Код F60.3

«Дым. Пепел. И мел. Боже, как я хотел случиться поцелуем у тебя на ключице. О большем и мечтать не смел».

      Между тем прошло три года.       Померкло, покрылось толстым слоем пыли то, что было любимо и скрыто за рёбрами прочнейшей тюрьмой. Роза, колющая сердце, кровью залитая, змеёй обвила кости и закрыла собой все трещины. Оставив лишь призрачное напоминание о том, чей аромат был под стать воздуху.       Я больше не искала тебя ни в песнях, ни в спинах прохожих. Обезличивая и лишая красок, чёрно-белыми буквами оставляла на страницах книги, к которой больше не притронусь. У той не было ни названия, ни обложки. Только цвет. Шоколадный.       И ты был бы единственным экземпляром, в той самой запретной секции, как в фильмах о Гарри Поттере, где каждый фолиант был скрыт звеньями толстых цепей. Пока не встретила его.       Пожар юношеского максимализма и залитые озорством глаза, привели меня на порог неизведанной территории. Облюбовали её люди-роботы, пугающие набором навыков, который свитком падал аж до пят. Так я впервые перекатывала на языке слова: «коллеги, работа, договор», не зная, какое значение и окрас они примут по прошествии нескольких месяцев.       Храбрясь и натягивая маску, в надежде скрыть беспечность и неопытность, я что-то деловито обсуждала с менеджером, когда он легкой поступью вышел из-за спины.       Взгляд. Ток. Мурашки. И в безвоздушном пространстве, в вакууме, скрывшим какофонию звуков, до меня еле-еле доходили неловкие представления, слова о моём будущем директоре и о том, как нам повезло познакомиться здесь и сейчас. Когда разрывало. Душило. Спускалось иголками к животу, затягиваясь там узлом волнения и чего-то доселе неиспытанного.       Я не проводила аналогий и не искала в нем хотя бы крупицу, ниточку или кривое отражение прошлых уз, когда-то наручниками связывающих нас. Чтобы напомнило. Расслабило. Подарило жизненно необходимый глоток воздуха. Ведь встретила я не холодные пики твоих глаз, а бушующий и утягивающий в свою пучину океан, когда вместо вихря шоколадных волос, те были зачесаны и уложены гелем.       Кажется, он что-то сказал. Слова не складывались в предложения, не были прокручены и поняты, но его голос патокой разливался по ушам и вскачь пускал сердечный ритм. И все это смывало за собой разломленный корабль у льдин твоей зимы. Жалящей татуировкой ложилось на шрамы прошлого то лето, где я горела в плену его взгляда.       И тогда в спутанных ролях, случайных прикосновениях, неосторожно кинутых словах рождалось нечто неправильное, запретное и неизвестное. Оно влекло нескончаемую бегущую строку: «Это ошибка!», чему я вторила, стараясь чётко проговаривать, осмысливать, запоминать, чтобы оборвать то, что просачивалось в каждый отзвук: «Это нужно!»