Елена
12 декабря 2025 г., 19:11
Примечания:
Я не планировала писать продолжение, но спустя 3 с половиной года, что-то щелкнуло. По правде сказать, я боялась. Боялась не справиться с тем, на что замахнулась. Но теперь эта история о роли значимой женщины в становлении личности – полная.
международная психологическая конференция
– I don’t understand. Do you speak English? Мужчина, стоящий напротив, растерянно моргал и продолжал бормотать что-то на французском, активно жестикулируя, будто это поможет мне его понять. Я тяжело вздохнула. После многочасового рейса Москва – Стамбул – Париж хотелось скорее добраться до своего номера в гостинице, а не безуспешно просить о помощи человека, с которым вас разделяет языковой барьер. – Черт, ну не понимаю я, что ты там бубнишь, – пальцы слегка сжали переносицу, – okay, придется доставать переводчик, – я пыталась нащупать мобильный телефон в сумке. – Русский? Je немного понимать русский! – радостно закивал головой мужчина. Я медленно подняла взгляд и удивленно вскинула брови. – Надо же, а ещё говорят, что английский – международный язык, – рука вытащила из кармана свернутый лист бумаги, – мне нужно доехать сюда.***
Если длительное пребывание в туфлях на шпильке – это смерть, то первое касание ступней о мягкий ковролин моего ’полулюкс’а – это воскрешение. Я села в глубокое кожаное кресло и, разминая мышцы ног, кинула укоризненный взгляд на кислотно-зеленый багаж, скромно стоящий около входной двери. «Цвет, конечно, кричащий», – пронеслось у меня в голове, – «Нельзя было доверять покупку моего командировочного чемодана бывшему мужу. Вернусь в Москву – приобрету новый». Я мягко опустилась на кровать, чувствуя, как тело постепенно расслабляется. Под тяжестью усталости всё раздражение минувшего дня словно растворилось в мягкой ткани простыни. Однако, стоило на несколько секунд прикрыть глаза, телефон, лежащий на тумбочке, противно завибрировал. Слегка приподняв голову, на экране я увидела уведомление, от которого кровь сразу же похолодела: Алексей. Имя, что ещё недавно растекалось внутри потоком теплого воздуха, теперь вызывало только опустошение. Три коротких сообщения, одно за другим. «Когда ты вернешь документы? «Я нашел чеки на мебель, можем поделить пополам.» «Нам всё равно придётся поговорить, Лена.» Я уронила телефон на кровать. Несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, позволяя мыслям о прошлом взять контроль. Звенящая тишина гостиничного номера казалась плотной и вязкой, как воздух после сильной грозы. Включив на устройстве беззвучный режим, я поднялась с постели и сосредоточилась на том, что сейчас действительно имело значение, – международной психологической конференции, ради которой я и прилетела в Париж. Но стоило сделать несколько шагов к столу, словно зацепившись за тепло воспоминания, неожиданно для самой себя, перед глазами мелькнула Виктория. Она тогда сидела напротив меня в преподавательской, делая очередные исправления в своей статье и утопая в стопках книг, как в крепостной стене. Девушка щурилась, пытаясь сформулировать мысль, и когда её взгляд на секунду встретился с моим, смутилась, спрятав улыбку в чашку чая. «Извините, Елена Геннадьевна… я просто хочу, чтобы получилось хорошо». Эта фраза тогда отозвалась чем-то болезненно нежным. В ее старательности было нечто трогательное – детское. Но одновременно, я разглядела в ней взросление: упрямую внимательность, ту уверенность, которая проступала в речи, когда она находила нужные слова. Я помню, как в тот момент вдруг впервые подумала о ней иначе – чуть глубже, чем позволяла себе раньше. И испугалась этого больше, чем готова была признать. Я подошла к широкому панорамному окну и открыла одну из створок, вдыхая полной грудью прохладный парижский воздух. Город шумел где-то внизу, словно напоминая, что жизнь все еще продолжается. За спиной раздалось шуршание, будто чьи-то шаги, а на плече – чёткое ощущение физического прикосновения. Я резко развернулась. Но комната была пуста. Порой, тело дольше привыкает к одиночеству. Словно психика всё ещё подаёт сигналы в пустоту, ожидая, что кто-то ответит. Но здесь никто не мог. Я закрыла воспоминание о своей бывшей аспирантке. Сейчас оно было лишним. Слегка тряхнув головой, я вынула из чемодана бумаги и разложила их на столе. Выступление было доведено до автоматизма, однако, я поймала себя на том, что перечитываю речь снова и снова, будто пытаясь найти в словах другой смысл. Периферическим зрением я заметила, как экран смартфона вновь загорелся. Если бы меня не назначили координатором секции российских специалистов, сегодня я не обратила бы внимания на телефон вновь. Сообщение от организаторов конференции требовало ответа. План выступлений спикеров разных стран, – я пробежалась глазами по фамилиям, отметив, что знаю добрую половину из них. Наконец, я отложила папку в сторону и с силой потерла глаза. Пустота, которая ещё недавно висела над комнатой словно туча, чуть ослабла и не давила с прежней силой. Завтрашний день обещал суету и неожиданные встречи, но сейчас была ночь, и рефлексия должна уступить место сну. Не спеша я отошла к кровати. Завтра будет тяжёлый день, полный чужих лиц и профессионального напряжения. Но где-то на его периферии маячили и другие обещания: прохлада парижского утра и упрямая мысль о том, что даже в самой строгой командировке должно найтись место для одного нерабочего впечатления. Хотя бы для того, чтобы потом было что вспомнить, кроме слайдов и дискуссий.***
Первый луч парижского солнца несмело пробился сквозь щель между шторами и упал прямо на веки. Я зажмурилась, уткнувшись лицом в подушку. На тумбочке тикали электронные часы. 7:47. Тело, измученное сменой часовых поясов, выпрашивало ещё пять минут, но разум уже проснулся и начал безжалостно напоминать о том, чем чревата утренняя лень. Я с неохотой села, запустив пальцы в волосы. Номер, казавшийся вчера вечером таким пугающе пустым, на утро стал просто комнатой. Глоток крепкого горячего эспрессо будто избавил голову от ненужных мыслей, напомнил кто я, и зачем. В окне я наблюдала неспешное пробуждение города: на улицах стали появляться группы туристов, раздавался гул автомобилей, из открывшихся пекарен доносился ароматный запах свежей выпечки. На стуле аккуратно лежал строгий официальный наряд – броня, за которую можно было спрятаться, – темно-коричневое длинное платье и бирюзовый жакет. Шелк мягко скользил по коже. Я поправила складки на талии, как вдруг, мой собственный взгляд в отражении на секунду стал чужим. «Ты прекрасно выглядишь для своих лет», – сказал Алексей в день нашей последней совместной фотосессии. Не комплимент, а нелепая попытка демонстрации чувств, которых давно уже нет. Оценка чего-то неодушевленного. Сейчас же, я ловила себя на том, что проверяла – а не появились ли за эти месяцы стресса новые морщины, не проступила ли усталость? И тут же злилась на себя. Я резко отвела глаза, к горлу подкатил ком ядовитого раздражения. Моя ценность больше не должна была проходить чью-то стороннюю экспертизу. Делая завершающий штрих подводкой, в зеркале ванной я наконец разглядела не замученную жизнью женщину, а профессионала, кандидата психологических наук, которого сегодня и жаждут видеть на мероприятии. Только глаза выдавали легкую тревогу. Ту, которую я называю ненавистным «предстартовым мандражом». Автобус до конференц-центра отправлялся через 20 минут. Бросив в сумку все, что пригодится мне сегодня, я поспешила к выходу. Прямо перед дверью, уже сжав в пальцах холодную ручку, я на мгновение застыла. Старая брачная привычка: оглянуться и проверить, ничего ли он не забыл, готов ли он сам. Глупая, мёртвая рутина. От неё нужно избавляться, как и от чемодана этого уродливого цвета. Прошлой ночью я осознанно отогнала образ Виктории. Сейчас, в последнюю секунду спокойствия, я позволила ему вернуться. Не в деталях, а в ощущениях: то тепло от искреннего застенчивого взгляда смешанное с острым уколом запретного любопытства. С ужасом для себя, я признала, как внутри меня что-то слабо вспыхнуло. Я резко дернула ручку и вышла в коридор. Шаги моих каблуков по гранитному полу гостиницы отдавались гулким эхом. Я сделала глубокий вдох и направилась к лифту, оставляя за спиной одинокий номер и навязчивые тени мыслей.***
Холл уже бурлил: из каждого угла доносились оживленные разговоры на десятке разных языков, запах кофе и легкой нервозности – всё это сливалось в один непрерывный гул делового утра. Я автоматически поправила перекрутившийся бейдж на лацкане жакета, и машинально дернулась, почувствовав чью-то руку на своем плече. – Я, конечно, слышал, что мир тесен, но не думал, что настолько. Извини, наверное, это было не очень профессионально с моей стороны, – увидев, как я сделала пару шагов назад, добавил Слава. Передо мной стоял худощавый мужчина в потертом твидом пиджаке, с очками в тонкой оправе и той же скептической ухмылкой, что кривила его губы еще на парах по нейрофизиологии. Вячеслав Филиппов. Один из главных спорщиков нашего курса, который всегда знал, что теория преподавателя – ерунда, а его идеи недооценены. – Слава, – кивнула я, пытаясь выдавить на лице улыбку. Плечи немного напряглись. – Тоже на конференцию? – он бросил укоризненный взгляд на мой бейдж. – Ммм, кандидат наук. Не удивлен, что твой красный диплом служит не только подставкой для кружки. В его тоне была та самая подковырка, которую я терпеть не могла. Не прямая злоба, а зависть, прикрытая самодовольством. Но опускаться до его уровня было ошибкой. – Мое упорство привело меня туда, где я сейчас. А ты чем занимался после защиты? – спросила я, скорее из вежливости, а не из желания поддерживать диалог. – Я уехал в Израиль. Открыл свое небольшое агентство по подбору психологов. Веду частную практику. Клиенты есть, хватает. А главное, не обременен государственной бюрократией. В моменте, он напомнил мне напыщенного индюка, и я еле сдержала смех. – Здорово, у всех свой путь, – сказала я, уже поворачиваясь к выходу, – мне пора, наверное, автобус уже ждет. – Да-да, беги, – согласился мужчина, и его улыбка стала еще шире и фальшивее, – тебе наверняка нужно успеть занять место в первых рядах. Небось и выступление запланировано? Эталонное, как всегда. Последняя фраза прозвучала как диагноз: «ты скучная, предсказуемая и из кожи вон лезешь, чтобы казаться хорошей». Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. – В отличие от некоторых, я делаю свою работу, а не ищу, кого бы подколоть, – сорвалось у меня, и я тут же пожалела. Стоило приберечь внутренние ресурсы, впереди целый день.***
Я вышла из холла чуть быстрее, чем следовало. Легкое раздражение все еще дрожало под кожей. На улице уже ждал автобус, и я поднялась по ступенькам, машинально улыбнувшись водителю. Места у окна были почти свободны – я выбрала одно из них, опустила сумку на соседнее кресло и на секунду просто выдохнула. – Елена Геннадьевна! – знакомый голос заставил меня повернуться, – прошу прощения, здесь не занято? – он опустил взгляд на место рядом со мной. Андрей Петрович, наш молодой преподаватель из университета. Всегда аккуратный, рассеянно-добродушный. Я не чувствовала от него негатива, потому кивнула и переместила сумку на колени. – Хотел уточнить: Вы же координируете сегодня секцию? Нам сказали подойти к Вам перед началом. – Да, подойдите за двадцать минут. Я буду в зале заранее, – ответила я. – Отлично, тогда не смею больше отвлекать, – он чуть улыбнулся и погрузился в свои документы. Я повернулась к окну. Париж медленно проплывал за стеклом: беленые фасады, спешащие пешеходы, утренний свет, который ложился на город ровно, без излишней сентиментальности. И вдруг напряжение, оставшееся после неприятного диалога, слегка отпустило. Как будто движение автобуса смыло его с плеч. Мысленно я повторяла тезисы вступительного слова для своей секции. Но вместе с этим, глубоко в подсознании, проплывали обрывки – неловкое переминание с ноги на ногу, восхищенные глаза, красный диплом в ее руках…***
Конференц-центр встретил нас стерильным блеском стекла и стали. Просторное фойе с высокими потолками было залито светом. Повсюду стойки регистрации, указатели, экраны с расписанием. Звук голосов усиливался, отражаясь от глянцевых поверхностей. Около стойки моей секции уже суетились волонтеры, – молодые, энергичные, – раскладывая программы, проверяя микрофоны. – Елена Геннадьевна, здравствуйте! Вот и Вы! Прекрасно выглядите, – ко мне подошла Мишель, она занималась регистрацией спикеров и помощью в организационной работе. Её искренний энтузиазм на секунду согрел. – Спасибо, Мишель, – я слабо улыбнулась, – всё готово? Списки выступающих? – Да, конечно, у нас все отлично. Я слышала краем уха, что у французской секции какие-то проблемы, один из профессоров не смог приехать, ищут замену в срочном порядке. – Надеюсь, у них все сложится хорошо, – бросила я через плечо, не отрывая взгляда от списка прибывших спикеров, – пока у меня осталось 30 минут до начала, покажи мне, пожалуйста, где здесь можно взять кофе.***
Наконец, проглотив на ходу бутерброд и запив его глотком обжигающего американо, я направилась в зал проведения конференции. На мгновение, у меня пропал дар речи: огромный, словно хрустальный, амфитеатр, спускающийся к сцене, в центре которой располагалась кафедра для выступлений, а по бокам мощные колонки. Техники настраивали проектор, на экране – заставка конференции, стилизованное изображение мозга, оплетенное символами разных стран. Я заняла место в президиуме, что располагался в отдельно стоящей ложе, и положила перед собой записную книжку. Рядом уже собирались остальные модераторы, короткий обмен фразами с которыми, окончательно погрузил меня в профессиональное русло. Я наблюдала, как зал медленно наполняется. Легкий гул голосов, скрип кресел, вспышки экранов телефонов. Моя собственная тревога ушла вглубь, превратилась в холодную концентрацию. Вряд-ли что-то теперь могло выбить меня из этого состояния. Наша секция, посвященная кросс-культурным аспектам когнитивных исследований, была лишь через 4 часа, после небольшого перерыва. Я слегка постучала пальцем по микрофону – сухой щелчок в колонках. Идеально. – Коллеги, у нас небольшое изменение в порядке выступлений, – по левую руку раздался голос Изабель Лурье – координатора французской секции. – Я слышала, что у вас случилась весьма неприятная ситуация. Нашли замену? – со стола я взяла ручку, приготовившись отмечать изменения в блокноте. – Да, перед кофе-брейком, в слот профессора Жана с докладом на смежную тему выступит молодая исследователь из нашего Пантеон-Сорбонны. Она зарегистрирована как слушатель, но согласилась помочь. – Она? – переспросила я автоматически, как вдруг, дышать стало тяжелее, словно воздух в легких стал густым. – Виктория Новикова. Тоже, кстати, из Москвы. Не знаешь такую? – уточнила Изабель, вероятно, заметив мое секундное замешательство. Время остановилось. Звуки зала отступили, превратившись в глухой равномерный гул. Я почувствовала, как пальцы, сжимающие ручку, похолодели. Перед глазами, как слайд-шоу, возникали образы: запах пионовидных роз, дрожь в ее плечах, когда она сдерживала рыдания, и твердый, прямой взгляд в день вручения дипломов. – Лена…? – С Лурье меня будто разделяло толстое стекло. – Прости, не выспалась сегодня. Может и пересекались где-то, но лично не знакомы, – отказавшись от полной лжи, но и не раскрывая всю правду, выпалила я, – хорошо, что заполнили слот. То есть, ее выступление в 12:30? – Да. Я откинулась на спинку кресла, спрятав предательски влажные ладони под стол. Мысль билась внутри как птица о стекло. Она не просто слушает. Она выйдет на сцену. Мою сцену. Но уже не как моя студентка.***
Начало конференции прошло в каком-то сюрреалистическом вакууме. От лица российской секции, я произнесла пару вступительных слов. Делала всё автоматически, в то время как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Но я не стояла бы здесь, если бы не умела перенаправлять эмоции в нужное русло. Даже если они перетягивают на себя все внимание. Украдкой, я все равно сканировала первые ряды. И нашла её. Она сидела не в общем зале, а в стороне, около выхода за кулисы. На коленях у неё был открыт ноутбук, она что-то быстро правила, ее лицо было сосредоточенно и спокойно. Виктория выглядела… своей. Абсолютно своей в этом мире умных лиц и сложных терминов. Иначе, чем в моей памяти. В ней не было и тени той девочки, которая прятала улыбку в чашке чая. Это была коллега, готовящаяся к рабочему выступлению. Она подняла голову, и её глаза скользнули по залу. Прошлись по сцене и остановились на мне. Наша взгляды встретились на долю секунды – ровно столько, чтобы пространство между нами сжалось, а шум вокруг исчез. Она не улыбнулась. Не кивнула. Не сделала ни одного жеста, который можно было бы истолковать как приветствие. Она просто смотрела. Смотрела так, будто видела не мою показную оболочку, а меня настоящую. И в этой короткой секунде, я почувствовала, как внутри что-то болезненно сместилось. На сцену поднялся первый спикер. Это движение вернуло меня в тело, и я спустилась на своё место. Мой пульс постепенно выровнялся, но ладони всё ещё оставались холодными.***
Прослушав коллег из Финляндии, я отметила для себя пару занятных вещей. Перелистывая исписанную страницу в записной книжке, со сцены я услышала голос Изабель: – В связи с экстренной заменой, сейчас свой доклад представит молодой, но перспективный исследователь нашего университета Пантеон-Сорбонны – Виктория Новикова. Я подняла чуть сощуренный взгляд и слегка наклонила голову, будто делаю пометку, чтобы скрыть внезапный прилив жара к лицу. Она уверенно шагнула на сцену. Девушка подошла к кафедре, поправила микрофон, окинула зал взглядом. Её осанка и собранность говорили о компетентности, которой не учат в учебниках, которую можно только заработать. Ее голос звучал ниже, спокойнее, а академический английский совершенно без акцента, что я слышала раньше. Виктория не цеплялась за текст, не заглядывала в него каждые две секунды, как делала когда-то на семинарах. Размышления и речь шли в ее голове параллельными процессами. Предложения были выверены, логичны, полны свежих данных и смелых выводов. Она ссылалась на современных авторов, на свои исследования. Я сидела и смотрела. И чувствовала, как что-то во мне рушится. Передо мной была не та Виктория, которую я знала. Это была новая девушка, выкованная расстоянием, болью и той самой наукой, которой я её когда-то учила. Казалось, она больше не нуждалась в моем одобрении. Она не искала моего взгляда. И эта мысль вдруг жутко кольнула куда-то в область груди. В тот момент я поняла самую страшную вещь: я гордилась. И это чувство гордости было отравлено болью потери. Я смотрела на нее и понимала, что утратила то место, которое когда-то занимала в ее жизни. Я теряла ту, чьи слёзы когда-то смахнула тыльной стороной ладони. Ту, в чьих глазах я читала восхищение и растерянность. Но когда она сказала фразу: – …и в своей работе я всерьез задумалась о том, как отношение наставника формирует когнитивную мотивацию молодого специалиста…, – я непроизвольно подняла взгляд. Ее глаза скользнули по залу и на долю секунды остановились на мне. И я увидела в этом взгляде что-то очень личное – признание. И безмолвную благодарность. Аплодисменты, когда она закончила, были искренними и громкими. Виктория уважительно кивнула, собрала бумаги и сошла со сцены так же уверенно, как вошла на нее. Зазвучала ненавязчивая мелодия, объявляющая о начале кофе-брейка. В шуме, я различила голос Изабель: – Вот такие у нас в Сорбонне умные молодые исследователи, – она улыбалась, снимая и протирая очки, – скажи, вы, все-таки, знакомы? Я медленно перевела на нее взгляд. Но стоило мне раскрыть рот, как она по-дружески похлопала меня по плечу: – Хорошего перерыва. Увидимся через час, будет интересно послушать, чем удивят спикеры вашей секции. Мои руки лежали на столе. Я разжала пальцы и увидела на ладони следы от ногтей – четыре ровных, бледно-красных полумесяца. Я не помнила, чтобы сжимала кулаки.***
Я вышла из зала чуть позже остальных – будто собирала бумаги, но на самом деле, просто пыталась прийти в себя. В коридоре было шумно, все что-то громко обсуждали, обменивались впечатлениями от докладов, смеялись. Мне казалось, что этот гул нарастает, давит, и внезапно поняла: дышать здесь невозможно. Я направилась к выходу. На террасе, во внутреннем дворе здания, располагались небольшие столики, за которыми можно было выпить кофе. Я держала бумажный стаканчик, когда заметила, как ветер стал подхватывать лежащие на земле листья и ощутила, как на голову упала первая капля воды. А затем еще одна. Люди начали собираться под навесами, пытаясь спрятаться от стихии. Я последовала их примеру и оказалась зажатой в небольшой группе участников под узким козырьком, спасавшим от потока воды. Кофе в моей руке дрогнул, обжигая пальцы. Я отступила на шаг, стараясь отойти подальше от чужих разговоров, и спиной наткнулась на чью-то руку. – Осторожнее. Голос прозвучал прямо над моим ухом. Строгий, но я уловила в нем мягкость. И что-то ещё. До боли знакомое. Я резко обернулась. Виктория стояла в полушаге и держала такой же стаканчик. Мы оказались в углу, под самым краем козырька, отгороженные от остальных шумом проливного дождя. Ни одна из нас не решалась вымолвить ни слова. Наконец, сделав глоток, девушка искренне улыбнулась и спросила: – Как Вам моё выступление? – Твоя речь… — я попыталась найти профессиональные слова, но нашла только простые, – она была блестящей. Правда. В ее глазах было что-то живое, даже в ту серую дождливую минуту. В них что-то дрогнуло. И это была не радость похвалы. – Спасибо, – сказала она кратко, отводя взгляд в сторону, – я видела, что Вы были в зале, – сказала она почти неразборчиво, – это придало мне уверенности. Моя грудь будто на секунду сжалась. – Ты не нуждалась в моем одобрении, Виктория. Ты прекрасно справилась сама. Она выдохнула, чуть дрогнув. – Это не совсем так. Я посмотрела на неё внимательнее. В мокром свете она казалась старше. Или, может, это я впервые позволила себе увидеть её не как студентку. Дождь усилился, брызги начали долетать до наших ног. Я машинально сделала шаг назад, и она – шаг вперёд, под более надежную часть навеса. Теперь между нами оставалось не больше полуметра. – Зачем ты согласилась выступать? – спросила я, наконец задав вопрос, который жёг меня изнутри все эти минуты, – ты же знала, что я здесь. Она подняла на меня глаза. В них не было притворства. – Чтобы Вы знали, – сказала она твердо, – что я не сбежала. Я уехала. И я состоялась. Не благодаря. И не вопреки. И кажется, я только сейчас начинаю понимать Вашу метафору: рассвет – это не конечная цель, Елена Геннадьевна. Это состояние. И он не наступает раз и навсегда. Иногда нужно пережить много темноты, чтобы оценить первый луч. Пауза затянулась. Дождь стучал где-то рядом. Я смотрела на неё, на эту новую, незнакомую, сильную девушку и чувствовала, как рушатся последние стены. Стены, которые я сама так тщательно выстраивала. Не издавая ни звука, я поправила залом на воротнике ее пальто. Она шагнула ближе. Всего на полшага – но этого было достаточно, чтобы я почувствовала тепло её плеча. – Можно я скажу одну вещь? – тихо спросила она. Я кивнула. – Я никогда, ни на секунду, не забывала Вас. Я чувствовала себя словно в вакууме. Чувствовала, что так нельзя, что я приехала сюда с другой целью, другими мыслями, другим человеком. Но всё это не имело никакого значения в эту секунду. – Виктория… выдохнула я, – ты не знаешь, как много это для меня значит. Я… Девушка резко перебила меня: – Знаю. Она посмотрела так, будто хотела дотронуться, но не позволяла себе. И я не позволяла тоже. – Вы боялись, что я не смогу без Вас, а я боялась, что Вы не увидите то, что я смогла. Я закрыла глаза, отворачиваясь, но было поздно. Когда я открыла их снова, она смотрела на моё лицо с тем выражением, которого я не видела с того самого дня в преподавательской. Без профессиональной сдержанности. С обыкновенным участием. Из-за туч робко пробивались солнечные лучи. Ливень начал стихать, превращаясь из стены в завесу, а затем в редкие капли. Наше укрытие перестало быть необходимым. Я выровняла дыхание и, сделав шаг вперед, вышла под утихающий дождь. Она стояла всё там же, под навесом, чуть приподняв подбородок, словно ждала. – Если ты свободна, можем поужинать сегодня. У организаторов есть список ресторанов, – произнесла я ровно, спокойно, хотя внутри все дрожало. На её лице появилась теплая, почти робкая улыбка – та, которую я когда-то знала. – У меня были планы, – сказала она тихо, – но я могу их передвинуть. Виктория сделала шаг мне навстречу и прошептала: – Перерыв заканчивается. Пойдём?
