Многие маленькие летние тексты

Пафнутий был настоящим аристократом, дородным персом, очень пушистым, кремового окраса, с родословной, подтверждённой соответствующими документами. Выставочным, одним словом. Он и выставлялся, и даже завоёвывал титулы и награды. Он, конечно, делал вид, что ему глубоко безразлична вся эта людская суета вокруг него: нервный галдёж и похохатывание хозяйки, последние взмахи парикмахерской щёточки над его гривой, восторженный шёпот и вспышки блицев возле его клетки. Он только устало и высокомерно щурил золотистые глаза. На самом деле суета ему льстила, но показывать этого было ни в коем случае нельзя. Нельзя баловать людей, они от этого портятся и начинают панибратствовать, лезть с дурацкими нежностями невовремя, и всякое такое. Для собственного блага необходимо было принять скучающий вид и даже выпустить когти, если того требовала ситуация. Чтобы показать, кто в этой самой ситуации хозяин. У кого тут чистая благородная кровь и соответствующие регалии. А то ишь. Хозяева Пафнутия, впрочем, быстро осознали своё место и предназначение в этой жизни — ублажать его. Так что особо воспитывать их ему не приходилось. Но однажды случилось страшное. Кошмар. Катастрофа. Хозяева взяли в дом ещё одного кота! Они, наверное, просто сошли с ума, не иначе, с ужасом думал Пафнутий, стараясь, впрочем, этого ужаса не показывать. Он гордо, как истинный аристократ, восседал на крыше своего любимого домика и сверху вниз взирал на странную суету в прихожей. Там тронувшиеся рассудком хозяева осторожно извлекали из переноски нового кота. — Пафочка, ты только не волнуйся, — защебетала хозяйка, виновато поворачиваюсь к Пафнутию. — Мы тебя очень-очень любим! Но мне стало так жалко этого малыша. Он сложную операцию перенёс! — она печально покачала тщательно уложенной причёской. — Про него писали у нас в группе. О нём надо хорошо заботиться. Да и тебе будет веселее. Веселее! До такого маразма только люди способны додуматься! Пресловутый «Малыш», вывалившийся наконец на пол, был просто воплощением уродства. Прежде всего, он походил на собаку своей вытянутой, какой-то истинно пёсьей мордой. Фу! Во-вторых, он был плебейски короткошёрстным и бело-рыжим, причём рыжие пятна были хаотично разбросаны по его тщедушному тельцу. И наконец, у него отсутствовал один глаз. Правый. Вместо глаза зияла впадина с аккуратными стежками швов. Да такому коту только у ларьков отираться, у прохожих подачки выпрашивать! И вот этот ужас, этого помойного, с позволения сказать, котобомжа хозяева ухитрились притащить сюда! В дом к Пафнутию! Тот почувствовал, что шерсть у него на загривке сама собой встаёт дыбом от брезгливости и возмущения, а в груди рождается настоящий тигриный рык. Котобомж повернулся, поглядел на Пафнутия единственным глазом, большим и зелёным, и изрёк: — Привет. Будто не слышал и не видел его справедливого гнева! Каков наглец! Пафнутий свирепо фыркнул, а наглец преспокойно повернулся и отправился осваивать территорию. Как ни в чём не бывало! Бомж он и есть бомж, что с него взять. * * * Бомжа так и назвали — Малышом. Хотя он вовсе не был котёнком, просто недоростком. Уродливым и противным. Но к хозяевам подлизывался именно как котёнок: отвратительно громко мурлыкал, тёрся им об ноги, обвивал хвостом, прыгал на колени и сворачивался клубочком. Не переставая при этом мурлыкать. Пафнутий такого себе никогда не позволял. — Ты дурак, — не выдержав наконец, сказал он Малышу, который как раз в это время умывался, попив из поилки. — Думаешь, они полюбят тебя за это? К своему ужасу, он почувствовал, что голос его дрогнул. Вот только этого не хватало. Малыш перестал умываться и внимательно посмотрел на него. — Они не разлюбят тебя, не беспокойся, — серьёзно ответил он безо всякого злорадства, чего как раз можно было ожидать от плебея. — Ты же совсем другой. Пафнутий слегка опешил от такой проницательности. Потом невпопад огрызнулся: — Вот увидишь, они тебя кастрируют! Сам он являлся котом-производителем и кастрации не подлежал: время от времени его возили на случку к таким же красивым и ухоженным персиянкам. Впрочем, он бы и без этого обошёлся, больше всего на свете ему нравилось блаженствовать на своей лежанке. Малыш прижмурил зелёный глаз и весело отозвался: — А я не буду метить. Зачем? Ты всё равно тут главный. — Эм… — вторично оторопел Пафнутий от его покладистости. — Ты… эм… манипулятор! Малыш обвил хвостом тощие лапы и спокойно возразил: — Неправда. Я их люблю. Они меня спасли, зачем я буду им неприятности доставлять? — Ты ещё скажи, что и меня любишь! — задиристо фыркнул Пафнутий, не зная, как и реагировать на такое вопиющее заявление. — А почему нет? — невозмутимо возразил этот нахал, продолжая таращиться на Пафнутия как-то оценивающе. — Ты красивый. Это вообще ни в какие ворота не лезло! Пафнутий гордо удалился, стараясь не показывать своей растерянности и, чего греха таить, удовлетворения. Помойный уродец осознал, кто в доме настоящий хозяин! Это было даже лестно. Ночью помойный уродец явился к Пафнутию на лежанку и улёгся рядом, прижавшись к нему тёплым боком. — Мне холодно, а у тебя вон какая шуба, — негромко заявил он. — Чего это тебе холодно… — сердито начал Пафнутий, но тут же осёкся. Бок уродца был не просто тёплым, а горячим. Очень горячим. Все инстинкты Пафнутия немедленно завопили, что это не к добру. — Эй, — хмуро окликнул он. — Как самочувствие? Малыш не отвечал, только вяло дёрнул передней лапой, будто отмахнулся. Чтоб его. Встревоженный Пафнутий мягко спрыгнул с лежанки и побрёл в спальню к хозяевам. Те, конечно, дрыхли и в ус не дули. Взяли в дом какого-то больного засранца и дрыхнут! У того небось ещё послеоперационный период не закончился, надо колоть антибиотики, и всякое такое. Пафнутий обожал сериал «Доктор Хаус» и научился понимать, что к чему. Он безо всяких церемоний прыгнул в постель, приземлившись всеми семью килограммами ухоженного тела на бедро хозяйки. Та вскрикнула и подскочила, ошалело таращась на Пафнутия — никогда раньше он себе такого не позволял. — Пафочка, что тебе? — пролепетала она. — Кушать хочешь? «Ага. Какать!» — угрюмо подумал Пафнутий и утробно заворчал. — А где Малыш? — обеспокоенно осведомился проснувшийся хозяин. «Где-где, сожрал я его», — Пафнутий нетерпеливо переступил лапами по атласному покрывалу и снова зарычал. Эти разгильдяи наконец-то всполошились и отправились искать своего подкидыша. Тот свисал с лежанки, будто тряпочка. Пафнутий старался не подавать виду, что всполошился тоже, и только наблюдал за тем, как приехала вызванная разгильдяями скорая ветеринарная помощь и как Малыша забирают в круглосуточную клинику, аккуратно поместив в переноску. Ужас. Кошмар. Вот не было печали. Малыш отсутствовал пять дней. Всё это время Пафнутий мрачно лежал у себя в домике, стараясь не вспоминать о том, как уродец сказал, что он, мол, красивый. Люди говорили ему такое много раз, так ведь то люди. Он внимательно вслушивался в разговоры хозяев, которые сетовали на то, что после операции у Малыша началось осложнение. Сепсис. Какое слово противное. Мерзкое. Хозяйка даже всхлипывала потихоньку. А чего теперь реветь. Прошляпили кота. Надо было антибиотики колоть вовремя. Будто бы сами «Доктора Хауса» не смотрели. О люди, жалкий род… Что тут ещё скажешь? Малыша привезли из клиники в понедельник. Он ещё больше похудел, казалось, что шкурка на нём просто болтается. Как пальто не по размеру. Кошмар. Кошмар глянул на Пафнутия блестящим озорным глазом и провозгласил: — Привет. Ты красивый. Но что-то схуднул. — На себя посмотри, — проворчал Пафнутий. Ему захотелось подскочить, будто котёнку, потереться лбом о бело-рыжий тощий бок Малыша. Но он, разумеется, не мог себе этого позволить. Он как-никак был настоящим аристократом.