Долг подняться

Прыскать кетчупом на сосиски и пихать котлету с хрустящей бурой коркой под хлебный мякиш весь остаток пылкого лета. Хотя Энди может окунуться в сизую рябь, которая неугомонно дребезжит в нескольких незначительных метрах, может окунуться в купальнике, который ей подсунул Урк в бесформенную спортивную сумку. Пенистый язык лизнул босые ноги верещащей ребятне в одних трусишках. Волна всегда возвращается, уходит в горизонт, пропадает из виду, но возвращается. Энди всегда жалела, что люди уходят, она будто уходила с ними, оставалась при этом. Между двумя мирами. Лихорадочно прыскает кетчупом, поправляет полосатую, странную кепку. Сама себе кажется странной, снова прыскает. Целый день под зноем и в окружении резвящихся, громких и счастливых, не замечающих обычную девочку в необычной кепке, с хот-догом в одной руке и бутылкой кетчупа в другой. Станет замеченной, когда в желудке беспощадно завоет. — И правда, вас с Урком едва отличишь. Парень, схожий с Урком. Высокий, с кожей цвета кофе с молоком, с нахальной ухмылкой. Точно Урк. Энди ухмыльнулась в мыслях. — Ты, наверное, меня не знаешь, но я… — Не-а. Не знаю. Раскладывает хот-доги на газете, которая успела лишиться трепещущей новизны пару дней тому назад. — Не помнишь меня, Энди?.. Энди взглянула. — Увы, — ухмыльнулась под кепкой, взглянула на волну за его спиной, которая решила накатить на берег, почти коснулась бутика с Энди и хот-догами. — Оскар, друг Урка. Лучший друг. Энди взглянула на этого парня по-новому. — Помнишь, я таскал тебя вверх тормашками?.. Протягивает руку, ждет её руку, улыбаясь слишком смазливо. Этот Оскар не в силах оторвать взгляд от малышки Энди. — Не помню, — сунула ему размякший хот-дог, а не свою руку, — брать хот-дог будешь? Может, лучше бургер? Он сжал свои челюсти, вернул хот-дог на место, на старую газету. — Ничего не надо. Я просто пришел поговорить с то… — Я здесь работаю, а не болтаю языком. Перебила его в очередной раз. Делает вид, что не видит этого Оскара. — Мой брат тебя подослал?.. Решила поболтать, все-таки. — Да. Опять взглянула по новой. Оскар улыбнулся очень слащаво: — Урк, как раз, любит болтать языком. Энди усмехнулась: и этот любит, похоже. Оскар не видел в упор, как девчонка яростно напряглась в желваках. — Не мешай мне работать. Пустая бутылка отправилась в мусорное ведро, но не долетела. Остатки кетчупа выплеснулись на кроссовок Оскара, но Энди было плевать. Он вдруг переменился в лице, стал серьёзным, как Урк. Энди застыла на мгновение, потому что видела в Оскаре своего брата. — Слушай, — он выдохнул, и в Энди ударило холодной свежестью мятной жвачки, — тебе тяжело сейчас приходится без папы. Я знаю. Энди глянула в глаза Оскара. Совсем, как у Урка неряшливые ресницы и глаза цвета колы. Энди плеснула себе колы в пластиковый стакан. — Но тебе надо прекратить вести себя так паршиво. — Что ты так сказал?.. Она случайно, но яростно плюнула, когда крикнула. Этот странный Оскар чуть скривился, смахнул слюни девчонки со своей щетины. — Паршиво относишься к своему брату, к другим. — Я нормально отношусь ко всем. К Урку в том числе. — Твой брат мне всё сказал, когда мы встретились, — он сверлил её взглядом, — я могу помочь тебе, Энди. Энди снова смотрит на него. Как он её достал. — Я учусь на психолога. Ещё немного, и волна могла забрать его с собой. Она разбилась о надувные лежаки, напугала тех худосочных мальчишек. Энди выдавила из себя: — И что, что на психолога? — Это значит, что ты можешь раскрыться мне. Он взял её руку в свою, пока она резала багет для бутербродов. Это стало последней каплей. — Да отвали ты!.. Резкий удар по смазливому лицу, и несколько блуждающих по пляжу теперь пялились на девчонку в идиотской кепке. — Я тебя не знаю, а ты меня так трогаешь!.. Энди стало мерзко, хотя этот назойливый Оскар ничего такого ей не сделал. — Я всего лишь показал, что я открыт с тобой. Что такого я сделал?.. Энди хотела запихать два пальца в рот и избавиться от утренних пресных бутербродов с ветчиной здесь, в этом бутике, хотела содрать с себя кожу, которую потрогал этот Оскар, лучший друг Урка. — Больше не появляйся на моих глазах. Оскар всё ещё маячил в уголке глаза: — Энди, я всего лишь… — Проваливай! Весь пляж смотрел на девчонку и высокого парня, но девчонке было наплевать. — Как скажешь. Сказал он, не шелохнувшись. Теперь уходил прочь, как сказала малышка Энди, тонул в песке по костяшки, которые были чуть выше его «найков», и волна цвета небесной голубизны иногда накатывала, вырывалась вперёд, робко лизала его невзрачные кроссовки, и шумно исчезала в беспокойном сизом дребезжании. Энди было плевать, однако ничтожно маленькая часть её самой твердила ей, что она поступила по-идиотски. Идиотская кепка в идиотскую полоску, идиотский Оскар, идиотская она вся. Бетонные вышки с совершенно одинаковыми окошками скоро сменились низкорослыми домами с большими окнами и крышами, похожими на огромные вафли. Этот уголок Калифорнии всегда был тихим местом, но Энди с Урком всё нравилось. Их дом, ни отличимый от других, стоял в самом конце дороги. Напротив простирался старый, как все эти улицы, лес, который скрывал в себе бесполезную свалку, вскоре она тем более перестала быть нужной, когда папа ушёл. Папа таскал через весь лес старые машины вместе с Урком, возвращал их к жизни, даже мог продать их, выручить деньги, некоторые отдать Урку и малышке Энди. Мышца, качающая жизнью, вдруг сжалась в груди. Энди вспоминает, как они могли гулять все вместе среди этих зарослей, иногда брали палатки и сидели там целую ночь. Папа много говорил о жизни, которая искусно скрывается высоко в небе, говорил, что наступит день, когда у него будет много денег и они переедут жить в сердцевину Калифорнии, говорил, что откроет свою мастерскую, говорил, что, наконец, будет счастлив полностью. Но всего этого не произошло. Папа ушёл, оставив после себя ржавые куски машин в гараже, холодную яичницу в своей комнате и воспоминания, которые продолжают жить в стенах этого дома с Урком и малышкой Энди. Энди бросает велик и, сжав обветренные губы, врывается в дом. — Урк!.. Урк сидел за столом, ковырял вилкой холодный омлет и пялил в телефон. Он поднял глаза, которые залились огненно-закатным светом, ворвавшимся в кухню. Улыбнулся, опять нахально, но это не означало, что он точно такой, как его улыбка. — Как первый рабочий день?.. — Да вообще никак! Энди опустилась напротив. Их двоих разделяла бутылка пива и видео, в которое Урк снова уткнулся. Энди слегка нагнулась, выгнув каштановую бровь, чтоб видеть брата не сквозь пустую бутылку: — Ты ничего не хочешь сказать мне?.. — Ничего. Он начал есть. Это всегда означало, что ему не стоит мешать болтовнёй, но Энди была упёртая и самую чуточку злая: — Что это ещё за Оскар такой, м?.. Урк снова поднял свои глаза. С чертовщинкой. С чертовщинкой была и Энди. — Он сегодня приехал домой из Нью-Йорка, представляешь?.. — Урк весь светится, не только потому, что закатный свет падает на его лицо. — Представляю, не поверишь. — Мы не виделись почти три года, — он даже мобильник выключил, — это было сюрпризом, когда он приехал, тем более не с пустыми руками, — кивнул на ту самую бутылку, засунул в рот бекон. — Не виделись почти три года, и твой лучший друг приехал только с бутылкой пива, — Энди не сдержалась и усмехнулась Урку в лицо, — да, настоящая дружба, ничего не скажешь. — Не придирайся к таким мелочам, Энди. Он поднялся. — Это нью-йоркское пиво, чтоб ты знала, — тарелка шумно отправилась в мойку. — Да он по-любому купил её в здешней забегаловке, когда приехал, — Энди было не остановить. Это у неё от папы. — Пусть и в забегаловке, главное, что он приехал, не забыл про меня, — Урк стоял на своём, ухмыляясь краешками. И это осталось в нём от папы. — Забудешь тебя, с твоим-то характером. Энди поплелась в свою комнату, на этаж выше. — И ты, к слову, не подарок, малышка Энди. В него полетела бесформенная спортивная сумка, но она вмазалась в холодильник. — И меткость у тебя никакая, — ухмылка не сползала с его лица. — А ты, Урк, ещё и трепло!.. Наглая улыбка сползла с его лица. Он поднял сумку Энди, которая принадлежала ему в прошлом. — С чего это у тебя такой вердикт, Энди?.. Кинул ей сумку, как баскетбольный мяч, и Энди поймала, крикнув: — Какого чёрта ты решил поболтать с этим Оскаром обо мне?! Наглая улыбка снова напомнила о себе своим появлением: — Да мы разговорились, и Оскар, к слову, спросил про тебя, — вздёрнул брови, без того острые, — про всё спрашивал с таким… интересом. Энди потянуло засунуть два пальца в рот, снова. Ей становится противен её собственный брат. — Он приходил на пляж. — И как он тебе?.. — он потянулся за бутылкой. После каждого нового слова Энди видит идиота в Урке. — Сказал, веду себя паршиво, — последнее слово ей далось с трудом. — Что правда, то правда, — выкинул бутылку в мусорное ведро. Краем глаза Урк видит, что этот шестнадцатилетний сгусток нервных вдохов и выдохов напрягается в скулах. — Он учится на психолога. — И что?.. — Пользуйся шансом и поной ему о своих душевных терзаниях, пока это бесплатно. Урк уселся на стол. Энди смотрит в его глаза, в которых остриём торчала крошка наглости, вспоминает: он всегда был таким наглым и при этом душкой. Энди вспоминает, когда папа был жив, он всегда давал оплеуху Урку за то, что он мог доставать Энди, мог болтать с Энди всеми ночами, когда они были маленькими. Но вскоре они повзрослели, и Урк съехал в гостиную, на диван, ибо в большом доме больше комнат не находилось. Когда папа ушёл из жизни, Урк забрал его комнату себе. — Сейчас психологи дорогие, как, не знаю, — он укусил губу, — пусть будет, не знаю, как «порш», «лансиа стратос» там. Может, преувеличиваю, но всё же. — Усмехнулся очень не к месту. Малышка Энди вскипает. — Я больше от тебя помощи жду, вообще-то. Их взгляды столкнулись с ударом. Под светом заката сквозь панорамные окна их глаза превратились в янтарную краску. — Я ведь не психолог, Энди. Сполз со стола. Он был в старой папиной футболке. — Думаю, Оскар с этим лучше разберется, — улыбнулся. Улыбка у него от мамы. — Оскар мне не брат. Он никто мне. Этот день близился к завершению, но у Урка работы с машинами осталось выше, мать его, крыши. Он с явным раздражением выдохнул в мутное окошко двери. — Знаешь, Энди, — он не хотел видеть лицо своей сестры, но ему пришлось, — то, что случилось никак больше не исправить. И это нормально. Как по коже ножом. — Это нормально, что люди уходят. — Вот как, значит, ты относишься к нашему папе, — она сжала губы до шума в висках, чтоб удержать в себе чёртовы рыдания, — тебе уже плевать на него. Урк снова выдохнул, словно ему не хватало воздуха. Благо, парень не был таким острым на язык и себе на уме, как малышка Энди, иначе они превратили бы этот дом в сплошное мокрое месиво: — Ты не так поняла меня, — он вынужден развернуться и продолжать этот тупиковый разговор, тупиковый от того, что с этой упёртой худосочной девчонкой спорить было всегда бесполезно, — нет, мне не плевать на нашего отца. Я по-прежнему люблю его больше своей жизни, — Урк замолк. Стены их дома кровоточили от огненного заката, который упорно ломился сквозь окна, и это немного отвлекало от упёртого подростка с лохматыми волосами и взглядом, как у папы. Тишина давила на грудную клетку, поэтому Урку пришлось сломать эту тишину, которой, к слову, стало намного больше после ухода папы из их жизни: — Просто, знаешь, я более просто отношусь к смерти, как к обязательному этапу в нашей жизни, — он дрогнул плечами, куснул свою по-девчачьи оттопыренную губу. У него мамины губы, — желаю тебе того же самого. Энди хочет свалить из этого дома. В тот самый лес, в то самое укромное место, в котором они лежали, укрывшись только небом из звёзд. Подальше от Урка и поближе к папиным местам, в которые он вложил воспоминания, пока был жив. — Будь проще. Она кинула сумку неподалеку от того места, на которое упал папа без сознания. — Я прогуляюсь, — процедила сквозь сжатые, тонкие губы, словно яд сплюнула. — Только немного, — бросил он вместо своего «будь осторожнее», — и да, будь осторожнее. Но Энди уже свалила. Воткнула наушники, встрепенув волосы и задержавшись на мысли: надо будет помыть голову и послать весь мир подальше от себя. Здесь всегда тихо и холодно, маленькая сырость всегда заполоняет трещины на губах. Особенно холодно, когда ползут со всех сторон сумерки. Энди шла вдоль узкого тротуара, заросшего калифорнийскими пышными нектарами и дорожной пылью, которые оставляют здесь машины после своего присутствия. В целом, здесь жизнь, потаённая от человеческого присутствия. Здесь появлялась только Энди и сегодня, прямо сейчас она чувствовала тревожность, повисшую в остром воздухе и в висках, которая билась наравне с бешеными ударами сердца в рёбрах. Теперь билась наравне с ударами на задворках заброшенной свалки. Кусками свет врезался в сумеречный мрак, а удары, кажется, железа об железо пронизывали до костей. Энди выдернула наушники, и в голове заиграл страх. Там, по ту сторону железных ворот словно упало железо. Ещё раз упало. Выстрелы, самые натуральные выстрелы разрезали густой воздух, наполняли его опасностью. Девчонке бежать надо, а она стоит, как столб. Сейчас когтями её схватило любопытство и, пихнув мобильник с наушниками в карман джинс, затянув лохматый хвост, она вжалась в бетонную стену, вечно холодную, как её руки сейчас, в которых без тормозов дребезжал страх. Малышка глянула в дыру в стене, проглотила крик прямо в лёгкие, потому что он там застрял жадным вдохом: человек из железа выше стен свалок ходит меж мусора, вгрызается единственным кроваво-хищным глазом абсолютно во всё. Медленно ползет взглядом по стене, и Энди отбрасывает себя, впиваясь зубами в губу, стараясь утихомирить страх. Вдохи и выдохи её явно сдадут с потрохами. Удержав в себе вдох, девчонка снова смотрит сквозь дырку. Огромного и живого куска железа больше нет. Девчонка движется вперёд, к распахнутым решёткам железных ворот. Лезет сквозь щель в стене, сдирает коленку в кровь. Страх перестал бурлить в венах, потому что огромная железка исчезла. Сырость, пахнет железом, и за грудой старых холодильников прорезается удар. Человек из железа падает, вздымая пеленой затхлую пыль с песком, и она видит только его глаз цвета крови — он сулит только всё плохое. Энди обуяло липким, потным ужасом: он увидел девчонку.