Многие маленькие летние тексты

Мурчик ничего не понимал в этом странном новом мире, где он вдруг остался совсем, совсем один. Хозяева? Хозяева, которые давали ему вкусную еду и играли с ним, лечили горькими лекарствами, когда ему вдруг делалось нехорошо — живот болел или что-то ещё. Хозяева, которые точно знали, в каких местечках Мурчика надо почесать: за ушами или шейку под подбородком. У них были ловкие пальцы, сильные руки, без них он бы пропал. Так Мурчик всегда думал. Но нет, он не пропал. Пропали как раз они. А он — он почему-то стал похож на них. Мурчик совершенно не знал, как это получилось. Всё, что он помнил — небо вдруг потемнело, в нём что-то зарокотало, а хозяева спешно засобирались уезжать. Они беспорядочно метались по всему дому, ставшему огромным и таинственным, метались, всхлипывая и причитая, собирали вещи, подсвечивая темноту фонариками на своих телефонах. И они совсем забыли о нём, о Мурчике. А тьма всё надвигалась — тьма, в которой даже он мало что мог разглядеть, и хозяева казались ему странными вытянутыми тенями. Он перестал их узнавать и со страху забрался под кровать в их спальне. Сидел, притаившись, и едва сдерживал крупную дрожь. Его вибриссы и каждая шерстинка встали дыбом. Хозяева всё-таки вспомнили о нём — уже почти стоя на крыльце дома. Он слышал, как они выкликали его имя тонкими от страха и тревоги голосами. Но он не находил в себе сил вылезти из-под кровати, куда забился. Входная дверь громко хлопнула, а спустя несколько минут снаружи, во дворе, заурчал мотор хозяйской машины. И Мурчик понял, что они сейчас, вот прямо сейчас уедут куда-то без него! Он наконец выскочил из-под кровати и побежал в холл, кинулся к высоким окнам, мяукая, крича во весь голос, как мог громко: — Я здесь! Он даже принялся лихорадочно скрести когтями запертую дверь. Конечно, это было бесполезно, тогда он снова кинулся к окну — чтобы увидеть, как улица за низкой оградой вдруг озарилась вспышкой нестерпимо яркого пламени. Больше он ничего не помнил. Его отшвырнуло от разбившегося окна, вниз со звоном посыпались осколки стекла и пластика. Он ударился головой об угол и, наверное, умер. Да, он умер и снова воскрес в этом странном новом мире — без хозяев, вообще без людей. В мире, где он вдруг сам стал человеком. Мурчик глубоко вздохнул, снова и снова оглядывая себя, как делал это уже множество раз. Но ничего не менялось. Он научился ходить как хозяева — на задних лапах, а не на всех сразу. Тело у него вытянулось, черты заострились. Передние лапы он мог бы теперь называть руками, и пальцы на них вытянулись тоже, стали ловкими и почти такими же умелыми, как у хозяев. Хвост не отвалился, чего он втайне боялся. Вибриссы тоже остались, но шерсть! Его светлая шерсть стала гораздо короче, напоминая скорее бархат, и Мурчик сразу начал мёрзнуть. Теперь он прекрасно понимал людей, всегда кутавшихся в свою одежду. Холод и привёл его в чувство, холод, который, казалось, проник в его тело до самых костей и заморозил их тоже. Он медленно уселся на засыпанном осколками полу, вытянув лапы… нет, руки и ноги. Дом его хозяев был разрушен. От него остался только угол стены и несколько балок крыши, упавших как раз над головой лежавшего в беспамятстве Мурчика и тем самым защитивших его от града камней. Пошатываясь, он встал на четвереньки, но тут же обнаружил, что это неудобно, потому что передние и задние лапы — руки и ноги — стали разной длины. Цепляясь за угол, он распрямился во весь рост, подобрал валявшийся на полу кусок какой-то тряпки, бывшей оконной занавеси, и закутался в него. Стало теплее. Он вскинул голову. Когда хозяева уезжали, стояло лето, горячее влажное лето. Теперь же наступила зима. С прояснившегося белёсого неба медленно, одна за другой, падали редкие, но крупные снежинки. Они опускались Мурчику на нос и таяли, оставляя влажные следы. Тогда он завыл. Он выл горестно и долго, пока совершенно не сорвал слабый голос. Но никто не откликнулся. Не загомонили люди. Не залаяли собаки. Он действительно остался совершенно один. Мурчик просидел несколько минут — или несколько часов — среди засыпанных снегом камней, а потом подумал: может быть, у него ещё есть надежда? Может быть, кто-то всё-таки придёт и найдёт его тут? Пусть не хозяева, не люди, нет, пусть даже кто-то такой же, как он. Подобный ему. Бывший кот или бывший пёс. Бывший человек. Ему надо было выжить. Обязательно. Мурчик поднялся и, по-прежнему кутаясь в рваную занавеску, стал осторожно пробираться вдоль разрушенной улицы. В конце неё стоял магазин, который хозяева называли «круглосуточный». Там была еда, он знал это точно. Её можно было отыскать, по крайней мере он собирался это сделать. И, может быть, именно туда придёт ещё кто-то уцелевший. Ему повезло. Он действительно нашёл много еды: банок с консервами, которые нипочём не открыл бы, оставаясь котом, но сейчас открыл. Нашёл растопку. Уголь. Даже жестяной чайник — его можно было ставить на печку или вешать над костром. Мурчик полюбил костёр. Тот казался ему живым. Он поселился в подвале «круглосуточного», устроив там себе лежанку и натаскав туда необходимых припасов на всякий случай, чтоб были прямо под рукой, а то мало ли что. Мясо в огромных холодильниках магазина протухло, когда отключился свет, но консервов в жестяных банках было ещё очень много. Мурчик сидел у костра и глядел на языки пламени. Огонь танцевал среди углей, чайник над ним весело шумел, и Мурчику казалось, что он всё-таки не один. Но когда над ним, в разрушенном магазине, действительно раздался чей-то голос и шаги, он сперва решил, что это ему снится. Ведь он так долго мечтал и ждал… ждал, безуспешно, безнадёжно ждал! Наконец, поверив, что это происходит с ним наяву, он вскочил и метнулся к выходу из подвала, кутаясь в свою меховую куртку. Одежду он нашёл здесь же, в магазине. Он одним прыжком преодолел три ступеньки, толкнул тяжёлую дверь и замер. Перед ним стояла… кошка. Но не настоящая, не та, какой она была прежде, а такая же изменившаяся, как он сам. Она была рыженькой, с более светлой, чем шерсть на голове, мордочкой. Она стояла, придерживая на груди синее детское пальто, чтобы оно не распахивалось. Её круглые зелёные глаза взирали на Мурчика с испугом, изумлением и восторгом. Он откашлялся, не зная, что и спросить, и наконец в замешательстве выдавил: — Как тебя зовут? Меня — Мурчик. Он понятия не имел, ответит ли она. Может ли она ответить. Может ли она вообще говорить. Но она разлепила губы и так же хрипло произнесла: — Дуся.