Долг подняться

— Энди, дай мне ключ. Урк упорно лежал под старой машиной, забытой человеком и временем, и жадно объеденной коррозией. Это у него от папы. Папа умер примерно двадцать дней назад, но Урк не опустил руки и продолжил возвращать к жизни дохлые моторы уже без него. Энди толкнула коробку с разношёрстными гаечными ключами и прочими папиными штуковинами. Урк высунулся. Горячо и устало выдохнул. — Не знаю, какой надо тебе, — она закинула пресную чипсину в рот и уткнулась в пышнотелый телик напротив, — поэтому выбирай сам. Энди чувствует горячую руку в своих волосах очень поздно — Урк взъерошил её каштановые волосы, без того лохматые. — Э-эй, прекрати, живо!.. В Урка полетел опустошённый пакет, затем подушка, на которой обычно он спал, когда засиживался в гараже вместе с папой, теперь полетел пульт. — Пультом кидаться больно, чтоб ты знала. Урк уселся на старый кухонный стол. Его мышцы лоснились под ржавым гаражным светом, будто светились изнутри. — Зато руки свои убрал, — Энди повисла на спинке старого дивана, глядя в глаза своего брата. Урк робко усмехнулся: — У тебя прыщей от этих чипсов, хоть бери и всей Калифорнии даром раздавай. Теперь усмехнулась Энди: — А у тебя глаза, как у девчонки. Урк засмеялся громко и так по-живому. — И когда смеёшься, у тебя глаза более девчачьи становятся. Угольные ресницы слегка неряшливо торчали в разные стороны, обрамляли большие миндалевидные глаза — они были такие у него от мамы. — Это, по крайне мере, лучше вот этого. Он ткнул ей в скулу, во вздернутый кончик носа, во все эти прыщи. — Да прекрати ты!.. Энди кричала на Урка, но совсем скоро втянулась в эту незателийвую игру, тыкая в немного потное, тронутое загаром лицо брата, неуклюже уворачиваясь от его тыканий, смеясь вместе с Урком — теперь они лежали на диване, запыхавшиеся, болтали обо всём на свете. Совсем, как в детстве. И когда папа был живой. — Отмажешь меня от работы?.. Урк вскинул брови, которые стали ещё острее — пока папа был жив, он, смеясь, говорил, что такими бровями нужно вскрывать консервные банки. — Просто не хочу целый день стоять под этим пеклом, — Энди уткнулась в его бок. — Энди, ты понимаешь, что надо, — Урк зарылся потными пальцами в лохматую шевелюру Энди, — нам какие-никакие деньги нужны, так что потерпи и прекрати ныть, как маленькая. — Я не ною. Ураганный нрав Энди достался от мамы. Их мамы не стало, когда Энди и Урк были совсем детьми. — И я не маленькая. Энди поднялась. — Ноешь, — Урк в наглую трепал её волосы, — ноешь, как маленькая. В него вмазалась подушка. Урк намеревался кинуть её в обратном направлении, продолжив эту пустую трату времени, но, стоило ему пересечься взглядом с её ввалившимися большими глазами, он остановился. — Энди, — Урк вздыхает, — и мне сложно сейчас. Поднимается. Серьёзный, как никогда. — Я работаю на автомойке. И мне эта работа не по нраву. Энди сжимает ручку двери. Собирается уходить. — Но я должен, понимаешь?.. Сейчас так похож на папу, но Энди не будет его слушаться, только потому что он — не папа. — Я работаю, потому что мы с тобой не хотим спать под голым небом, верно?.. Урк был чертовски прав. — Верно. Её желваки бесились. — Больше не будешь ныть, малышка Энди?.. В Урка прилетела воображаемая подушка. Он поймал её, улыбнулся. Энди не улыбнулась, ни капли. — Не называй меня малышкой. — А ты докажи и покажи, что больше не малышка. Энди обернулась, уставилась на Урка, в глаза, в которых скопились белёсые пятна от множественных люминесцентных ламп. Для Урка она навсегда останется малышкой Энди — он всегда звал её так, когда они были маленькими. Папа звал её так. — Больше не будешь ныть? М? — Я и не ною, — она тихо рыкнула, нервно открыла дверь. Энди слишком взрывоопасная в свои шестнадцать с небольшим. — Ты слишком взрывная в свои шестнадцать, тебе не кажется? Это осталось в ней от мамы. Она болела, таяла, как восковая статуэтка, но боролась, сквозь боль и таблетки улыбалась и боролась. Улыбаясь, говорила Урку и малышке Энди, что ей надо просто отдохнуть. Мама ушла, и они долго доставали отца, где она, но вскоре всё поняли и внутри сломалось то, что было покрепче костей. Папа потерял частичку своего «я» вместе с мамой, однако скоро отыскал в этом мире бальзам: машины, много машин. Стены из заброшенных машин, отрытых на загородных свалках, возвышались в гараже. Все потертые книжки и прочие бумажные вещицы оказались в уличных мусорных ведрах — на полках друг на дружке лежали шины всех мастей, куски от ржавых легковушек, пахло синтетикой и бензином. Сейчас в этом гараже пахнет пылью и руганью Урка, потому что он не справляется без отца. Бумажные самолётики устало качались под потолком. Раньше, а может, уже совсем давно, Урк с огнем в глазах лепил самолетики из бумаги и кухонных салфеток для малышки Энди, тогда Энди была по-настоящему малышкой. Энди маленькая и худая и сейчас, но с колким характером и синяками под большими глазами. От недосыпа, от жизни, от всего. Помнит, как Урк ревел, когда увидел папу на кухне, на холодном полу из плиток, белых, как в больнице, и от этого Урку стало хуже, потому что он сразу бросился в больницу, затащив отца в тачку. Урк опять ругается, наверное, громоздкая шина свалилась ему на ногу. Глаза вдруг предательски зажгло мокрым и горячим. Она зарывается под подушку, будто подушка может спасти её от всего плохого. Но в глубине себя Энди знает, что она спасет себя сама.