Самый лучший друг

      Юнги тяжело вздохнул, шаркая подошвой тапочек по холодному полу, по которому гулял тонкий утренний ветер, заглядывающий в открытое настежь окно. Раннее лето пробудило солнце и жизнь, слабый, едва слышный аромат еще цветущих деревьев наполнял квартиру, скользил в комнаты неуверенно, смешиваясь с запахами молока и альфы. Омега повел плечом, спрятанным в широкой домашней футболке, и тяжело опустился на диван, вымотанный и уставший.       Чимин делал многое: ухаживал за ребенком, пока Юнги отсыпался и приходил в норму, отвлекаясь от младенца на работу, большую часть из которой он, правда, радостно скидывал Хосоку, обещая повышение и премии. Чимин приносил домой нужные и не очень вещи, вроде ночника или новой коляски, которую омеге удобно было бы толкать по пригоркам и дворам города. Но больше всего альфа обожал наполнять квартиру игрушками: огромными медведями, маленькими смешными котятами и совятами, кусками плюша непонятной формы и размера.       Юнги все больше казалось, что это похоже на не проработанную травму. А потому скорее расстраивало, чем радовало, как в первые разы: подумать только, его альфа заботится о не своем ребенке так, словно был готов подарить ему весь мир. Да и пыли скапливалось много, и нос нестерпимо чесался.       — Слушай, если хочешь поговорить — давай, — предложил Юнги в последний раз, когда альфа вновь зашел с пакетом, в котором пряталась симпатичная на вид игрушечная панда. Омега ел мороженное, а потому по коже бегали мелкие мурашки, а пальцы ног даже в носках казались холодными. Цвело и пахло лето.       — О чем?       И, ладно, Чимин мельтешил. Он на ходу раскладывал продукты по полкам холодильника, снимал рубашку, чтоб переодеться в домашнее, мягкое и удобное. У Юнги от его беготни закружилась голова, а потому он радостно перевел взгляд на ложку, испачканную в сливочной сладости, от которой уже болели зубы.       — О твоих импульсивных приобретениях, — пожал плечами омега, отставляя банку в сторону. Есть так много, как во время беременности он, к своему несчастью, не мог.       — Ничего импульсивного я не делаю.       — Да блять, сядь ты уже, — выдохнул Юнги тяжело, освобождая место, чтоб теплое тело альфы упало рядом, обнимая за плечи. — И скажи мне, зачем ты это делаешь.       Чимин выглядел очаровательно с растрёпанными волосами и поблескивающей от пота кожей над верхней губой. Юнги не мог удержаться, да и не хотел, а потому оставил теплый мягкий поцелуй на кончике носа, нежное касание на чужих теплых и влажных губах. Чимин потерянно моргал, поглаживая кожу омеги, открытую широким воротом футболки.       — Что я делаю? — уточнил Чимин, а Юнги закатил глаза, кусая того за выпирающую косточку на челюсти под тихое, недовольное шипение альфы.       — Приносишь игрушки в дом килограммами. Тоннами, я бы сказал, — все же пояснил Юнги. — Скажи мне. Я же, блять, твой лучший друг. С друзьями, конечно, не нужно прямо всем делиться, я не буду доставать из тебя клешнями, но…       — Ты мой жених. Не друг.       — Я был твоим другом сильно дольше, чем женихом, не смей говорить такое.       Молчание повисло, легкое и мягкое, как первые неловкие поцелуи. Оно не требовало говорить, не ждало ответа, а лишь давало время подумать, плотнее прижаться друг к другу и задышать одним общим воздухом. Юнги неспешно перебирал волосы Чимина, спутывал их пальцами, а потом сам и развязывал узелки.       — Ох, ты помнишь мое детство? Родители были обеспеченными, но очень жесткими людьми, — начал Чимин минуты спустя, глядя в пол, где солнце бликами рисовало радугу.       — Да, потому в гостях я у тебя не бывал.       — Ну, — Чимин выдохнул, и руки Юнги в его волосах замерли. — Игрушек у меня не было особо. Они покупали только то, что будет полезным. Не хотели, чтоб я тратил время на «всякую ерунду».       У Юнги больно кольнуло в груди. Он прижал голову Чимина к груди, действуя больше на импульсе, чем обдуманно. В носу защипало, а мысли закрутились в голове волчком безумным, предлагая дальнейшие действия в хаотичной последовательности. Ветер стих, а по радионяне раздалось сдавленное гуканье младенца.       — Совсем никто не дарил игрушки? — спросил Юнги тихо в чужую теплую макушку, пахнущую яблочным шампунем кисло. — Дедушки, может быть?       — Нет, почему? — ответил Чимин, и Юнги в его голосе расслышал мягкую улыбку. Потребность заглянуть в лицо выросла до необъятных размеров, но альфа уже пригрелся к груди, прислушался к биению сердца. Омега ему не мешал.       — Кто-то радовал тебя игрушками?       — Конечно.       — И кто это был?       — Один маленький омега. Мы с ним подружились, и в знак нашей вечной дружбы он подарил мне белого плюшевого медведя, — тихо говорил Чимин, переплетая пальцы с Юнги. В голове крутилась одна назойливая и простая мысль, но воспоминания были столь древними, что рассмотреть за слоем пыли их было невозможно. — Он мне очень нравился.       — Какой маленький омега? — Юнги вернул губам поцелуи в макушку. Чимин тихо засмеялся, чтоб потом коротко выдохнуть:       — Это был ты.       И боль в груди утихла на миг, чтоб позволить разлиться теплу и радости: он рядом, все еще. И до сих пор готов приносить счастье в жизнь Юнги и его ребенка, как маленький омега тогда одному столь же маленькому альфе. И пусть Чимин наполняет дом всеми игрушками, понравившимися глазу. Больше никто не осудит.       Их семья — безопасное место для того, чтоб предаться детству. Или забыть его в угоду чему-то доброму и светлому.