A Thousand Lifetimes Over

В большинстве жизней Эндрю встречал Нила, влюблялся в него, любил его и терял. Таковы были правила, и правила были просты. Они были сделаны простыми, чтобы он никогда их не забывал. Он ничего не мог сделать, чтобы изменить их или уклониться от них; Нила никогда нельзя было спасти, а Эндрю никогда не мог избежать последствий. Исключений не было. За исключением того, что они были. Эндрю перепробовал все, чтобы разорвать порочный круг. Все. В конце концов, ничто не имело значения – если концом был перезапуск цикла. Но был момент перед самым концом, где все закончилось, но на самом деле еще не началось, где было отрицательное пространство. Давным-давно, два раза подряд, Эндрю вмешивался в это негативное пространство.

***

Давным-давно

Эндрю шел по обочине пустой грунтовой дороги, склонив голову и ссутулив плечи. Луна висела низко в небе, звезды скрылись за облаками; было темно, воздух был пыльным, и ночь была мертвенно тихой. Это было ужасно неудачно. Это позволяло его мыслям свободно блуждать. Нила нет уже несколько лет. Три или четыре; Эндрю не любил вести счет, хотя и знал, что он только притворяется, что не делает этого. Он не забыл ни одного дня, проведенного в одиночестве, не больше, чем дни, проведенные вместе с Нилом. Эти дни, в наши дни, были такими же однообразными, как погода – темными, пыльными и туманными, холодный ветер бил в лицо, его ботинки стучали по грунтовой дороге, которой, казалось, не было конца. Он съехал с дороги, свернув на пустое пшеничное поле, посевы которого едва начинали прорастать. Он шел и шел, опустив голову, оставляя за собой след от недавнего дождя. Затем он добрался до утеса, остановился и поднял голову. Луна ничего не сказала. Эндрю вздохнул и опустился на край обрыва, свесив ноги в темную и далекую пропасть. Он знал это место, сидел здесь несколько раз, смотрел вниз на тайны, которые созерцала пустота. Искал ответы. Интересно, может быть. Больше всего на свете это было просто еще одной вещью, которая заставляла его вспоминать, а воспоминание было просто еще одной вещью, которая заставляла его чувствовать боль. Иногда чувства были слишком скудны. Особенно с течением времени. Поэтому он сидел и болтал ногами, как ребенок, делая широкие и небрежные движения. Он лег на спину, ударившись спиной о холодную землю, намочив волосы и одежду. Он смотрел на небо и старался не думать о том, каково это – смотреть на него, когда он не один. Все было не так уж и по-другому. Было больно, даже хуже, чем сейчас, но это была совсем другая боль. "Люди такие", подумал Эндрю. Они ждали самыми разными способами. Все, что он когда-либо делал, это ждал. Кто-то сел на краю обрыва рядом с ним. Эндрю закрыл глаза. — Что ты здесь делаешь? — Жду, когда небо прояснится, — сказал он голосом таким же монотонным, как темнота за его веками. — Это произойдет не скоро, — сказала Рене. — Надвигается шторм. — Тогда пусть идет дождь. Между ними повисло напряженное молчание, когда Эндрю замолчал, а Рене посмотрела вперед. — Ты много блуждаешь, — наконец сказала Рене. — Есть ли место, куда ты хочешь попасть? Эндрю на мгновение задумался об этом. Он немного глубже погрузился в темноту, чувствуя, как капли воды падают ему на лицо. Они были холодными, и они были влажными, и они чувствовали гораздо больше, чем он думал, что когда-либо сможет почувствовать снова. — Я ничего не хочу. Рене промычала. — Если это то, во что ты веришь. Эндрю открыл глаза, взглянув на нее. Она откинулась назад, вытянув шею так, что на ее лицо падали струйки дождя. Ее глаза были закрыты, а волосы короткими и свободными, если не сказать немного спутанными. — Я скучала по тебе, Эндрю. Разве ты не вернешься в деревню? Не вернешься домой? Эндрю заставил себя вернуться в сидячее положение и посмотрел вниз, в бездну. — У меня нет дома, — сказал он. — И у тебя тоже. У любого из вас. Это место… это временно. Никому из нас здесь не место. — Это можно было бы сделать постоянным, — сказала она. — Если кто-то решит остепениться. — Это пройдет задолго до того, как это когда-либо произойдет, — ответил он, затем поднял глаза. Дождь бил ему в лицо, стекая по щекам и по изгибу шеи. Это пробрало его до глубины души. — Время не позволяет ничему оставаться. — Это естественно, — сказала она. — Но дом не в этом месте, Эндрю. Ты это знаешь. Он посмотрел на нее и поймал ее взгляд. Ее глаза смотрели ровно, выражение лица было мрачным, но не печальным. Он мог видеть злость в своих глазах, когда оглядывался назад. — Дом не существует для таких людей, как мы. — Как мы? — Как я, — поправился он. Мышцы его лица расслабились, веки опустились. — Как Нил. — Я не думаю, что он согласился бы, — сказала она. — Если бы ты спросил его. Он знает свое место в мире. — Он ничего не знает, — ответил он. — Он больше понятия не имеет, кто он такой; не может вспомнить ничего, кроме фальшивых воспоминаний. Воспоминания из мира, который ему не принадлежит. Он думает, что принадлежит этому миру, но это не так, не больше, чем ты или я. — Он жил своей жизнью, — утверждала она. — Так же, как ты сейчас живешь своей жизнью. Ты бы сказал, что прямо сейчас живешь фальшивым моментом? Только потому, что ты не там, где был раньше, не там, где, по-твоему, это правильно? — Я бы так и сделал, — сказал он. Они снова замолчали, не думая ни о чем, кроме дождя и наползающего тумана. Был и холод, но прошло много, очень много времени с тех пор, как Эндрю познал настоящее тепло. — Я так не думаю, — в конце концов сказала Рене, медленно поднимаясь на ноги. Она протянула ему руку, на которую он даже не взглянул; просто продолжал смотреть вперед, даже не покачав головой. Просто смотрел. Глядел. Ждал, когда небо прояснится. — Подумай об этом, — сказала она, опустив руку. — Я ничего не могу поделать с его исчезновением, никто из нас не может. Никому из нас это не нравится. Но я не хочу, чтобы ты тоже ускользнул. — Куда бы я пошел? — он сказал. Рене вздохнула, отворачиваясь. — Оставайся на связи, Эндрю. Эндрю позволил ей уйти, не сказав ни слова. Он оставался на своем месте, когда дождь перешел в ливень, и оставался неподвижным, когда он снова превратился в капли; в какой-то момент дождь прекратился, небо впереди очистилось, и слабые лучи рассвета проникли в утес и пропасть внизу. Эндрю встал, когда солнце ударило ему в глаза. Когда он повернулся, чтобы уйти, ссутулив плечи и низко опустив голову, он увидел, как что-то блеснуло между низкими посевами пшеницы. Он присел на корточки и поднял его, рассматривая. Это был наконечник стрелы, металлический и скользкий от дождя, сломанный у горлышка. Он огляделся вокруг, но больше никого не увидел. Он уже видел этот тип наконечника стрелы раньше – звездную стрелу – но думал, что все они исчезли. Разрушились. Откуда взялся этот? Он положил его в карман, не решаясь выбросить что-то подобное. В реальности, где враги были такими же бессмертными, как и он, это было больше, чем бесценное приобретение. Это могло бы положить конец войнам. Или начать их; в зависимости от его настроения. Это могло бы урегулировать вещи, ранее определенные как предопределенные. Он выпрямился и пошел обратно тем же путем, которым пришел. Прошло совсем немного времени, прежде чем он снова ступил на грунтовую дорогу.

***

Прошло несколько дней, прежде чем осознание обрушилось на него в полную силу. Это случилось в один из коротких ночных часов, после того, как он переспал с Роландом. Иногда они так делали. Оба были одиноки; ни один из них не хотел связывать себя никакими обязательствами. Так что у них было это… соглашение, и иногда они встречались. И Нил, блять, пришел ему в голову после этого, в тот короткий ночной час, когда он лежал один в постели, уставившись на обшарпанный, уродливый, потрескавшийся потолок. Нил был бы расстроен, если бы знал. Но он никогда не узнает, потому что он был мертв, потому что он, блять, исчез. Эндрю вскочил с кровати, ударившись бедром о прикроватный столик и сбив его содержимое. Он ударил стену прежде, чем успел осознать это; его пальцы вспыхнули от раскаленной добела боли, костяшки пальцев раскололись. Это не помогло, поэтому он ударил стену снова, и снова, и снова, и, наконец, пнул ее и упал на пол, окровавленными и сломанными пальцами вцепившись в волосы. Его глаза, блять, горели. Прошли годы, годы, так почему же ему все еще так чертовски больно? Он сидел на коленях на земле, согнув спину и уткнувшись лбом в холодный пол, на который капала кровь из открытых ран на его руках. Он так сильно прикусил губу, что она тоже раскололась и потекла кровь; металлический привкус заполнил рот, но и это не отвлекло его от боли в груди. Что он делал? Он не знал; ждал ли он чуда? Нил был там, Нила не было, и это было намного дольше, чем за все время, что он его знал. Нил никогда не узнал бы его так, как раньше, и никогда не узнал бы его таким, какой он есть сейчас; он всегда умирал бы слишком рано, всегда возвращался бы лишь на короткое время. А Эндрю все ждал и ждал, подключался, когда чувствовал, что больше не может ждать, и ломал стены, когда не мог смириться с уходом Нила. Как долго это будет продолжаться? Как долго он сможет это терпеть? Чувствовать себя так? Эндрю ненавидел его, он ненавидел его так сильно за то, что он сделал это с ним. Снова и снова, приходя, забирая и любя его, и позволяя ему думать, может быть, может быть, сейчас, может быть, сегодня, может быть, завтра – только для того, чтобы завтра обрушилось ураганом, проклиная Эндрю начать ждать снова. Он ненавидел его за то, что тот сделал его таким трогательно беспомощным, ненавидел его за то, что он даже не мог оставить его как следует. Эндрю прижал руки к груди, баюкая сломанные и пульсирующие пальцы, ощущение струек крови душило его в горле. Он закричал, леденящая кровь, прерывистый крик, который вырвал всю боль из его горла. Он кричал до хрипоты, кричал до тех пор, пока не потерял весь свой голос; он оборвался на маленьком, жалком всхлипывании, выдохе, который заставил его подняться с пола. Когда он закончил кричать, в его легких не осталось воздуха, только тяжелое дыхание, грудь вздымается, пальцы кровоточат. Его пальцы были сломаны. Они причиняют такую сильную боль. Они задели что-то, что лежало под ним на полу, металлическое и холодное. Он схватил ее, сжимая в руке; она проколола его кожу, и он ахнул. Что, черт возьми, это было… Осознание осенило его внезапно, совершенно внезапно. Он держал на ладони звездный наконечник стрелы. В его сломанной, кровоточащей, горящей ладони маленькая колотая рана, которая, казалось, жгла его изнутри. Может быть, есть способ покончить с этим. Он мог разорвать порочный круг. Они никогда не встретятся; Нил, этот Нил, Нил, который теперь был всего лишь маленьким ребенком, вообще никогда не узнает о нем. Эндрю прижал наконечник стрелы к груди и в первый и последний раз в своей жизни выпустил все наружу. Со стиснутыми зубами и кровью, стекающей с губы в рот, он свернулся в маленький тугой комочек и позволил себе заплакать.

Рене нашла его.

Эбби подлатала его.

Би заговорила с ним, а он не ответил. Он не заговорит, пока не пройдет очень, очень много времени.

***

Несколько лет спустя

Эндрю подавил желание почесать свои шрамы, скрытые под черными повязками. На самом деле они уже не так сильно болели, но иногда начинали ужасно чесаться. Особенно когда он нервничал. Он никогда в жизни так не нервничал. Несколько лет назад он наткнулся на звездный наконечник стрелы и попытался покончить со всем этим. Это не сработало, и наконечник стрелы был конфискован Ваймаком. Он был в ярости на Эндрю, но он также позволил Эндрю спать на своем диване долгое время после того, как это случилось. Все пытались приблизиться к нему после того, как узнали об этом. Пытались говорить ему всякие вещи, например, как он должен продолжать жить ради Нила и как можно найти выход из этого адского цикла. Они не понимали, и это выводило его из себя. Из этого не было выхода. В любом случае, им это не понравится. И Эндрю не сдавался – он никогда не прекращал попыток разорвать порочный круг, он никогда просто не позволял капризам судьбы помыкать собой. Потому что это была не судьба. Это было наказанием. Его звездный наконечник стрелы, как уже упоминалось, был отобран у него, чтобы его буквально никогда больше не видели. Некоторое время назад он подслушал, как Ваймак рассказывал Эбби, что однажды он просто испарился и исчез. Независимо от того, насколько далеко и широко шли поиски, они не могли найти никаких следов этого. Так что об этом не могло быть и речи, возможно, навсегда. Но Эндрю было все равно. Ему потребовалось некоторое время, чтобы… набраться смелости, так сказать, но у него было новое решение. Блестящее, новое решение. Эндрю не знал, что он собирается делать, если это сработает. Он не сможет вернуться к остальным. Он знал, что Рене никогда больше не сможет даже взглянуть на него. Он не хотел пытаться представить, что сказал бы Мэтт или, черт возьми, даже Кевин. Ему было все равно. В любом случае, их реакция не могла быть хуже, чем его собственная. В мире не было достаточно ненависти, чтобы наградить его за это. Но это было решение. И он знал, что ужасное решение было лучше, чем ходить по кругу всю оставшуюся вечность. Это просто избавило бы их от страданий. Больше ничего не оставалось делать. Эндрю долго оплакивал свое чувство собственного достоинства, и теперь он был готов к этому. Несмотря на все это, когда Нил открыл входную дверь, моложе, чем ему следовало быть, и его глаза излучали невинность, Эндрю дрогнул. Его разбитое, мертвое сердце дрогнуло. Оно грозило снова начать биться. Но он не мог этого допустить. Если бы он это сделал, то не смог бы заставить себя закончить его. И это продолжалось бы так же, как и всегда. — Я могу вам помочь? — спросил Нил с интригой в голосе. Его голубые глаза были спокойными и молодыми. Он не страдал в этой жизни. Эндрю колебался. Всего на мгновение он заколебался. Затем он вытащил нож из своей повязки и воткнул его в сердце Нила. Его голубые глаза расширились, и он отшатнулся, рука потянулась к рукояти ножа. Затем его колени подогнулись, синева побледнела, а глаза стали пустыми. Он был мертв еще до того, как упал на землю. Эндрю ушел, не смея оглянуться. Мэтт убил бы его, если бы мог. Очень жаль, что не было никакого способа. Эндрю согласился с ним. Он не мог смотреть на себя в зеркало. Он приложил руку к груди и не мог понять, что бьющееся сердце было его собственным. Он больше ничего не чувствовал. Так было до тех пор, пока много лет спустя он не наткнулся на рыжеволосого голубоглазого мальчика. Были исключения, маленькие исключения, из цикла, в котором они застряли. Но конца этому не было. Не было никакого способа избавить их от страданий. За прошедшие годы и жизни Эндрю иногда задавался вопросом, был ли этот вариант предусмотрен специально. Чтобы дать ему надежду. Потому что в этом мире не было ничего хуже надежды. Надежда была ядом. Это заставило его ослабить оборону, сделало его беспечным и привело в отчаяние. Эндрю больше никогда не пробовал ни одно из этих исключений. Он усвоил свой урок, и этот урок был прост: что бы он ни делал, он не смог спасти Нила. Этому не было конца. Все, что он мог сделать, это попытаться остаться в здравом уме.

***

Сейчас

Было и третье исключение. Это было спонтанно, совсем не похоже на два других. Это не таилось ни в негативном пространстве, ни в его мыслях; это был инстинкт. Инстинкт и тупая удача. Но такой вещи, как удача, не существовало, когда дело касалось его – и уж точно не когда дело касалось Нила. Эндрю заметил машину, приближающуюся к ним с перекрестка, раньше, чем это сделал Нил. В последний момент он развернул машину так, чтобы принять на себя основную тяжесть удара, а не чтобы Нил сделал это. Машины столкнулись, и мир Эндрю погрузился во тьму.