Многие маленькие летние тексты

Сашка всегда считала, что в библиотеках работают одни только старые, покрытые пылью грымзы. И сейчас, когда она сама стала работать именно в библиотеке, она в этом убедилась. Молодые грымзы здесь тоже были, целых две, но всё равно старше Сашки лет на десять. Они требовали звать себя по имени-отчеству и так же складывали рот куриной жопкой, как и старые. И в телефонах не смели сидеть, и сами цыкали на Сашку, но она-то видела, что, когда те спускаются в книгохранилище, копаются там не в книжках, а в соцсетях. Вообще это был какой-то концлагерь. Так Сашка и заявила директрисе, когда та в очередной раз сделала ей замечание за телефон: — У вас тут концлагерь какой-то! Директриса сняла очки, постучала дужкой по столу и ответила неожиданно едко: — В администрации президента вам бы тоже не разрешили сидеть в телефоне во время рабочего процесса. Ха, подумаешь, нашлась администрация президента! — Мне положено пятнадцать минут перерыва в час, потому что я работаю на компьютере! — упорствовала Сашка, успевшая изучить трудовой кодекс, хотя это было до невыносимости нудно. Но с волками жить — по-волчьи выть. — Смените вид деятельности на пятнадцать минут. Пыль, например, в хранилище можно вытереть. И нужно. А не бездельничать, — парировала директриса, и Сашка вдруг поняла, что не первая ведёт этот бессмысленный диалог. Бессмысленный и беспощадный, как русский бунт. Интересно, куда делась та, что посмела протестовать до неё? Уволилась, куда-куда. Остались самые бессловесные. Терпилы. На самом деле Сашке в библиотеке даже нравилось. Точнее, ей нравились книги. И нравилось рассказывать про книги детям, которых приводили учителя на мероприятия. Дети сперва скучали и колотили ногами по ножкам впереди стоящих стульев, но потом притихали и слушали. Потому что Сашка умела выискивать в книгах интересное. То, что цепляло её саму. Сашка обнаружила ещё, что ей нравится контачить с людьми и помогать им. Не с грымзами, а именно с читателями, молодыми, старыми, всякими. Это было как соцсеть, только живьём, даже без хейта и с лайками. Люди были очень разные, некоторые совсем ебобо, но ведь и в сети так же. Когда мать привела Сашку в эту библиотеку устраиваться, она с гордостью сообщила директрисе, мол, дочка любит читать. И покосилась на Сашку испуганно, будто ожидала, что та сейчас оскалится с привычным уже: «Какая я тебе дочка, я приёмная». Но Сашка промолчала. Ей действительно нужны были свои деньги наконец. Квасом торговать не хотелось, а куда ей ещё после школы, если она не смогла поступить и уехать. Зачем уезжать — чтобы в другом городе квасом торговать, что ли? А так — год перебиться, на следующий поступить и тогда уже уехать. Хоть общагу дадут. Всё это мать наверняка изложила директрисе за прикрытой дверью кабинета, пока Сашка отиралась в коридоре под изучающими взорами грымз и делала вид, будто ей похрен, что её выставили и дверь прикрыли. Чтобы рассказать, что девочке надо поработать до поступления и что девочка приёмная. Последний ход объективно был беспроигрышным, потому что «ребёнок находится в трудной жизненной ситуации», как выражалась школьная психологиня. В кабинете у психологини Сашка привыкла замыкаться и каменно молчать, как бы та ни пыталась сюсюкать и делать вид, будто Сашку понимает. Да уж, конечно, понимает она! Сашка и сама себя не понимала. Насчёт того, что она приёмная, её просветили во дворе. Сначала она не верила, плакала, пыталась расспрашивать мать, тогда-то и увидев её испуганные глаза, фальшивые протесты. Ей стало казаться, что она смутно помнит длинный ряд аккуратно застеленных кроваток, свои вымазанные зелёнкой коленки. Или это был детсад или больница? Сашка не знала. Мать отмалчивалась или переводила разговор на другое. Её хотелось встряхнуть, ударить, сделать больно, хотя бы словом. — Я тебя ненавижу! — кричала Сашка ей в лицо, в эти испуганные глаза, и мать начинала плакать. Тогда к ней хотелось прижаться и заплакать вместе с нею. Но Сашка хлопала дверью и убегала на улицу. Зачем мать её взяла? Зачем вообще берут из детдома чужих детей? Чтобы не было одиноко? Ну так можно же котёнка взять или щенка. Хомячка, блядь. Сашка даже мысленно перестала говорить «мама» или «мамочка». Только «мать». Твою мать. Когда та женщина пришла, Сашка как раз сидела на абонементе, проверяла формуляры, рисовала в дневнике дневную норму показателей. Вот тоже занятие! Ну да ладно, от показателей же зависела зарплата, об этом её в первый же рабочий день просветили. И тут пришла эта тётка, огромная, как дирижабль. Сашка сперва решила, что она просто толстая. Но потом поняла, что тётка глубоко беременна. Номер формуляра пятьсот пятьдесят, козырный, Елена Викторовна Купченко. Та сказала: — Девушка, подберите мне книги, чтобы в роддоме лежать. — Подумала и добавила: — Пожалуйста. Вежливая. Голос у неё был красивый, глубокий, с хрипотцой, как у певицы, а глаза — в сеточке морщин. Сашка украдкой глянула на формуляр — тётке было тридцать два. Фигасе, а выглядит на все сорок. Про всякие там роды-хуёды и оставляемых потом в роддомах детей Сашка старалась не думать. Никогда. — Вам дамские романы или детективы? — осведомилась она, вставая с места, чтобы пойти в фонд и порыться на полках. Вообще у неё были отложены три книги Дины Рубиной для постоянной читательницы, старушки Серафимы Николаевны, но она могла отдать их и этой… роженице, а Серафиме Николаевне подобрать что-нибудь другое. Ту же Вильмонт, например. Но Елена Викторовна её удивила. — Мне что-нибудь про природу, — решительно заявила она. — Про животных. Даррелла, например, или Хэрриота. Фигасе, снова подумала Сашка. Она нашла на стеллаже две книги Даррелла, одну Хэрриота, добавила Гржимека и повернулась к кафедре, но тут увидела, что тётка держится за живот. А потом — что лицо у неё совершенно белое и в испарине. А волосы на висках даже намокли от пота. Сердце у Сашки ухнуло в пятки. — Вам плохо? — пролепетала она, машинально сунув книги на ближайшую полку. — Началось… — прохрипела Елена Викторовна, поднимая на неё неописуемый взгляд. — Не бойтесь, девушка, — добавила она, заметив, что Сашка остолбенела. — «Скорую» мне только вызовите. Сашка метнулась к телефону, а потом — к директрисе. Дальше началась невнятная заполошная суета. Набежали грымзы, которым тётка пыталась объяснить, что ребёнок у неё уже четвёртый, что она всё контролирует и родит не прямо сейчас. «Четвёртый, какой пиздец, куда их, солить, что ли», — лихорадочно думала Сашка, испуганно выглядывая из-за стеллажа. Тётке налили воды из чайника, попытались усадить в кресло, но она, потеряв терпение, рявкнула: — Не могу я сесть, я ему шею сверну! Тогда грымзы снова ринулись к телефону, поторопить «скорую», а та всё не ехала, не ехала, не ехала, одно название, что «скорая», тут не только родить, но и помереть можно! Тётка расхаживала туда-сюда по выцветшей ковровой дорожке между стеллажами, осторожно придерживая живот, а потом вдруг спросила Сашку, воткнувшись в неё измученным взглядом: — Девушка, может быть, у вас сигареты есть? Палево. Сашка кивнула. Сигареты были. Кто-то из грымз или директриса охнул, когда Сашка вытащила пачку из сумочки. — Здесь нельзя! — вякнула директриса, брезгливо поморщившись. Было ясно, что тётка пала в её глазах ниже плинтуса, как и Сашка. — Я на улице, — отрезала тётка и двинулась к выходу на крыльцо. Сашка — за ней. Та вроде как совсем не удивилась. Тётка — Елена Викторовна — курила молча, иногда сжимая зубы в мучительной судороге. Сашка и сама вся сжималась. — Можно, я спрошу, — вдруг выпалила она, — а вот что делать, если… — она запнулась, но всё-таки договорила: — если мать не родная, а приёмная? Елена Викторовна посмотрела на неё воспалёнными, запавшими глазами. — Как что делать? — помолчав, ответила она наконец. — Радоваться. — Что? — охнула Сашка. — Ну потому что у такого человека сразу две мамы, — сказала Елена Викторовна. — Первая — где-то же есть, она девять месяцев носила, рожала. А вторая просто полюбила и взяла. Просто. Вообще всё просто. На повороте с соседней улицы истошно завыла сирена «скорой». Елена Викторовна вдруг взяла Сашку за руку ледяными пальцами, и та, обмерев, подумала, что сейчас услышит что-то самое важное. — Прости их, — прошептала она. «Скорая» подкатила, выскочила врачиха в халате и какой-то мужик без халата, наверное, фельдшер или водила, — с носилками. Снова началась суматоха, пока Елену Викторовну укладывали на носилки. Только когда «скорая» скрылась из виду, Сашка спохватилась, что Даррелл, Хэрриет и Гржимек так и остались лежать на полке. Но ведь она могла и сама отнести их в роддом.