Ларса был намного сложнее, а может, и страшнее простой бумажки с подписью. Отца семейства жестоко убили на глазах у маленького мальчика до прихода опергруппы, а мать не смогла справиться с увиденным и потеряла рассудок. Ларса пришлось забрать в Департамент к другим таким же, как он, детям, а для матери не смогли сделать ничего лучше, чем поместить ее в продвинутую психиатрическую клинику, хотя случай и был безнадежным. Каждый день рождения, каждое Рождество, Пасху, даже день Независимости, каждый удачно подвернувшийся день Ларсу разрешено было тратить на поездку в Вашингтон, чтобы навестить больную мать. Большую часть времени она не понимала, кто она, какой сейчас год, и кто эти люди вокруг нее, но если она видела Ларса, ее взгляд на мгновение прояснялся. Она могла узнать его, назвать по имени, даже коротко поговорить, но стоило ему переступить порог лечебницы, как она снова впадала в бессознательное состояние. Ларс знал, что надежды на ее исцеление не было, но все равно продолжал ездить. И продолжал быть самым лучезарным человеком, несмотря на все, что ему приходилось переживать. На свой семнадцатый день рождения он приехал не один. — Мам, это Николь. Николь, это моя мама, — представил он друг другу самых дорогих женщин в своей жизни. — Приятно познакомиться, миссис Ольсен, — Николь осторожно сжала бездвижные пальцы матери Ларса, что лежали на холодном подлокотнике инвалидного кресла. Миссис Ольсен не отреагировала. В этот день ей было нехорошо — она не могла говорить, хотя стеклянные глаза и смотрели на Ларса вполне осознанно. Ларс рассказал ей о том, что любит Николь, что они обязательно поженятся, когда вырастут, что еще приведет внуков познакомиться с бабушкой, но миссис Ольсен, казалось, хотя и слушала, совсем не слышала. Односторонний разговор продолжался около часа, пока санитары учтиво не попросили молодых людей покинуть палату — пациентка устала и нуждалась в отдыхе. — Как ты? — осторожно спросила Николь, когда ворота лечебницы закрылись за ними. Ранее Ларс рассказывал, что ему удавалось поговорить с мамой хотя бы односложными фразами, но в этот раз не получилось выудить даже их. И это в такой важный день, как его день рождения… — Все хорошо, я рад, что могу с ней видеться. Я знаю, что она меня понимает и радуется за меня, просто… не всегда может это выразить, — ответил Ларс и вполне искренне улыбнулся, но тяжелые мысли все же одолели его, и улыбка медленно сползла с его лица. — Но, знаешь, я не могу перестать думать о том, что если со мной что-то случится… — ему пришлось тяжело сглотнуть прежде, чем продолжить, — Если я перестану ее навещать, она больше никогда не придет в себя даже на долю секунды.

***

[02.04.2019, 07:53. Ангар ДКДА] Вертолет еще даже не успел приземлиться, но там, откуда должны были выйти оперативники, уже стояла Николь. Она не спала всю ночь — какая-то непонятная, незнакомая ей ранее тревога не давала сомкнуть глаз, и даже теперь, когда вертолет с братом, другом и Ларсом, уже шел на посадку, эта тревога никак не отпускала ее. Но Николь улыбалась — сейчас они приземлятся и выйдут из кабины целые и невредимые, и все переживания окажутся напрасными. Порывы ветра трепали ее светлые волосы, но она даже не пыталась их пригладить — руки девушки почти в молебленном жесте были сложены на груди, на самом ее сердце, что бешено колотилось о ребра. Она не могла больше ждать ни секунды. У них с Ларсом осталась недоигранная партия, и он обещал закончить ее. Вертолет приземлился и заглушил мотор. Еще до того, как дверь открылась, Николь была рядом. Единственная встречающая, всегда на одном и том же месте в любую погоду, время суток и при любом самочувствии. Каждый раз из вертолета выходили уставшие, но довольные, родные для нее ребята, которые боролись с демонами, защищали мирных жителей, а затем возвращались к ней целые и невредимые. Так должно было быть и в этот раз, но несмотря на пусть и раннее, но все же утро… Было… Так… Темно. — Тимми! — позвала Николь брата и бросилась было к нему, стоило Мерцу первым показаться из кабины вертолета, но что-то заставило ее застыть на месте, а та самая тревога не просто закричала, напомнив о себе — она взвыла сиреной, которую включают лишь в случае угрозы национального уровня. И этим “чем-то” было бледное, заляпанное чужой кровью лицо ее брата. Тимми сам подошел к сестре и крепко обнял ее за плечи. С ним все было в порядке, он был лишь слегка ранен, что было обычно для оперативников его уровня, но Николь в панике вцепилась в его одежду, скомкав ее в районе груди дрожащими пальцами, словно боялась, что, если отпустит, они оба провалятся в бездну. — Как все прошло? — почти шепотом спросила девушка. — Николь… — так же тихо прошептал Тимми, но голубые глаза уже смотрели не на него, а на того, кто вышел следом. Это был Питер, еще более запятнанный багровыми отметинами и придерживающий раздробленную руку, неумело перевязанную куском ткани. Ларс никогда бы не оказал первую помощь настолько неумело, он бы не оставил все так… — Николь, послушай меня. — Где Ларс? — теперь ее голос был тверд и настойчив. Плохой знак — Николь нервничала. — Он…— попытался начать Тимми, но не смог произнести вслух то, что нужно было сказать. Прежде ему приходилось уведомлять родных своих сокомандников о смерти дорогого для них человека, но он никогда не думал, что рассказать об очередной потере родной сестре будет настолько сложно. — Питер, где Ларс? Питер тоже молчал. Он не мог даже поднять взгляд, чтобы посмотреть на Николь, и опускал голову все ниже и ниже. Даже если бы он и попытался что-нибудь сказать, вряд ли ему удалось издать что-нибудь, кроме хрипа: длительный крик и надрывные рыдания полностью лишили его голоса на ближайшие дни, а опухшие веки — еще и зрения. — Вы издеваетесь? Если вы сейчас не ответите… Но отвечать уже не пришлось. Из кабины показался Юэн в сопровождении еще одного старшего агента — вдвоем они тащили носилки, на которых лежал кто-то, с головой накрытый белой, пропитавшейся кровавыми пятнами тканью. Объяснять не пришлось — Николь все поняла сама. Как бы ни пытался Тимми удержать ее, Николь упала на колени и впилась руками в асфальт. Ногти ее в тот же момент раздробились в мелкие щепки, кожа на пальцах содралась в кровь, оставив на земле красные дорожки, но даже эта боль не смогла заглушить другую, разлившуюся из самого сердца по каждой клеточке ее тела. По только проснувшемуся Департаменту пронесся ее отчаянный крик, и, к сожалению, каждый знал, что он означал. То был крик сломленной женщины, только что потерявшей любовь всей своей жизни в битве, которую им всем суждено было проиграть.

***

[03.04.2019, 16:08. Задний двор ДКДА] Если бы Департамент хоронил каждого своего потерянного агента, его кладбище по площади превзошло бы целый штат. Кто-нибудь обязательно умирал каждую неделю, а то и чаще — иногда с заданий привозили целую опергруппу трупов, и с этим нужно было что-то делать, чтобы не перекапывать задний двор вдоль и поперек и не омрачать и без того тяжелую атмосферу этого места. Поэтому всех погибших сжигали все на том же заднем дворе, чтобы каждый, кому это было нужно, мог попрощаться с товарищем и своими руками зажечь костер, а затем их инициалы и годы жизни вырезались на большом ветвистом дубе, что разрастался так быстро, словно не хотел, чтобы хоть кто-то забыл: для каждого рано или поздно здесь найдется место. Мерцы проходили через эту процедуру уже дважды и, хотя и были детьми, запомнили каждую ее секунду: сперва тут похоронили их мать, затем и отца. И теперь, спустя почти десять лет, им пришлось пережить это вновь. Ларса очистили от крови, переодели в костюм и даже загримировали так, что казалось, он просто спал, и его тело не было перемолото в костную муку изнутри. Людей собралось не так много — его опергруппа, Николь, Энни, Рев, Коди как заместительница Директора, и священник, который выглядел в Департаменте так же несуразно, как стриптизерша на совещании руководства крупной компании. Не было только Питера, но его никто не стал заставлять идти: за весь предыдущий день он не сказал никому ни слова и как только ему наложили на руку гипс, вернулся в свою комнату, лег в постель и пролежал так, не шевелясь, целые сутки. Было бы странно гнать человека в таком состоянии на похороны друга, которого он, пусть и не по своей вине, но все же убил собственными руками. Но Николь было ничуть не легче. Ей казалось, что с ней проделали все то же самое, что и с Ларсом, но в отличие от него она осталась жива и продолжала плеваться кровью и задыхаться от вонзенного в легкие ножа. И что самое страшное — с этим ощущением ей теперь предстояло жить всю жизнь. Смерть Ларса обрекла ее каждое утро просыпаться и вспоминать о том, что с ней рядом больше не было ее первой любви; видеть на полке корабль викингов с незаконченной партией “Дальдозы” и понимать, что они никогда не доиграют в нее; вспоминать Ларса в каждом коридоре Департамента, в каждом слове, в каждой шутке, в каждой фотографии. Он был с ней всю ее сознательную жизнь, она помнила его лучше, чем мать и отца, и он был ей так же близок, как Тимми или Энни. Но больше она его не увидит никогда. Более того — она станет первой, кто подожжет его тело, потому что больше некому. Она совсем не слушала, что говорил священник. Она не плакала, как делали это обычно другие парни и девушки, потерявшие любимых, не билась в истерике и не пыталась найти способ продать душу дьяволу за возвращение Ларса к жизни. Она знала, что теперь должна быть сильной без него, как бы сложно это ей ни давалось. — Тебя просят подойти, — шепнул на ухо Николь Тимми и легонько подтолкнул после затянувшегося молчания. Николь несмело откашлялась, но подошла к телу Ларса достаточно уверенно, хотя Тимми и знал, что под широкими черными брюками скрываются дрожащие колени сестры. Без лишних слов Николь вложила в ледяную руку Ларса старого игрушечного зайца, которого подарила ему много лет назад, когда они были еще маленькими, и он только попал в Департамент. На секунду ей показалось, что Ларс сейчас откроет глаза и вновь посмотрит на Николь с той же надеждой и желанием довериться ей, как это было в их первую встречу, но, конечно же, этого не произошло. Девушка обхватила бледные щеки того, с кем надеялась связать свою жизнь не только плюшевой игрушкой, но и более серьезными узами, и наклонилась к прохладному лицу, невесомо поцеловав его в щеку. Это был их последний поцелуй. — Подожди меня там, ладно? — прошептала Николь, но Тимми смог услышать ее слова и отвернулся, закусив губу. Николь прекрасно знала, что проклятые не попадают в Рай, и им с Ларсом не суждено было встретиться даже после смерти. — И присмотри за мной, пожалуйста. А я обещаю навещать твою маму каждый месяц. Ты можешь быть спокоен, с нами все будет хорошо. Николь оставалось лишь принять от Коди зажженный факел и поднести к куче хвороста, сложенной под Ларсом, чтобы навсегда избавить его от необходимости находиться в этом прекрасном мире, который он, увы, познал с самой его грязной стороны. Он мог бы всю свою жизнь прожить иначе, вырасти в любящей семье, адаптироваться к новой стране и сейчас учиться в крутом медицинском колледже, но судьба распорядилась иначе — он встретил на своем пути демонов и сам же погиб от их вмешательства, пока пытался защищать своих родных от необходимости делать то же самое. Ларс стал частью их семьи, а инициалы родителей Мерцев были по своим причинам выцарапаны на толстой высокой ветви дуба, поэтому Тимми подсадил Николь, чтобы она могла вывести рядом с ними: “Л.О. 01-19”. На этом похороны заканчивались, и больше на заднем дворе было нечего делать. Коротко и совсем не грандиозно был проведен очередной погибший в Департаменте, слившись с тысячами других. Через пару дней никто, кроме его близких, даже и не вспомнит о нем. И так будет со всеми. — Я пойду вперед, — первым нарушил тишину Тимми, пока они возвращались в блок. — Надо проверить Питера. Николь кивнула, и Тимми прибавил шаг. Он не знал, зачем, просто чувствовал, что должен торопиться. — Питер, мы вернулись, — парень аккуратно приоткрыл дверь спальни, ожидая увидеть друга в том же положении, в каком оставил его на кровати, но стоило Тимми войти в комнату, как в его глазах потемнело. Пол был усыпан белыми капсулами, и среди них по центру спальни лежал Питер без сознания, а может, уже и без дыхания. В руке он крепко сжимал пустую оранжевую баночку со снотворным, которое когда-то Ларс передал Питеру, чтобы тот лучше спал после миссий. Казалось, теперь он мстил с того света за свое убийство и пытался забрать Питера с собой. У Тимми подкосились ноги. Он уже видел это, уже пытался спасти, уже тряс бездыханное тело. Почему это снова происходит именно с ним? Входная дверь хлопнула в тот же момент, как Тимми нашел в себе силы подбежать к Питеру и попытаться оттащить его в ванную. — Николь, вызывай врачей, срочно!