Многие маленькие летние тексты

Когда Натахе было шесть, мамка отослала её почти на всё лето к другой своей сестре, тётке Кате, в соседний посёлок Марусино. Натаха не возражала, ей у тётки Кати нравилось. Та позволяла сколько угодно смотреть телевизор, вертя антенну за рога. Пускай даже перед этим следовало прополоть и протяпать огород. Натаха это умела, делов-то, тьфу и растереть. И потом, Марусино было совсем не таким, как их Тайга. Больше и интереснее. Три магазина, один назывался «ко-мис-сион-ный», и там в витринах стояли пыльные чучела глухаря, лисы и волка. А внутри — начищенные до золотого блеска самовары, расписные китайские веера, тоже пыльные, фарфоровые статуэтки тёток в пышных платьях, толстых ангелочков и много чего ещё. Всё это продавалось, но никто не покупал. Зато можно было смотреть. А ещё здесь утром и вечером с лесопилки и обратно ходили строем угрюмые мужики в чёрных робах. «Зэки. Тут рядом ИТК, — непонятно объяснила тётка Катя и строго добавила: — Ты к ним не подходи, слышишь? Они за убивство сидят и за другие грехи». — За убивство, — зачарованно повторила Натаха. Это было ещё интереснее. И потом, почему «сидят»? Они же ходят! За колонной мужиков в робах всегда шагали охранники, тоже в робах, только в зелёных. Солдаты. Но их было мало, и однажды, улучив момент, бежавшая за колонной по обочине Натаха подскочила к крайнему в ряду мужику и подёргала его за рукав. — Дядь, а дядь! — торопливо выпалила она полушёпотом, настороженно озираясь. — Вы, что ли, в тюрьме? А почему вы тогда на лесопилку ходите? — По лесу гуляем, — отозвался кто-то из шедших рядом, и все негромко хохотнули, глядя на Натаху с какой-то непонятной затаенной тоской. Сердце у неё ёкнуло. — Работаем мы, — вздохнул дядька, к которому она обращалась. — Тебя как звать-то, пичуга? — Наталия Игоревна, — прошептала Натаха, и мужики опять хохотнули. — А меня Иван Петрович, — дядька порылся в кармане, не сбавляя шага, и протянул Натахе в большой заскорузлой ладони маленькую птичку, вырезанную из дерева. Свистульку! Натаха так и ахнула. — Спасибо! — пылко выдохнула она. — Ты только никому не показывай, а то тебя дома наругают, — грустно сказал Иван Петрович. — Ну давай, беги отсюда. Вон конвой смотрит. Натаха вчистила по дороге так, что пятки засверкали, сжимая в руке птичку. Ей тоже отчего-то было грустно. Перед сном она долго ворочалась на кровати, раздумывая, чем бы таким отдарить Ивана Петровича за птичку. Она вдруг поняла, почему ей грустно: жалко стало этих мужиков, которые должны были только работать и, наверное, никогда больше не видеть своих детей. У них же были дети! А у Натахи не было отца. Вернее, она его не знала. Зато сменилось два отчима. Первый — его она тоже не знала — наградил её старшими братьями и сёстрами, второй — младшими, близнецами. А сама она торчала как раз посередине этой цепочки, нагулянная невесть от кого, как часто причитала бабушка: «На заработки она ездила! Вот и заработала!» Мамка же каменно отмалчивалась и раздражённо отмахивалась в ответ на Натахины осторожные расспросы: «Какой тебе ещё папа? Вон Герман твой папа!» Щас, ага. Будто бы Натаха совсем мелкая и ничего не понимает, не слышит бабкиных причитаний, не помнит, что Герман объявился у них в доме, когда ей было три. Подарил лупоглазую гэдээровскую куклу, с которой Натахе всё равно не разрешили играть, и она долго ревела, а кукла до сих пор сидела в серванте за стеклом, растопырив пухлые ноги. Натаха вдруг подскочила на постели от озарившей её догадки. Она поняла, что будет лучшим подарком для Ивана Петровича. Она знала, что больше всего любят поселковые мужики, втихаря от своих жён навещавшие по вечерам дом тётки Кати. Брагу, вот что! Тётка Катя ставила лучшую в Марусино брагу. Натаха слышала, как тётке про это ласково и убеждённо толковали вечерние гости, бережно пряча за пазухи бутылки с мутной вонючей жидкостью. — Лёгкая рука у тебя, Катюш, — вот что они говорили, суя тётке мятые трёшки и рубли. Та только посмеивалась, принимая похвалу как должное. Бутыли с брагой стояли у тётки Кати в кладовой. Тётка осторожничала. Конечно, и участковый Фёдорыч её брагой не брезговал при случае, но бережёного Бог бережёт. Кто-нибудь из райкома прикатит, даст отмашку — и пиши пропало, штраф, товарищеский суд. А то и не товарищеский. Дождавшись, когда тётка Катя умотала куда-то по делам с кошёлкой, Натаха осторожно проникла в тёмную глубину кладовки, где стояли три здоровенные бутыли с брагой разной степени зрелости, а в углу под щелястой полкой — пустые чистые поллитровки. Натаха сама собирала их для тётки Кати по селу, когда та просила. Нацедить полную бутылку браги из огромной бутыли оказалось делом затруднительным, но Натаха помнила, как это делала тётка, и ухитрилась ничего не разбить и не разлить. Она припрятала поллитровку в сенях, а взамен отцеженной браги бухнула в большую бутыль ровно столько же воды. Не какой-нибудь, а кипячёной из чайника. К вечеру Натаха засела в кустах у обочины, дожидаясь, когда зэки побредут с работы. Она сразу увидала Ивана Петровича, так же потихоньку, как и в прошлый раз, догнала его и вытащила из-под накинутой на платье кофтёнки бутылку с брагой. Тот с полувзгляда понял, что это, расцвел, на ходу сделал такое движение, будто хотел Натаху обнять, но опустил руку. — Спасибо, пичуга ты моя, — горячо выдохнул он, принимая подарок. — Если ещё принесёшь, я тебе таких штук понаделаю, что хоть в музей отдать. — А каких? — с любопытством спросила Натаха. — Всяких! Вот мужики соврать не дадут! Мужики по обе стороны от него истово закивали. Так у Натахи появились резные гребешки, бусы, браслеты, свистульки, просто какие-то зверюшки. Всё это добро она прятала, как белка орехи, в свой привезённый из дома баульчик, стоявший под кроватью. Наступил август, и за Натахой приехала тётка Зина, чтобы отвезти её домой, в Тайгу. Увидев раздутые бока баульчика, она только крякнула. Натахе не терпелось похвастаться своими подвигами, но она героически дотерпела до станции, где всё и рассказала. Она знала, что тётка Зина её похвалит, и не ошиблась — та даже подскочила от радости, всплеснув худыми руками. И тут же на вокзале всё и продала, выложив на клеёнку у привокзального киоска «Союзпечать». Выручку она прибрала, наказав ничего не говорить мамке, а племяннице купила книжку-раскраску и пачку настоящих болгарских фломастеров. И разрешила оставить себе птичку-свистульку. Натаха долго вспоминала Ивана Петровича и грустила, думая, как он там без неё. Она надеялась, что увидит его, если выпросится у мамки снова съездить к тётке Кате на Новый год. Зимой же лесопилка тоже работает. Она круглый год работает. Но вышло всё не так, как надеялась Натаха. С самого порога, едва они с тёткой Зиной, снова набившейся в провожатые, скинули шубы и валенки, тётка Катя развернула племянницу к себе за руку и знатно отходила по заднице — не чем-нибудь, а веником, стоявшим в сенях для того, чтобы сметать с обуви снег. Натаха стерпела, с упавшим сердцем понимая, что всё вскрылось. И это подтверждали истошные крики тётки Кати: — Ты это наделала, больше некому! Забодяжила мне брагу! Мужики теперь говорят: Катька, мол, брагу негодную толкает! Отвечай, кому давала брагу! Не сама же пила! Ещё не хватало! Пришлось признаваться. Хлюпая носом, Натаха жалостно рассказала, как носила бутылки зэкам в обмен на резные игрушки. Тётка Катя схватилась за голову: — Вот же оторва! Нет уж, Зинка, Новый год пройдёт, вези её обратно матери, мне такой оторвы тут не нужно, мне за ней смотреть некогда, а она эвон что вытворяет! Тётка Зина усиленно моргала Натахе обоими глазами, прося, чтобы та не выдавала её собственного участия в этой истории. Натаха же ещё пуще залилась слезами, поняв, что никогда больше не увидит доброго Ивана Петровича. Но птичку-свистульку она хранила долго.