Многие маленькие летние тексты

Иваныч бросил пить на маминых похоронах. Вернее, на поминках. Вернее, на поминках он не пил и с тех пор не пил тоже. Хотя страшно, до беспамятства, напился накануне, когда умерла кошка. Масяня. Масяня прожила двадцать два года, все ветеринары изумлялись: «Как, может, вы неправильно считали?» А чего там считать, сейчас Иванычу было под полтос, а когда мама принесла в пригоршне крошечного полосатого котёнка — Масяню, — он ещё даже не женился. Потом он женился, родил дочку Настю, развёлся и спился, но Масяня всё это время жила у мамы. К маме он в конце концов и переселился. И похоронил. Сперва Масяню, потом маму. И у той, и у другой был рак. Но маме рак не сразу диагностировали. Сперва ставили ковид. Ковид многих забрал, а мама была уже старенькая, куда ей с ковидом бороться. Надо отдать должное бывшей жене Юльке, она пришла и помогла с мамиными похоронами. Панихида в морге, кремация, поминки в столовке напротив дома, всё как полагается. Соседи собрались, друзья. Бывшие. Некоторых, Димана например, Иваныч не видел лет пятнадцать точно. Надо же, пришёл. Впрочем, его маму они все любили. Стояли, мялись, мычали что-то несуразное. Потом осторожно присаживались за столы: кутья, компот, борщ, плов, водка. Салат из огурцов «Витаминный». Всё по самым низким расценкам. Пили, закусывали. Иваныч не пил, не ел, сидел, тупо уставившись в стол. Что-то менялось в его жизни, что-то громадное наваливалось, словно под его ногами поворачивалась земля. Он остался совсем один. Сразу после похорон Юлька с Настей часто звонили ему, потом всё реже, потом — перестали. Правильно, зачем им алкаш, они развязались с ним уже давно, а сейчас просто жалко стало, как старого шелудивого бродячего пса возле «Пятёрочки» — можно покормить «Чаппи» из пакетика, а можно и пнуть. Или просто равнодушно пройти мимо. Иваныч не хотел быть таким псом. Всё, хватит. Он начал делать ремонт. Это помогало не думать о бутылке. О бездарно просранной жизни. Вообще ни о чём не думать. Благо после мамы остались деньги: она, как только поняла, что умирает — сам Иваныч тогда ещё этого не понимал, — перевела все сбербанковские вклады на свою карту, а потом — на его. А то ведь только через шесть месяцев в права наследства можно было вступать. Сделав это, мама легла в областную больницу и уже не вышла из неё. Квартира её находилась в старом бревенчатом доме, бывшем бараке, который власти всё обещали снести, но так и не снесли. На первом этаже. Половицы рассохшиеся, в кухне стены обиты клеёнкой, кафель в санузле весь покоцанный. В общем, мрак, ужас, работы — начать и кончить, слава богу. Можно было нанять каких-нибудь узбеков, но Иваныч хотел всё делать сам. Тем более что на третий трезвый день руки у него перестали трястись и в голове прояснело. Временами он, правда, выл в голос, как волк, но недолго, боялся, что соседи милицию вызовут. Но они не вызывали — стены в бывшем бараке, построенном пленными немцами сразу после войны, были толстенные. Иваныч пахал как проклятый — встал с утра и погнал. В фирме, где он числился электриком, ему дали отпуск за свой счёт. Когда он закончил с ванной комнатой и к вечеру перешёл на кухню, в кухонное окно постучали. Он распахнул створку — под окном стояла и смотрела на него какая-то старуха. Бабка в поношенном тёмно-сером пальто и стрёмной детской шапочке с помпоном. Был апрель, но вечера и ночи, мягко говоря, не жаркие. Столица Сибири, хуле. — Чего надо? — нелюбезно спросил Иваныч. — Лёш, ты меня не узнал? — тихо спросила старуха. — Я ключи от дома потеряла. У Иваныча сердце захолонуло так, что не вздохнуть. Он стоял и тупо пялился на старуху. Бог знает, что ему примерещилось, но он наконец понял, что это не мама, понял, кто это, и опять офигел. Татьяна, бывшая жена дядьки Петра, с которой тот сто лет назад расплевался, как собственная жена Иваныча расплевалась с ним. И всё по той же причине — Татьяна бухала как не в себя. И вот теперь она стояла у него под окном, вся чёрная, сморщенная, будто гриб сморчок, в болтавшемся на ней пальто, и что-то лопотала про ключи. Какие ключи? Как она вообще его нашла? — Я знаю, что твоя мама умерла, кто-то говорил, — прошелестела она, робко, по-собачьи взирая на него. Город — миллионник, а все всё про всех знают, как в деревне, ёлы-палы. — Щас открою, — буркнул Иваныч и пошлёпал в подъезд. Домофон у него не фурычил. Он усадил Татьяну на табурет, налил чаю, нарезал колбасы и хлеба. Себе он ничего не варил, перебивался «дошиком», сосисками и пельменями. Те как раз закончились, надо было снова идти в магазин, но Иваныч не хотел отрываться от работы, а вот же, пришлось. Татьяна ела мало, отщипывала по кусочку, клевала как птица и всё время искательно поглядывала на него. — И телефон я тоже потеряла, — прошептала она, снимая шапку: волосы у неё были седыми и торчали неопрятными клочьями. Баба Яга, и только. А ведь она была старше Иваныча всего лет на десять — и шестидесяти ещё нет. Иваныч глубоко вздохнул, взял свой мобильник и принялся отыскивать Варькин номер. Варька была дочкой дядьки Петра и Татьяны, разбитной девахой-нефоркой с двумя детьми, прижитыми от таких же нефоров, сейчас она жила со следующим. Работала в ГУМе, и даже не просто продавцом, а целым завотделом. Не дура, значит. Самому дядьке Петру не было смысла звонить — пошлёт. И то, кто ему теперь Татьяна? Никто. Зато Варьке она приходилась матерью. Мамой. Последний раз он видел её и дядьку Петра на похоронах. — Привет, — сказал он в трубку без предисловий, услыхав Варькин голос. — Твоя мама ключи потеряла, сидит у меня. — А нахера ты её впустил, алкашку? — тоже без предисловий и почти без паузы зло осведомилась Варька. — Гони её, она же небось синяя вся, как всегда. Татьяна съёжилась на стуле, она явно всё слышала, и Иваныч вышел в коридор. — Куда гнать-то? — зашипел он. — Холодно, не лето. Сама не гони. У тебя запасные ключи от её хаты есть? — Ну есть, — пробурчала Варька. — Но я не приеду, Лёх. Сам с ней вошкайся, раз ты такой… дурак, что её впустил. Иванычу показалось, что сперва она хотела сказать: «Ты такой же». — Яндекс-доставка, — устало буркнул он. — Чего? — не поняла она. — Того, — гаркнул Иваныч. — Ключи с курьером передай, я её домой отвезу. Мобилу она тоже потеряла. — Айфон ей восьмидесятый купи, если ты такой жалостливый, — ехидно посоветовала Варька, и Иваныч стиснул зубы. В висках у него стучало, и казалось, что внутри головы, между ушами, натянута склизкая студенистая верёвка. Выпить хотелось невыносимо. — Жду. Ключи, — почти по слогам процедил он. — Курьера могу оплатить, если ты не можешь. Варька фыркнула и бросила трубку. Курьер — молодой пацан на модном электросамокате — прибыл минут через сорок. Платить ему не пришлось. Он отдал Иванычу маленький ключ на блестящем кольце с брелоком и отсалютовал. Татьяна всё это время продолжала сидеть на табурете, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. «И вот они на крюках легонько покачиваются, тихонько звенят», — вспомнилось Иванычу, и его опять передёрнуло. Она больше ни слова не произнесла. Иваныч тоже молчал, но, получив ключ, бодро выпалил: — Всё. Можно ехать. Я вас… тебя… отвезу на такси. И это… — он взглянул на кухонную полку, где сиротливо лежал немой мамин «Самсунг». — По дороге заедем в МТС, симку купим, я номера забью кое-какие. Чтобы хоть звонить можно было. Татьяна заторможенно кивнула, он не понял, поняла ли она. Вернулся он поздно, так поздно, что продолжать работу уже не было смысла. Купил симку, поставил в «Самсунг», забил номера — Варькин и свой. Какие ещё нужны Татьяне, он не знал. Она сидела в машине безмолвная, как тень, маленькая и плоская. Он довёл её до квартиры, отпер дверь, положил на полку у двери ключ и мобильник. Неловко попрощался, захлопнул дверь — замок защёлкнулся автоматически — и загремел вниз по лестнице. Как он успел заметить, квартирка казалась чистой, но какой-то нежилой и затхлой. Его мобильник зазвонил, и он обречённо решил, что это Татьяна, но это оказалась Варька. — Отвёз? — спросила она каким-то насморочным гундосым голосом. Ревела, что ли? — Отвёз, — буркнул Иваныч и добавил, не удержавшись: — Слушай, она не пьяная и не похоже, что вообще пьёт. Но она… убитая совсем. Ты бы это… съездила бы к ней. — Ты знаешь, сколько мы от неё натерпелись?! — немедля взвилась Варька. Он представлял, но тоже взвился: — Это же твоя мать! Мать! — с силой повторил он. Варька явно проглотила какую-то готовую вырваться гадость — слава богу, хотя бы соображала, с кем говорит, — и вместо этого ехидно проворчала: — Ты как Мордаунт какой-то. Моя мать, моя мать… Иваныч понятия не имел, кто такой этот самый Мордаунт. — Так ты поедешь? — настойчиво спросил он. — Ей, мне кажется, в больницу бы. Варька долго молчала, потом выдавила: «Съезжу» — и отключилась. Иваныч сел на табуретку и почесал маковку. Рассеянно посмотрел в окно. Там чернела глухая сибирская ночь. Дубак. Но скоро майские праздники, а потом и лето. — Надо кошчонку, что ли, какую-нибудь подобрать, — вслух проговорил он. Точно. Он подберёт котёнка. Бегают же они по улицам. Голодные, холодные, блохастые. Не Масяню — ту уже не вернёшь, как и маму, — но Мурку, например. Или нет. Маркизу. Или Маркиза. Или Мордаунта. Хорошее имя, для кота подходящее. Кто подвернётся.