I. Сопровождающий
11 августа 2022 г., 16:36
— Вставай, Юнги, меня вызвали в реанимацию для консультации. Говорят, что-то интересное, — доктор Ким Сокджин, врач-нарколог, поднялся со своего места, подозвав к себе практиканта.
— Да, Сокджин-ним, — Юнги лениво встал из-за своего стола. Он не любит местных реаниматологов, они кажутся ему слишком фамильярными.
Мин Юнги не так давно закончил четвертый курс по специальности психиатрическое дело и был направлен к Сокджину для прохождения поликлинической практики в качестве помощника врача. Город, при котором находится клиника, совсем небольшой, и Юнги, провевший здесь свое детство и школьные годы, постоянно сталкивался в учреждении со знакомыми, которые, казалось, знали о нем все, в то время как он сам не знал даже их имени. Однако с Сокджином ему однозначно повезло: врач с удовольствием рассказывал студенту об издержках профессии, повсюду таскал за собой и давал наблюдать самых разных пациентов. Так как Мин показался ему юношей серьезным и сообразительным, он также доверял ему беседовать с проверенными ремиссией клиентами и заполнять вместо себя документы с заключениями. Юнги подозревал, что наркологу банально лень заниматься этим, но не жаловался — опыт как-никак.
Сокджин отлично справлялся с ролью наставника и для многих врачей здесь являлся одним из любимых коллег, но грешил высокомерием по отношению к пациентам, и Юнги сложно было принять это. С должностью Кима и с учетом контингента, с которым он работает, надменность казалась просто недопустимой. Однако страдающие хроническим алкоголизмом, самые частые посетители доктора Кима, кажется, не понимали, что врач потешается над ними, либо же просто привыкли к чужим порицаниям и осуждению. Юнги старался просто не вовлекаться в это эмоционально.
— Не понимаю, что должно произойти в жизни человека и как он должен увидеть этот мир, чтобы начать так безбожно пить… — тихо интересуется Юнги по пути в отделение реанимации. Сегодняшним утром они с Кимом лицезрели целых пять пациентов подряд, каждый из которых страдал синдромом алкогольной зависимости и обращался уже не впервые.
— Ах, Юнги, — Сокджин ласково улыбнулся, — если ты будешь задумываться над подобными вещами, за работой выгоришь моментально. В нашем городе, мне кажется, это своеобразная норма — безбожно пить. Когда я только начал работать здесь, то чуть не поставил за день сразу семидесяти школьникам легкую умственную отсталость. Так я понял, что здесь это нормально: забывать таблицу умножения и не находить разницы между подлежащим и сказуемым. Промах учителей, должно быть. В общем, относись ко всему проще... Далеко не все в нашей стране озабочены академическим давлением. И куда больше людей убеждены в том, что психические расстройства нужно терпеть, а не лечить, чтобы поддерживать лицо семьи.
Юнги не уверен, что до конца уловил мораль истории, но он не настолько заинтересован в ней, чтобы переспрашивать. Он в курсе стигматизации и не видит смысла обсуждать то, что им вдвоем с доктором Кимом не изменить своей полемикой. Все его силы сейчас были направлены на преодоление стресса, вызванного звонком из реанимации. Юнги на дух не переносил это отделение: здешние врачи извечно подшучивали то над его угрюмым лицом, то над его хрупким телосложением. Мин старался не обращать на них внимания, непроизвольно пряча себя от колкостей матерых реаниматологов за спиной Сокджина, вызывавшего у них большую благосклонность.
— Все в порядке, Юнги-я? — поинтересовался врач, заметив, как помрачнел его студент, когда они оказались у дверей в реанимационное отделение. — Выглядишь совсем раскисшим. Я привык к тому, какой ты замкнутый и стеснительный, но все же.
— Все хорошо, — Мин застенчиво опустил взгляд в пол, слегка улыбаясь. — Просто не выспался.
— Привыкай, — доктор Ким похлопал Юнги по спине, глядя на него с умилением, как на маленького ребенка. — С нашей работой высыпаться не приходится.
В ординаторской они обменялись приветствиями с ненавистными Юнги реаниматологами и направились в нужную палату. Пациент лежал там совсем один. Медицинские сестры и санитарки наблюдали за ним через застекленные окна на посту. Он мало чем отличался от любых других пациентов в реанимации — привязанные руки, никакой одежды и мочеприемник под кроватью. Но он был моложе завсегдатаев данного отделения, следовательно, симпатичнее. Мужчина из большого города. Даже доктор Ким назвал его красивым.
— Вот его бумаги, можешь ознакомиться, — Сокджин вручил Юнги карту стационарного больного с именем «Чон Хосок».
— Парасуицид?.. — мягко заметил Юнги.
— Именно так, — подтвердил доктор Ким, обращая свое внимание на пациента: — Подъем! Не делайте вид, что спите, господин Чон, я видел, как Вас пытались накормить пять минут назад!
Хосок нехотя открыл глаза и с досадой усмехнулся своему разоблачению, но не произнес ни слова, выжидающе глядя на врача.
— Отлично, не хотелось бить Вас по щекам. Лицо у Вас привлекательное, — язвил Сокджин, пока студент за ним краснел то ли от стыда за старшего коллегу, то ли от того, что тот озвучил его собственные мысли.
— М-е н-жно д-моу, — произнес Чон, вводя Юнги в ступор.
— Последствия интоксикации, — пояснил студенту доктор Ким, ссылаясь на неразборчивую речь больного. — Домой Вам нельзя, господин Чон. Вы сейчас находитесь в реанимации, я — врач-нарколог.
— Я т-же, — недовольно прошептал Хосок, явно раздраженный своим текущим положением.
«Чон Хосок, врач-нарколог приемного отделения, 36 лет».
— Да, я в курсе, — посмеялся Сокджин. — Как и главный врач той больницы, где Вы работали. Знаете, Вы ведь просто могли взять отпуск, разобраться со своими проблемами и вернуться в строй, но вместо этого натворили столько глупостей…«Предварительный диагноз: X61. Преднамеренное самоотравление и воздействие противосудорожными, седативными, снотворными, противопаркинсоническими и психотропными средствами, не классифицированные в других рубриках».
Юнги еще никогда так сильно не хотел, чтобы врач, наконец, замолчал. Хосок не был похож на ранимого человека, и все же попытка суицида ясно давала понять, что он не настолько стабилен, чтобы выслушивать подобные вещи сейчас. Кто вообще будет рад выслушивать такое? Сам Чон Хосок, кажется, разделял мнение студента, злобно сжав челюсти. — Так, я немного отвлекся… Помните, как попали в реанимацию? Хосок отрицательно махнул головой. — Вас нашли за рулем, без сознания, на обочине шоссе, недалеко от въезда в город. По дороге в отделение Вы ненадолго пришли в себя и сообщили, что работаете врачом-наркологом, после чего снова потеряли сознание. Вы также были пьяны, помните? — В-пил нмного, да, — вспомнил пациент. — Я ехл к с-мье. Доктор Ким тяжело вздохнул, глядя на Хосока уже с сожалением. Для Юнги Сокджин — само воплощение двойных стандартов. — Мы связывались с Вашей коллегой. Она рассказала, что в тот день, когда Вас нашли на шоссе, Вы были в суде по причине развода с женой. Раздел имущества, дети… Не мне Вам рассказывать, в общем. Но не вешайте нос — жизнь на этом не заканчивается! Вы врач, потому будьте благоразумны. — Сокджин-ним, мне кажется, эти слова сейчас бессмысленны, — вмешался Юнги, обращая на себя заинтересованный взгляд больного. После этого доктор Ким провел типичный врачебный опрос и они с Юнги удалились в ординаторскую, чтобы обсудить поступившего с дежурным реаниматологом. Пока Сокджин вел панибратские беседы с другими врачами, Мин решил еще раз изучить карту больного. Обычно их вызывали сюда, чтобы осмотреть страдающих алкоголизмом, по неблагоприятному стечению обстоятельств оказавшихся в койке с травмами или после делирия, но Чон Хосок не относился к этой категории пациентов. Мин не любил судить людей по их внешнему виду, однако алкоголиков среди прочих людей замечал сразу, и Хосок не был похож на одного из них. Слишком ухоженный, что ли, пусть и потрепанный после отравления коктейлем из транквилизаторов и нейролептиков. Его черные кудри беспорядочно распластались по подушке, сально поблескивая, но даже это показалось студенту привлекательным. Как если бы это была укладка, а не грязь. «Даже тогда, в машине на обочине, он, наверное, выглядел красиво. Загорелый, поджарый… Отчаявшийся», — размышлял Юнги, делая вид, будто читает назначения. Он понял, что ему будет сложно выбросить этого мужчину из головы. И его выводило из себя то, что Сокджин обращался с ним так надменно, неосознанно делая все, чтобы зародить в голове несчастного пациента план новой попытки суицида. Никто в этом учреждении не воспринимал медицинскую этику всерьез. Юнги же был идеалистом. — Представляешь: его бросила жена и он закинулся барбитуратами, а потом шлифанулся коньяком, — рассказал дежурный врач, параллельно заполняя отчеты. — Не представляю, — прокомментировал Сокджин, занятый написанием своего заключения как врача-нарколога. — Хотя тоже разведен. — Каждый реагирует по-своему, — тихо заметил Юнги, через стеклянные окна наблюдая за тем, как Хосок безрезультатно дергал руками в надежде ослабить ремни на запястьях. — До вашего прихода он пытался встать и уйти из отделения, поэтому пришлось привязать его. Юнги усмехнулся и склонил голову к плечу, разглядывая мужчину в палате напротив с еще большим интересом. Когда Чон столкнулся с ним своим строгим взглядом, юноша тут же отвернулся. — Можешь вернуться и побеседовать с ним, Юнги-я. Он явно способен на диалог. — Да, но врачей он не переваривает… Зато с сестрами ведет себя очень мило. Притворись медбратом, может, он начнет заигрывать с тобой, — отпустил глупую шутку дежурный. Мин очень хотел поговорить с ним. Так же сильно, как и боялся это сделать. Хосок сейчас был зол, очевидно, и вряд ли стал бы отвечать на вопросы какого-то мнительного студента, если даже врачу отвечал нехотя. Невозможность внятно говорить после высокой дозы нейролептиков лишь сильнее уязвляла Чона. Сокджин, может, и рад ставить его в такое унизительное положение своими дурацкими расспросами и придирками, но Юнги не такой. Снаружи юноша холоден и безразличен, внутри — до непростительного мягок. — Его нужно переводить в психиатрическое отделение… Причем туда, где он сам работал, — вот так совпадение. — Он еще отходит, но вполне успешно. Думаю, завтра к одиннадцати мы будем готовы отдать его, — заверил реаниматолог. «Интересно, кто будет сопровождающим», — мелькнуло в голове практиканта.***
За утренней сигаретой, перед тем, как пойти на практику, Юнги почти не вспоминал Хосока. Не настолько он любил посещать реанимацию, чтобы ожидать следующей встречи с ним, к тому же, сегодня утром его увезут. Его изумляло, однако, то, что теперь Чон Хосок станет пациентом в той же больнице, где ранее был врачом. «Ему бы в социальной рекламе сниматься», — заключил в своих мыслях Мин, потушив тонкую сигарету о дно пепельницы. Пятнадцать потных минут под пеклом летнего солнца — и Юнги в поликлинике. Сокджин разрешил ему приходить позже, и он этим пользовался. Он заметил, что сегодня под дверью их кабинета собралась очередь, которой обычно не бывает. Как оказалось впоследствии, доктор Ким отсутствовал на месте. Юнги поставил за него печати нескольким пациентам, к счастью, не состоящих на учете, после чего стал лениво изучать лежавшие на столе врача карты больных. F10.2 — раз, F10.2 — два, F10.2 — три… — Нудятина, — бубнил себе под нос студент, не теряя надежды отыскать среди хронических алкоголиков кого-нибудь под другим кодом. От своеобразного развлечения юношу отвлек доктор Ким собственной персоной, врываясь в кабинет с нехарактерной для него гримасой гнева на лице. Мин понял это по его надутым щекам и сведенным к переносице бровям. Врач упал в свое кресло, смахивая со лба выбившуюся темную прядь, и скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя недовольство. Юнги бы закатил глаза на этот спектакль, если бы не питал к старшему коллеге должного уважения. — Через час мы должны отправить больного из реанимации в психиатрический центр, а ехать с ним некому, представляешь? — негодовал Сокджин. — Почему? — Потому что мне через час нужно явиться в суд по делу другого пациента, а моя медсестра устроила скандал — видите ли, без сопровождения полиции она в одну машину с господином Чоном не сядет. Черт возьми, он ведь себя пытался убить, а не кого-то! И как ей вообще смелости хватило так со мной разговаривать?! — И что, совсем ехать некому? — скучающе спросил Юнги, подперев рукой голову. От заданного вопроса доктор Ким в момент стал спокойнее и спустя небольшую паузу сообщил с озарением на лице: — Ты поедешь, Юнги-я! Все равно тебе здесь особо нечем заняться. От удивления Юнги даже не успел возразить. Собственно, он и не возражал, хотя ужасно испугался, от чего его начало тошнить. Благо, сегодня утром он решил не завтракать. Другой на его месте бил бы тревогу — с какой стати студент должен выполнять работу медицинских работников, причем потенциально опасную? — Ты не бойся, — успокаивал Сокджин, заметив, как напрягся и без того бледный студент. — Господин Чон вполне адекватен, и никакое наблюдение со стороны полиции ему не нужно. Да, барбитураты долго выводятся из организма, поэтому с речью у него по-прежнему туговато, но он уже неплохо ходит и полностью ориентирован. Ему нечего делать в нашей реанимации. — Но я не знаю, куда ехать... — опомнился Мин. — Водитель знает. Он доставит вас прямо к приемному отделению. Тебе всего лишь нужно будет передать Хосока и бумаги на него. Ничего сверхсложного. «Действительно, ничего сложного, — подумал Юнги. — Всего лишь час езды с психически нестабильным мужчиной, который даже до конца не отошел от интоксикации». Практикант знал, что если он запротестует, то Джин не станет на него давить. Однако несмотря на дикую тревогу, от которой юношу тошнило и слегка потряхивало, протестовать он не хотел. Ему было интересно. В какой-то степени он даже гордился тем, что получил такую возможность. Он чувствовал азарт, и это было в разы лучше насиживания геморроя в кабинете за чтением однотипных историй болезни. От волнения сердце больно покалывало, но даже это неприятное ощущение доставляло Юнги удовольствие. Оно означало его причастность к чему-то важному, а он так давно хотел почувствовать себя значимым, полезным и нужным. Помимо прочего, практиканту очень льстило то, что он, такой молодой и перспективный, будет сопровождать в отставку именно Чон Хосока — уже бывшего психиатра-нарколога. Чон Хосок будет предоставлен его наблюдению целый час, что могло подстегивать сильнее? Если Юнги не решится заговорить с ним, то он сам наверняка начнет диалог от скуки. — Мне пора собираться, Юнги-я. Все будет хорошо, — доктор Ким благодарно улыбнулся и бегло огладил плечо мальчика перед тем, как снять с себя халат. — Жди звонка из реанимации. Господина Чона приведут оттуда в приемник с его вещами, а тебе передадут выписной эпикриз и направление в центр.***
Встревоженный Юнги добежал до поста приемного отделения всего за пару минут после звонка. Он нервно поправлял то волосы, то халат, мял в руках документы и изо всех сил старался не грызть кожу на пальцах. Дурная привычка. Когда на эпикризе появилось небольшое пятно от потных рук, юноша положил бумаги на пост, вытирая ладони о халат. Ему ужасно неловко, он боялся, что от летней жары станет плохо пахнуть и Хосоку придется терпеть это. Переживания Юнги были похожи на те, что возникают у подростков перед первым в жизни свиданием. Практикант топтался вокруг поста, периодически выглядывая в коридор, но Хосока не привели ни через десять минут, ни через двадцать. В приемник зашел водитель, интересуясь тем, где же обещанный пациент, и Юнги лишь пожал плечами в ответ на это. Когда он в ожидании перечитал выписной эпикриз еще раз, тревога внутри него немного утихла. Долго это, однако, не продлилось, ведь совсем скоро в дверях приемного отделения появился Хосок. Ему было тяжело идти, потому его сопровождали две санитарки, в руках одной из них был черных пакет с немногочисленными вещами Чона. Юнги достаточно было беглого взгляда издалека, чтобы понять: Хосоку стоило побыть в реанимации подольше. Мужчина шел медленно, спотыкаясь, и озирался на каждого проходящего мимо человека, пытаясь сообразить, кто это и куда его вообще ведут. Сейчас он выглядел более растерянно, чем тогда в палате. При этом Хосок умудрялся сохранять в себе мужество, даже еле переставляя ноги, от чего у Юнги попросту перехватывало дыхание. Он начинал ненавидеть свою слабость перед этим мужчиной. Этот пациент вызывал у Юнги слишком много эмоций, и ему это не нравилось. Так сочувствовать ему — это не профессионально. Этот живой интерес к нему только мешал. Хосок отвлекал его от привычной, размеренной рутины и даже не подозревал об этом. — М-не нльзя н р-работу... — промямлил Чон, но никто не отреагировал на его слова. Решив, что его помощь не понадобится, Юнги вышел из больницы и дрожащими руками открыл дверь машины, занимая место спереди, рядом с водителем. Хосок, не в силах сохранять равновесие, развалился на пассажирских местах, бурча что-то себе под нос. На нем была домашняя одежда со специфическим, немного спертым запахом, а его кудрявые волосы сбились в колтуны. Когда водитель двинулся с места, господин Чон кое-как взял в руки расческу и пытался немного привести себя в порядок. «Красавчик», — мысленно потешался Юнги, но также понимал, что вряд ли язвил бы, будь Хосок сейчас без верха, каким он видел его в реанимации. Они ехали молча, поэтому водитель включил радио. Хосок, сидевший прямо за его спиной, время от времени бросал неразборчивые фразы, но никто не мог ничего ему ответить. Юнги бы рад, только он совсем не понимал эту нейролептическую речь. — Я бы поехал более короткой дорогой, но она, наверное, еще перекрыта, — сказал водитель. — Уже откр-р-рыле. — Да? — пожилой мужчина вопросительно посмотрел на студента, но тот лишь снова пожал плечами. — Ну, проверим, получается. Ее давно должны были открыть. Еще десять минут езды сопровождались молчанием и попсовыми мелодиями по радио. Юнги бы уже давно заснул, но Хосок, снующий пальцами по ручке двери, не давал ему покоя, вынуждая следить за ним. Когда Мин недовольно посмотрел на него после очередной попытки открыть автомобиль, мужчина лишь глупо улыбнулся, словно ничего не происходит. Тяжело вздохнув, студент скрестил руки на груди и отвернулся, чтобы не позволить Чону увидеть свой румянец на щеках. Полдень летом — худшее, что можно себе представить, и дело не только в адской жаре. Солнце так высоко, что найти тень практически невозможно, потому все вокруг приобретает слишком гротескные, неестественно яркие цвета. Никакого ветра, ни одного насекомого на лобовом стекле; Юнги казалось, что поле, которое они проезжали сейчас, застыло статичным кадром на высоком контрасте, настолько голубое небо и желтая земля резали ему глаза. Время будто замерло, и от этого голова была набита дурными предчувствиями. Пот щекотал виски. Юноше хотелось забыться во сне, а проснуться вдали от этого летнего марева. — Перекрыто, — с досадой сообщил водитель, останавливая машину. В груди у практиканта вмиг вспыхнула тревога, прогоняя все остатки сонливости. Старик собирался выйти наружу, чтобы покурить, но не успел — две жилистые руки обхватили его щетинистую шею и принялись душить ее с дьявольским упорством. Юнги был шокирован: недавно он видел, как Хосок едва держал в руках расческу, а теперь он методично набросился на человека со спины. В считанные мгновения юноша понял, что бывшего врача не зря выпустили из реанимации и он обманом заставил водителя приехать сюда. Вокруг них — одно лишь забытое всеми поле. Радиоприемник с трудом улавливает сигнал, как и телефон. На шоссе — ни одной машины. Не произнося ни слова от испуга, Юнги пытался ослабить хватку длинных пальцев насильника, но ничего не вышло. На шее водителя к этому моменту возникли кровоподтеки. Он не дышал, издавая лишь редкие хрипы. Понимая, что так ему с Чоном не справиться, Юнги распахнул дверь автомобиля и поспешил к задним сидениям. Его попытки нанести мужчине значимый урон также не закончились успехом — Хосоку достаточно было один раз ударить мальчика ногой в живот, чтобы повалить того на землю и закончить начатое. — Решил в спасателя сыграть, сучоныш? — непривычно внятно произнес разгневанный мужчина, выходя из машины, в которой лежало бездыханное тело водителя. — Хочешь жить — не выебывайся и садись на свое место. — Что ты, блять, натворил?! — взорвался Юнги, словно пропустив угрозы мимо ушей. — По тебе тюрьма плачет, психопат! Хосок этой информацией не впечатлен, однако взгляд его почему-то стал мягче. Не терпя возражений, он крепко обхватил бледное запястье студента и потащил по грязной дороге его скорчившееся от боли тело на прежнее место. — Ты мне сейчас руку оторвешь, боже... — взвыл Мин, обняв себя за талию, чтобы хоть как-то стерпеть невыносимое ощущение после удара прямо в солнечное сплетение. — Сам сядешь или мне тебя поднять? — с наигранным добродушием поинтересовался Чон. — Не трогай меня, ублюдок. — В реанимации ты был куда приятнее, — Хосок злобно прищурился и скривил рот. — Напоминаешь мне мою бывшую жену — с виду она такая же робкая блондинка, но стоит ей открыть свой рот... С этой истеричкой не соскучишься, в общем. Продолжая игнорировать просьбы Юнги, бывший врач взял его на руки и бросил на переднее сидение. Когда юноша увидел синее лицо мертвого водителя, его начало тошнить еще сильнее, чем утром. Уродливые синяки от рук Хосока и грязные следы его ногтей на чужой шее не вызывали в Юнги ничего, кроме жалости и презрения. От избытка эмоций он закрыл рот руками, чтобы сдержать рыдания, но из его глаз уже текли слезы. Убийца же, абсолютно равнодушный к происходящему, воспользовался моментом слабости студента, чтобы найти в кармане его халата телефон и разбить его об асфальт. — Прекрати это, — Юнги обернулся на звук раскрошившегося в стекло экрана, вытирая рукавом сопли и слезы. — Полиция все равно найдет тебя. — Но до этого у нас как минимум полчаса. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?.. Вопрос оказывается риторическим. В Хосоке невозможно было разглядеть что-либо, кроме холодной ярости. Он делал то, что делал, потому что был зол. Мужчина проклинал судьбу за то, как жестоко она обошлась с ним. Он мстил, рвал и метал. Он ненавидел себя, но не мог поступить иначе. Юнги чувствовал на подкорке отчаяние и боль Хосока. — Куда мы едем? — задал очередной вопрос Юнги, наблюдая, как Чон запихивает труп на пассажирские сидения, чтобы занять место водителя. Мин проклинал себя за то, что не умеет водить. Так было бы в разы проще, но он вынужден осторожничать. — Подальше отсюда, — Хосок завел машину, разворачиваясь в неизвестном направлении. На самом деле, Чон Хосок не чувствовал практически ничего сейчас. Он знал, что день суда настанет рано или поздно, знал, что жена подала на развод. Ему казалось, что это будет легче, но он ошибался. В тот день, когда они вместе были в суде, она ни разу не взглянула на бывшего мужа. Тогда Чон ощутил, что внутри него погибло что-то очень важное. Они давно не спали в одной постели, ведь она не переносила его прикосновения. Нежная и ранимая по своей натуре, она стала черствой и скандальной рядом с ним. Он ненавидел себя за это и все же не мог поверить в произошедшее. Уродливое жирное пятно в паспорте не выходило у него из головы все утро, поэтому днем он украл на работе несколько блистеров, предназначенных для тяжелых пациентов, и уже вечером запивал их коньяком на безымянном шоссе. Когда Хосок вышел из здания суда, он понял одно: ему нужно сбежать. И вот он снова за рулем. Он по-прежнему жаждал сбежать, но ему едва ли было больно. Он зол, что полиция и врачи не дали ему спокойно умереть, а Юнги ошибочно принял это за отчаяние. Истина же, вероятно, где-то посередине. Если его вернули с того света, чтобы теперь он мог сидеть здесь вместе с мальчиком, напоминающим его жену, это что-то значит, не так ли? — Блять, чуть не забыл, — встрепенулся Чон, блокируя двери автомобиля. — Не пытайся что-то выкинуть, понял? Мне терять нечего, а вот тебе придется несладко, если снова разозлишь меня. — Ты не видишь, что мне и так хреново? — прошипел Юнги, сдерживая вновь нагрянувшие слезы. — Я уже понял, насколько бессмысленно тягаться с тобой. В тебе адекватности — ноль. Он бы не дерзил ему, если бы не боялся. Колкие фразы были единственным, что могло защитить его сейчас. — Боже, — Хосок ухмыльнулся, добавив: — то, как ты выражаешься, настолько контрастирует с твоей миловидностью, что у меня возникает когнитивный диссонанс. — Лучше бы он у тебя возник, когда ты душил ни в чем не повинного человека. Срок бы меньше был. Мужчина лишь хмыкнул в ответ, сосредоточившись на дороге. — Куда мы едем? — не успокаивался студент. — Я ведь уже говорил: подальше отсюда. Так далеко, как сможем. Знаю, я тебе, мягко говоря, не нравлюсь, но это не взаимно, хоть ты и умеешь выводить из себя. Каждый раз, стоило очередным проблемам возникнуть в моей жизни, я просто хотел сбежать. Бросить работу, оставить семью, уехать куда-нибудь к морю, подальше от цивилизации, и бросить в воду свой паспорт, а потом утонуть вместе с ним. Или уехать в другую страну, оборвав все связи, забыв свою прошлую жизнь, стать бездомным и умереть, не знаю, от холода? От пьянства? — пару мгновений Хосок разглядывал вжавшегося в кресло Юнги, запоминая каждое подрагивание мышц его лица, каждую эмоцию, которую они выдают. — Я с детства хотел стать врачом. Я учился на «отлично» и широко улыбался каждому, даже если на душе было откровенно дерьмово. Мой упорный труд оправдался — я получил работу в приличном психиатрическом центре. Нашел жену, завел детей и не переставал улыбаться. Но я всегда чувствовал себя не на своем месте, и это сводило меня с ума. Что-то было не так. Что-то заставляло меня вставать глубокой ночью в холодном поту. Что-то не давало мне покоя. Жизнь вокруг двигалась вперед в своем нескончаемом фарсе, а я будто стоял на месте, подражая людям, которые действительно живут. Жена, конечно, не понимала этого всего и называла меня эгоистом. Меня это злило, а ее злило, что я зол, забавно, да? Когда она заговорила о разводе, декорации, украшающие мое существование, словно рухнули. — Вы рассказывали это кому-нибудь, кроме меня?.. — только и может выдавить обескураженный такими внезапными откровениями Мин. — Что, рассказал тебе грустную историю, и ты уже ко мне на «Вы», а не на «ублюдок»? — попытался пристыдить студента Хосок, самодовольно ухмыляясь. — Я назвал Вас... точнее, тебя ублюдком не просто так. Ты себя живым чувствуешь, когда других убиваешь, а? — А почему, по-твоему, жена со мной разошлась и детей отсудила? Она отняла у меня куда больше, чем ты думаешь. Она сама этого не понимает. Теперь Юнги почувствовал себя грязным, предполагая, что господин Чон намекнул на свои специфические предпочтения в постели. — Из всего твоего потока сознания мне осталось неясным лишь одно: зачем тебе я? — Какой правильный вопрос, — мужчина издал тихий смешок. — Я помню, как увидел тебя впервые в своей палате. Помню, как ты разглядывал меня, даже когда ушел в ординаторскую, бесстыжий. Знаешь, когда я вечерами смотрел в зеркало ванной, в уединении, я снимал с лица эту гадкую маску весельчака и видел на себе твои глаза. Печальные глаза маленького человека, который прожил не так уж много, но уже успел очень-очень устать от всего... — К чему ты клонишь? — Мы могли бы сбежать вместе, — Хосок совершенно расслаблен сейчас, его интонации не похожи на шутку. — Тебе нужно лечиться, — твердо заявил Юнги. — Ты наверняка даже имени моего не знаешь. — Это не так уж и важно, — Чон мечтательно улыбнулся. — Главное то, что у тебя есть возможность не повторять мой путь, оборвав его прямо сейчас. Я знаю, что тебе тяжело учиться. Знаю, что всем плевать на твои успехи, пока ты не зарабатываешь круглые суммы. Я уверен, что ты боишься не пробиться на более-менее хорошее место, а даже если ты и пробьешься, то счастлив не будешь. Нет такого человека, который не сошел бы с ума в погоне за интеллектуальным совершенством. Я знаю, о чем говорю. Не должны такие милые парни, как ты, заканчивать на обочине с пузырьком коньяка и снотворного, как я. — Расскажи мне, как выглядит твоя жена, Хосок, — холодно спросил юноша, делая вид, что слова бывшего врача совсем не задели его. — Я видел, как ты убил человека голыми руками и не моргнул, а теперь должен поверить в твои благие намерения? С чего бы? Юнги таких людей вживую не видел, зато книг и статей про них прочел достаточно, чтобы не растеряться и не дать запудрить себе мозги. Стоит признать, что некоторое сочувствие по отношению к мужчине не обошло его стороной, но он не считал никакие жизненные невзгоды оправданием для насилия. Мин понимал, что Хосок всегда был таким, каким он видит его сейчас. Развод и неудачное самоубийство — всего лишь спусковой крючок, раскрывший его настоящее я. — Не буду скрывать: ты напоминаешь мне ее, когда она была моложе. Разве это плохо? — Это наводит меня на мысль, что я могу оказаться придушенным тобой в лесу у дерева и без одежды, — дрожащим голосом Юнги озвучил свою наихудшую догадку. — Даже если и так, выбора у тебя все равно нет, — абсолютно спокойно ответил Хосок, тормозя автомобиль.
