Чайник, милый чайник

      Когда Син Цю краем глаза замечает из крохотного оконца кладовки какое-то движение у края острова — двоих, синюю и алую макушки — он не вплющивает лицо в стекло только потому, что с ним в кладовке находятся еще шесть человек. Альбедо, господа Камисато, Эмбер, Ёимия и он сам собрались здесь на подробную лекцию от Итэра о том, как работает преобразователь. А точнее, из каких элементов состоит, какие имеет ограничения, и прочую мелочевку, потому что сама трансмутация — сплошная магия адептов, как они тут утром выяснили. Вероятно, в любой другой день здесь бы стоял только Альбедо. Но сейчас в спальни не попасть аж до полуночи, так что весь Чайник развлекается чем может, и в тесную комнатушку набилось предельно возможное число желающих послушать Итэра.       Вот сейчас он как раз рассказывает о том, почему ни в коему случае не стоит самому заходить в преобразователь, или — он отчего-то делает особый акцент на этом, глядя прямо на Альбедо — уговаривать зайти туда друзей и знакомых. Но Син Цю уже едва ли слушает и краем уха. Его внимание всецело отдано двум силуэтам, перемещающимися по дальнему краю острова. Жадным взглядом он следит за тем, как они идут к подвесному мосту — а значит на другой остров, а значит, туда, где сейчас никого нет, а значит хотят побыть совсем наедине, и — с такого расстояния и из такого крохотного окошка ужасно плохо видно, но Син Цю готов поклясться, что они даже держатся за руки! После ужина он видел, как они сели под деревом играть в шахматы. Ужасно хотелось обосноваться где-то рядом, но весь первый остров открыт, как на ладони, и подобные махинации вызвали бы вопросы. Пришлось закатать губу. Зато теперь ситуация начала меняться в самую благоприятную сторону…       От того, чтобы сорваться в ту же секунду за Чун Юнем, которого, увы, в кладовке нет, и помчаться с ним следом за парочкой, его останавливает только то, что он зажат в самый угол этой нестройной кучкой пришедших на лекцию — стоит у дальней стены, с единственным окошечком. И если только что он этому несказанно радовался, ведь не стой он там, никого бы из окошка не увидел, то теперь это внезапно стало сущим наказанием. Потому что пролезать через остальных означало перебить Итэра, что не только невежливо, а он все еще как бы аристократ и надо иногда об этом вспоминать, но и вызовет ненужные вопросы о том, куда он вдруг так резко сорвался. И даже изобретательный на всевозможные уловки ум Син Цю не может придумать никакого убедительного неотложного дела, которое могло бы возникнуть у него поздно вечером в замкнутой обители посреди увлекательного рассказа хозяина дома. Разве что соврать про нестерпимые позывы естественной нужды. Но опять же, хотелось бы сохранить за собой хоть немного достоинства и аристократичности в глазах присутствующих.       Поэтому, рассудив, что за несколько минут объекты наблюдения никуда еще не денутся, а даже как раз наоборот успеют как следует устроиться с комфортом на выбранном острове, Син Цю агрессивно вцепляется в какую-то то ли балку, то ли колонну и стойко остается дослушивать про секции и резные элементы на дверях в преобразователь. Стоит, лишь изредка ерзая на месте, и ни единым движение брови не выказывает, что ему очень хочется максимально ласково и дружески запихнуть Итэру кляп, и сказать, что абсолютно никого в этом мире не интересует как он в первый день случайно перепутал древесину и преобразовал себе книжный шкаф вместо кровати, после чего был вынужден в нём спать целых две ночи. Точнее, история-то действительно забавная, и еще минуту назад Син Цю бы слушал ее с превеликим удовольствием. Но сейчас ему плевать, даже если бы Итэру в этой истории пришлось спать в цветочной кадке — вся его вселенная сузилась до одной красно-синей точки и все, что не приближает его к ней, является лишь досадным раздражителем.       Лишь спустя три столетия — на самом деле, не более пяти минут, но внутренние часы нетерпеливого Син Цю крайне ненадежный прибор — Итэр наконец сообщает, что, пожалуй, это все, что он может рассказать своим товарищам о преобразователе. Син Цю облегченно выдыхает, и предусмотрительно уронив мешок с какой-то фасолью на ногу Альбедо, который, судя по всему, как раз собрался задать Итэру дополнительный вопрос, тут же громко жалуется на духоту и просит всех поскорее проследовать из кладовки. Перед Альбедо он, конечно же, извиняется — все же они добрые товарищи, и никакого вреда он ему не желает. Но затем поторапливает на выход и его, и идет следом, буквально дыша ему в затылок и едва сдерживаясь чтобы не начать пихать его в спину.       Он так сильно занят составлением оптимального маршрута по поиску Чун Юня в доме, что даже не сразу понимает, что произошло, когда, сделав буквально один шаг в гостиную, сталкивается с ним нос к носу. Растерявшись, он секунду хлопает глазами, но затем быстро берет себя в руки, чувствуя лишь прилив радости от такого совпадения. И делает глубокий вдох, чтобы выпалить ему, что он видел, куда они сейчас пойдут, почему, зачем и прочие подробности плана слежки:       — Юнь, какая удача, я как раз хотел тебя искать!... Тот негромко угукает. Потом как-то нервно оглядывается на расходящихся по гостиной ребят, а затем мягко, но уверено толкает Син Цю в плечо, не давая пройти дальше — наоборот, сам шагает вперед, заставляя друга машинально отступать обратно в кладовку.       — Нам нужно срочно идти на второй остров, — с энтузиазмом шепчет тот, просто повинуясь движениям Чун Юня, заключив, что тот вполне логично решил, что стоит обсудить подобное подальше от любопытных ушей. — Я несколько минут назад видел, как господин Дилюк и сэр Кэйа шли туда по подвесному мосту… — он мотает головой в сторону окошка.       Чун Юнь заставляет его сделать еще пару шагов назад, а затем, вновь как-то нервно оглянувшись через плечо, прикрывает за ними дверь.       — Син Цю… — мягко начинает экзорцист.       — Точнее, не прямо на второй остров, — тараторит тот, наконец дорвавшийся до нужных ушей. — А на один из островов. Может третий. Или даже пятый…       — Син Цю, — снова пытается Чун Юнь, оборонительно поднимая ладошку.       — …да, я бы на их месте точно выбрал те, что подальше…       — Послушай меня…       — …О! Или, может, пока их нет, мы могли бы прокрасться в их комнату, и только потом…       — Син Цю! — чуть громче пытается экзорцист, укоризненно сводя брови.       — …нет, точно, там же сейчас двери везде заблокированы. Но можно хотя бы заглянуть через окно… или…       — СИН ЦЮ! — наконец с совсем не скрываемым упрёком восклицает Чун Юнь.       — Ну что?! — малость раздраженно всплескивает руками тот, наконец выныривая из своих восторженных планов в реальность. И недовольно упирает руки в боки, возвращая другу такой же укоризненный взгляд.       — Мы не пойдем за ними, ни на какой остров, — категорично качает головой экзорцист.       У Син Цю глаза лезут на лоб от возмущения.       — КАК ЭТО НЕ ПОЙДЕМ? — во весь голос возмущается он, а потом ойкает и тут же снова снижает громкость до агрессивно-шипящего шёпота. — Как это не пойдем?! — возмущенно сводит брови он. — Это отличная возможность. Я тебе за три секунды докажу, что я во всем был прав, и… — он тянется к ручке двери за спиной друга, но тот мягко перехватывает его руку.       — Уже… не нужно мне ничего доказывать, — отчего-то с трудом выговаривает тот. И смотрит в желтые глаза серьезным, долгим взглядом. Син Цю удивленно замирает, малость растерявшись.       — Как это не нужно? — в голосе все еще присутствует нотка возмущения, но он очевидно начинает улавливать какую-то неловкость в воздухе. — У нас с тобой уговор…       Чун Юнь сводит брови обреченным домиком. Ерошит себе волосы. Син Цю глядит на него и задумчиво хмурится, ничегошеньки не понимая.       — Юнь, чего ты? — осторожно интересуется он, изгибая бровь.       Тот лишь мотает головой. Затем складывает пальцы в успокоительный замок, будто для медитации и глубоко-глубоко вдыхает. Выдыхает. Вдыхает еще раз. Крепко-крепко жмурится и…       — Беннетвиделкаконицеловались, — скороговоркой выпаливает он, очевидно едва найдя в себе силы произнести это даже подобным образом. Краснеет до кончиков ушей, скорее прячет глаза и спешно лезет за своим мороженым.       У Син Цю уходит долгих пара секунд, чтобы осознать, что он сейчас услышал. Беннет. Видел, как они. Целовались. Хмурая сосредоточенность на лице Син Цю постепенно сменяется понимаем — и он наконец озарено ахает. Рефлекторно прижимает пальцы к губам, ошарашенно хлопая глазами. А затем, окончательно осознав весь масштаб сказанного, зажимает себе рот обеими ладонями, чтобы не заверещать от восторга.       — Целовались?! — едва ли не пищит он, шаря искрящимся взглядом по пунцовому лицу друга, нервно хрустящего мороженным. Тот лишь сконфуженно хмыкает. — Беннет своими глазами видел?!       — Вчера… утром… — с трудом мямлит Чун Юнь. Ему, очевидно, ужасно неловко. Но Син Цю от этого лишь больше заполняется восторгом.       — Я так и знал, так и знал, — почти поёт он, триумфально ударяя воздух. — Я тебе говорил! — тычет пальцем в плечо экзорциста он. Он переполнен эмоциями так сильно, что буквально не может удержать их в себе. Восторженно сжимает и разжимает кулаки, чуть подскакивая на месте, потом тянется мимолетно потрепать пунцовые щеки Чун Юня, затем прижимает ладони к груди, блаженно возводя очи к небу. Как вдруг…       — А чего это вы с Беннетом поцелуи обсуждаете? — внезапно, даже для самого себя, возмущённо выдаёт он, складывая руки на груди. В этом вопросе нет ни Кэйи, ни Дилюка, ни даже слово сочетания «чужие поцелуи». Пожалуй, этот вопрос выдаёт чуточку больше, чем даже сам Син Цю осознаёт. Но, благо, Чунь Юнь сейчас занят такими важными делами, как отчаянными попытками не умереть от смущения, так что ни капли не ставит под сомнение природу и уместность такого вопроса. Просто отвечает.       — Он это случайно ляпнул. Точнее… — он малость тяжко вздыхает, очевидно пытаясь взять себя наконец в руки и разпунцоветь обратно из спелого закатника в бледного экзорциста. — Точнее, я медитировал в библиотеке. Он прибежал, очень расстроенный чем-то. Я до конца так и не понял, чем. Но вероятно, очередной неудачей своей, раз искал меня, — резонно разводит руками он, но взгляд на Син Цю так пока и не поднимает. — Стал тараторить что-то про Рейзора и пиро, и шахматы… он, видимо, как раз играл с сэром… — он неожиданно запинается, замирает на секунду, а затем на всякий случай тянет из кармана еще одно мороженое. Не ест, но просто сжимает в руках для хоть какой-то терморегуляции. Молчит.       — Кэйей и господином Дилюком? — лукаво подсказывает Син Цю, уже во всю упиваясь смущением друга. Чун Юнь кивает.       — С ними. И потом что-то случилось, — пожимает плечами он, очевидно не располагая достаточной информацией. — Но он так тараторил, пытаясь объясниться, что каким-то образом перескочил на вчерашнее утро, и упомянул, что видел, как они пекли оладушки и…       Син Цю намеренно выдерживает паузу, чтобы дать другу шанс произнести слово самому.Но когда тот спешно начинает распаковывать едва не задушенное мороженое, все же заканчивает за него:       — Целовались? — и восторга в этом слове столько, что он едва не мурлыкает.       Уровень краски на лице Чун Юня продолжает повышаться. Он скорее кусает мороженое и кивает. Син Цю сияет, как начищенный пятак.       — Беннет… очень испугался, когда понял, что ляпнул, — с вполне искренним сочувствием в голосе спешно продолжает экзорцист, очевидно желая поскорее отдалиться от слова, из-за которого у него неумолимо повышается температура. — Попытался оправдаться, начал плести что-то про сон, наследственные заболевания и каких-то двоюродных дедушек. В общем, в итоге только больше загнал себя в угол. Я попытался его остановить, он начал извиняться, я начал извиняться, он стал сыпаться еще сильнее… — очень раздосадовано всплескивает свободной рукой экзорцист, из чего становится очевидно, что ситуация была максимально стрессовой не только для Беннета. — В общем, нас спас господин Кадзуха. Понятия не имею, откуда он взялся и когда успел зайти в библиотеку… — задумчиво добавляет он.       — Давай признаем, это уже давно норма, — небрежно отмахивается Син Цю.       Экзорцист согласно поджимает губы и возвращается к основной мысли:       — В общем, он вмешался, быстро нас успокоил, — вздыхает он, цвет его лица понемногу начинает выравнивается. — И снова прочитал нам лекцию о необходимости быть деликатнее в вопросах чужих секретов. Только… уже прямым текстом.       Син Цю снова ухмыляется так, что черти в глазах пляшут:       — Ага! То есть он все-таки тоже в курсе? А я. Говорил! — он упирает руки в боки, чрезвычайно довольный собой.       — Даже если и не был, после монолога Беннета определенно стал, — вздыхает Чун Юнь и устало ерошит себе волосы. И наконец снова поднимает глаза на друга. — Слава архонтам, что в библиотеке кроме нас никого не было. А то бы совсем беда. Син Цю согласно кивает, поджимая губы и тоже малость вздыхая. «Ох уж эти пиро» висит невысказанным в воздухе.       — Они с меня взяли обещание, что я никому не расскажу то, что узнал, — добавляет Чун Юнь. И Син Цю насмешливо фыркает:       — И что же это, уважаемый Чун Юнь, вы ради меня клятвы нарушаете? — лукаво склоняет голову на бок он, задорно щурясь.       Экзорцист вдруг удивленно распахивает глаза, будто и правда этого как-то не учел. И тут же задумчиво хмурится.       — Ну ты ведь… другое, — мнётся он. — От тебя у меня секретов быть не может.       Слишком искренне и обезоруживающе. Сердце Син Цю пропускает удар. Теперь уже он смущенно отводит взгляд.       — Ты чего такие приятные вещи говоришь, а? — бормочет он, сам не понимая, отчего смутился. Затем все же снова смотрит украдкой на друга — тот выглядит внезапно растерянным, будто пытается понять, где он сказал приятное, когда вообще-то просто констатировал факт. Син Цю от этого становится особенно тепло и щекотно в груди. Он стряхиваяет с себя смущение и довольно тычет кулаком ему в плечо. — Не волнуйся, я все равно не считаюсь. Я, можно сказать, и так все уже знал. Самый первый узнал, между прочим, — усмехается он. И экзорцист малость неловко, но тоже облегченно усмехается в ответ.       Пару секунд они делят этот момент тёплого взаимопонимания, а затем во взгляд Син Цю уже снова начинают заползать триумфальные черти. Он еще раз тычет товарища в плечо, но на этот раз совсем уж игриво.       — А ты ведь понимаешь, дражайший Чун Юнь, — исключительно довольно тянет он, — чем мы теперь будем занимать свой досуг, раз подтвердилась именно моя догадка?       Лицо Чун Юня из расслабленного снова скатывается в тоскливо-обреченное. Он тяжко вздыхает и кивает, очевидно соглашаясь на свою участь без малейших пререканий. Син Цю довольно хихикает, а затем запускает руку в карман и извлекает оттуда аккуратно сложенную полоску бумаги с несколькими строчками чернил. Чун Юнь следит за его рукой и, когда видит, что именно в ней оказалось, выдыхает почти возмущенно:       — Ты ее с собой носишь?       — Конечно, я ее ношу с собой! — полувозмущённо фыркает Син Цю. — Воин должен быть готов к любой ситуации. Особенно к выигрышу в пари, в котором он очевидно с самого начала был победителем, — бахвальски вздернув нос, добавляет он. — Прошу, — он элегантно протягивает листок Чун Юню. — Я весь внимание.       Тот тяжко — даже тяжче прежнего — вздыхает. Забирает из его рук бумажку, разглаживает и поднимает её на уровень глаз. Еще раз переглядывается с не в меру довольным другом, будто в надежде, что тот в последнюю секунду образумится. Но тот ухмыляется лишь лукавее, ждёт. Чун Юнь вдыхает еще более тяжко — вероятно побивая какие-то рекорды по уровню отчаяния во вздохе — снова переводит взгляд на бумажку, прочищает горло и, для порядку, вздохнув еще разок, зачитывает максимально монотонным голосом:       — О, великий и благородный Син Цю! Прости глупца, что усомнился в твоей проницательности. Никогда впредь я не стану ставить под сомнения твои выводы в вещах, где я лишь неопытный птенец, которому лишь предстоит опериться. Ты был прав с первого дня и первого слова. У нас на глазах… — он запинается и снова начинает стремительно заливаться краской.       — Читай, читай, — хихикает Син Цю. — Уговор есть уговор.       Чун Юнь еще немного мнётся, пытаясь совладать со всепоглощающим смущением, но потом все же делает вдох поглубже, и дочитывает на одном выдохе:       — У нас на глазах цветет любовь, которой следует любоваться и восхищаться и я, Чун Юнь, даю своё клятвенно согласие заниматься именно этим, вместе с тобой, о великий Син Цю.       Он опускает бумажку и срочно достает себе третье мороженное, которое поглощает практически в два укуса. Син Цю сияет так, будто только что литературную премию выиграл, не меньше. Он ободряюще похлопывает едва не перегревшегося товарища по плечу и забирает из его рук уже исполнившую своё предназначение бумажку.       — Нуу, не дуйся, — хихикает он. — Между прочим, на случай твоей победы у меня тоже была заготовлена речь.       — Ага, — буркает Чун Юнь, прикладывая ладони, то к щекам, то ко лбу. — Только там наверняка было «Что поделать, дражайший Чун Юнь, и величайшим умам доводится ошибаться…»       Син Цю прыскает.       — Ишь, все-то он знает, — наиграно театрально вздыхает он, явно польщённый. А затем, не имея больше терпения стоять в этой кладовке, хлопает в ладоши, едва не подпрыгивая на месте. — Так ладно! Все, бежим скорее, надо живее нагнать их, мы и так много времени потеряли. Чун Юнь удивленно хлопает глазами.       — Син Цю… — тут же мотает головой он в знак протеста.       Но тот уже на него не смотрит — он уже снова отворачивается к окну и, хотя там не видно ничего кроме подвесного моста и края второго острова, мечтательно глядит вдаль:       — Надеюсь, они там комфортно устроились. Если повезет, застанем целое свидание!       — Син Цю, — упреждающе, почти грозно тянет экзорцист.       — Надо только будет подкрасться очень аккуратно. Хочу спрятаться как можно ближе, чтобы слышать каждое сло…       — Син Цю, нет! — внезапно хлопает по шкафу справа от себя Чун Юнь. — Так нельзя!       Син Цю удивленно замолкает и оборачивается на экзорциста. Брови того упрямо насуплены, и он смотрит на друга с укором настолько праведным, что даже черти Син Цю тушуются, хотя у них вроде как иммунитет. Он немного теряется.       — Ты же… обещал со мной… — малость оборонительно бормочет он в ответ.       — И от своих слов не отказываюсь, — вздыхает Чун Юнь, кивая на несчастную бумажкой с речью в руке Син Цю. — Но давай все же делать это с уважительного расстояния. Они же живые люди, Син Цю, — он сопровождает это очень серьёзным взглядом в янтарные глаза. И говорит таким тоном, что сердце начинает щемить. — Пожалуйста.       Тот невольно осаждается и виновато опускает взгляд, кажется, впервые задумавшись об этичности своих планов.       — Я понимаю, у тебя всё это твоё писательское воображение и всё такое, — продолжает Чун Юнь, будто пытаясь смягчить прилетевший удар. — Но всему должен быть предел... Вот скажи, — он немного раздражённо ерошит себе волосы на затылке, пытаясь сформулировать мысль, — тебе было бы приятно, если бы оказалось, что ты делил сокровенные моменты не только с дорогим человеком, но и с какими-то непонятными мальчишками, — почему-то уменьшительный суффикс бьёт особенно обидно, — которые знают вас от силы четыре дня?        А вот это уже прямо удар под дых. Чун Юнь буквально вытягивает козырь из руки Син Цю и разбивает им его же оборону. Всё. Син Цю виновато вешает голову. В груди все горит от стыда и понимания, что друг прав. Он капельку заигрался. Слишком привык, что вся романтика у него на страницах книг, где он царь и бог — всевидящий и всезнающий. И не может ранить чувства персонажей даже если очень постарается.       — Ладно, — виновато бубнит Син Цю. А еще невольно думает, что Чун Юнь оказывается, гораздо более чуткий, чем он даже мог предположить. И вздыхает, ковыряя носком ботинка какую-то вмятинку в деревянном полу: — Но просто они же такие… С них хоть сейчас роман пиши!       — Так и напиши, — бесхитростно предлагает Чун Юнь. Син Цю удивленно вскидывает голову. — Почему нет?       Син Цю пораженно хлопает глазами. А ведь и правда. Как ему самому не пришло в голову. Можно ведь не просто наблюдать и восторгаться на ухо Чун Юню. Можно вылить весь этот свой энтузиазм на бумагу. Не биографию по ним писать, само собой, но сделать их прототипами персонажей. Разбавить собственные домыслы известными фактами, упаковать в красивый слог, завуалировать имена и типажи достаточно, чтобы никто не мог придраться, если что — и вуаля, из этой экспедиции он вполне может вернуться с новым романом для издательства. А может, и с несколькими томами даже.       — Так, — скептически упирает руки в боки он, снова встречаясь взглядами с экзорцистом. И щурится. — Ты мне это говоришь, потому что думаешь, что если я начну писать, то тогда отстану от тебя со всем этим?       Чун Юнь мягко качает головой. И улыбается. Одним уголком губ, но улыбается.       — Нет, — мягко говорит он. — Просто я подумал, что, если не направлять энергию в нужное русло, она становится деструктивной. Полагаю, это верно не только для моей энергии Ян, но и для твоей, творческой.       Син Цю невольно начинает смущенно улыбаться. Действительно Чун Юнь не тот, от кого стоит ждать дополнительных мотивов, подвохов и манипуляций. Он вон, даже прекрасно понимая, чем ему грозит проигрыш в пари, все равно пришел и сразу же рассказал все Син Цю. Как только узнал. А значит это и правда предложение без двойного дна. Просто искренняя забота.       — Ох, дорогой мой, — с сочувственной лаской в голосе вздыхает Син Цю, сводя брови домиком, и ласково ерошит Чун Юню голубую макушку, — надо же хоть капельку хитрости иметь. А то не все в мире такие славные и порядочные, как ты, — он с улыбкой глядит на отмахивающегося от него Чун Юня, и добавляет: — Так уж и быть, придётся мне всегда быть рядом, чтобы хитрить за тебя и беречь от дурных людей, — он лукаво хихикает.       Прищур Чун Юня становится красноречиво скептическим:       — Да как будто ты меня сам постоянно не…       — Я — другое, — многозначительно перебивает его Син Цю, перехватывает за запястье и стукает его пальцем по носу: — Сам сказал. И, — довольно тянет он, — стало быть, хорошо, я начну писать книгу. А мы с тобой, как и условились, будем вместе любоваться этими прекрасными отношениями, которые меня на неё вдохновили.       — С уважительного расстояния, — напоминает Чун Юнь, забирая своё запястье и показательно стукая его по носу в ответ.       — Само собой, — удовлетворённо прикрывая глаза, хихикает Син Цю. — Тем не менее, мне все равно нужно разузнать о них побольше, по возможности, — он перехватывает вновь сужающийся в укоризненный прищур друга, и добавляет: — В основном косвенно. И исключительно в исследовательских целях. В конце концов мою музу надо будет чем-то питать, чтобы бедняжка не зачахла в процессе, — невинно хлопает ресницами он, глядя на друга.       Тот берет секунду на раздумье. Глядит на бумажку в руках Син Цю, чуть вздыхает. Затем снова забирает ее себе, сворачивает, кладет в карман и протягивает освободившуюся руку Син Цю для рукопожатия. Просияв, тот довольно хватает ее — но не пожимает. А просто тянет к себе Чун Юня и довольно стискивает в объятиях. А что, ни одному же Беннету так проявлять свою радость!       Тот чуть удивленно охает, но все же тоже похлопывает Син Цю по спине. Тепло и ласково, кажется тоже вполне довольный исходом их небольших переговоров.       Когда Син Цю отстраняется, лицо экзорциста вновь подернуто легким румянцем. Руки сами так и тянутся, снова ущипнуть его.       — Ну что! — радостно потрепав недовольно бурчащего товарища за щечку, выдыхает Син Цю. — Значит сейчас никаких островов и шпионажа… Но! — хлопает в ладоши он, прежде чем друг успеет слишком обрадоваться. И небрежно смахивает с его плеча какую-то соринку: — Зато, пока их точно нет в комнате, можно все же заглянуть туда, и оценить обстановку через окно. Глядишь, чего-нибудь интересное и углядим… — сверкая своими чертями, ухмыляется он. — Идём, ты меня подсадишь, — и не давая Чун Юню даже рта открыть, категорично взмахивает рукой, резко распахивает дверь за его спиной и шагает вон из кладовки. — Идём, идём, идём, — поторапливает он, замешкавшегося друга через плечо, тоном, означающим, что он уже все окончательно решил и от курса отклонять не намерен.       Чунь Юнь хоть и тянет вдогонку укоризненное Син Цю, но звучит обреченно, как человек уже давно смирившийся. И очевидно, шагает следом. Син Цю довольно ухмыляется себе под нос.