Многие маленькие летние тексты

Ина захлёбывалась стылой водой, изредка выныривая из омута, чтобы жадно хватать ртом живительный воздух. Тяжёлая одежда, намокнув, тянула её ко дну… если у этого чёрного омута вообще было дно. Она судорожно колотила по воде руками и ногами. Если она выплывет, то её сожгут. Если не выплывет, то… утонет. Надо было становиться не ведьмой, а русалкой, был же выбор. Сквозь мокрые волосы, облепившие лицо, она различала тёмные фигуры односельчан на берегу — мрачную толпу, готовую вилами заталкивать её обратно в омут, если она ухитрится вылезти. Ухитряться не стоило точно. Но как соблюсти баланс? Вела, предшественница Ины, предупреждала её, чтобы была осторожнее. Ха-ха. Осторожнее! Когда эти дураки и дуры сами лезли к ней в избушку с подношениями и униженно-льстивыми словами. Ах, коровушку-кормилицу змея ужалила, погибает. Ах, сынок бургомистра с дерева сорвался, спину повредил! Ах, дочка старосты разродиться не может! Пропади они все пропадом. Но сейчас пропадала она, Ина. Чтобы доказать им, что она, лечившая всё их кубло, не ведьма, а просто травознатчица, ей следовало утонуть в этом чёртовом омуте. Вот прекрасно. Староста Зорб бестолково метался по берегу, взмахивая руками. Не иначе как всё-таки вспомнил, кому обязан жизнью дочери и внука. — Тонет! Она же тонет! — долетел до Ины его надрывный вопль. Ладно, чёрт с вами… Тонет так тонет. Пора тонуть. Ина, в последний раз высунувшись из воды, набрала в грудь побольше воздуха, потом крепко зажмурилась и камнем пошла ко дну. Нате жрите. Лёгкие разрывались, грудь горела, всё тело молило о глотке живительного кислорода. Далась ей, право, эта деревенька с говорящим названием Копейка, эти людишки, чтобы ради них так мучиться. Ради того, чтобы остаться среди них. Если они с регулярностью будут откалывать такие номера, придётся всё-таки утонуть. Русалка — неплохой выбор. Но Ина не любила воду. Всё посмертие в ней сидеть? Мокро, холодно. Бр-р. То ли дело у неё в избушке: сухо, светло, по стенам связки душистых трав развешаны, печка топится, кот Мурлыка лапки поджал, спит на полосатом половике. Всякие твари Божьи лесные в окошечко заглядывают… …Чья-то крепкая рука ухватила Ину за волосы, рванула вверх, к солнцу, к свету. Она вскрикнула, забилась пойманной щукой. Судорожно распахнула глаза, чтобы увидеть мокрое лицо кузнецова сына Мохея. Этот-то чего полез, его она вроде не лечила ни разу, как и родню его. Ладно, вытащил, и хорошо. Ина обмякла в его руках, не мешая ему, впрочем, выгребать к берегу. Экий здоровенный лось. На берегу она давилась кашлем, приподнявшись на подламывающихся руках. Из носа, изо рта, с волос текло. Пакость какая. Как сквозь вату она слышала, что там орёт староста Зорб: мол, Ина, травознатчица, прошла испытание водой и ведьмою считаться не может. Ну-ну. Мохей, кузнецов сын, кашлял рядом с нею, выкручивая портки. Мог бы и разоблачиться, когда в воду лез, — ума нет и не будет. Ина исподтишка оглядела его — н-да, на что ему ум с таким хозяйством, вон как бабы пялятся. Она позволила ему поднять себя с песка, но потом отмахнулась и медленно побрела вдоль берега к лесу, провожаемая взглядами. Сочувственными, неприязненными, жалостливыми, злыми. Провалитесь вы. Ладно, хоть русалкой пока не быть, в воде не сидеть. Мысленно Ина сотворила заклятие, на целую луну лишавшее мужское население Копейки детородной силы. Вот вам, кушайте, не обляпайтесь. То-то взвоют ваши молодки. Только Мохея заклятие обошло стороной. Что-то подсказывало Ине, что в её избушку кузнецов сын ещё придёт. Может быть, даже нынче ночью.