Пассивная готовность отдаться

«Дорогой Мин Юнги... Как видишь, я запомнил твое имя. Впрочем, иначе быть не могло: после того судебного заседания я, признаться, слегка зациклен на тебе. Хотя, быть может, это случилось еще тогда, в машине? Кто знает. Наверняка я уверен в одном: таких эмоций, которые настигли нас в том лесу, мне никогда ранее не приходилось испытывать. Ты, наверное, не представляешь, насколько красива твоя шея. Наша кожа создает такой правильный, красивый контраст, Юнги. Я был разочарован, когда увидел, что ты скрыл мои следы за высоким воротником, но понимаю этот ход. Ты рассказал почти все в суде, но опустил то, в чем сам оказался виноват, не так ли? Еще в отделении той вшивой больницы я понял, какой ты, Мин Юнги. Такой робкий и застенчивый, но всеми силами отрицающий свою сущность. Таким неженкам, как ты, не стоит сопротивляться. В этом нет смысла. Одним своим взглядом ты умолял меня сделать с тобой что-нибудь. Сутулился, шипел, плакал — как только ты не демонстрировал свое неистовое желание побыть в роли моей жертвы. Не думай, что я осуждаю. Я просто считаю, что мы должны обсудить это. Мы прекрасно можем удовлетворять потребности друг друга. Может, ты захочешь навестить меня? Адрес указан на конверте, Юнги-я».

      — Ебаный псих, — Мин мнет письмо и бросает его в урну. — Нужно было прочесть это после работы, а лучше вообще не вскрывать конверт.       Он надеялся никогда больше не услышать ничего о Чон Хосоке. Однако стоило жизни Юнги немного устаканиться после судебного заседания, как Хосок решил «порадовать» его своим письмом. Он будто чувствовал, что о нем начинают забывать, и не мог этого допустить. Так Юнги узнает точное местонахождение психиатрической больницы, где принудительно лечат бывшего врача. Поначалу решение суда показалось ему закономерным, в конце концов, он и сам считал, что Хосоку необходимо лечение. Однако чем больше он размышлял об этом, тем отчетливее понимал: таких, как Чон Хосок, излечить невозможно. Много ли известно психопатов, которые перестали быть таковыми после принудительного лечения? Едва ли. Зато психопатов, которые продолжили бесчинствовать после каникул в психиатрической больнице, — полчище.       С осознанием этого пришла горькая обида. Юнги был лишь студентом тогда, но комиссия опытных специалистов, выносивших заключение относительно вменяемости Хосока, — птицы другого полета, и ошибка для них должна быть недопустима. Чон Хосок знал, на что идет, он спланировал свои действия, более того — он наслаждался происходящим. В суде Чон врал заученными фразами в стиле «не знаю, что на меня нашло» и «я совсем ничего не помню из этого». Он вменяем, но его характер просто ужасен, а подобным личностям место лишь в тюрьме. Должно быть, комиссии пустили пыль в глаза показания коллег Хосока и факт его парасуицида. Уже не важно.       Первое время было тяжело. Потом стало еще тяжелее, но Юнги уже смог привыкнуть к этому. Мин больше не желал иметь ничего общего с медициной, поэтому отчислился из университета, несмотря на неодобрение родителей, вложивших немало денег в обучение. Они не понимают его чувств, а он не хочет объясняться. Юнги не желает обсуждать это с психоаналитиками, боится вспоминать об этом и очень злится, когда видит на прилавке книжных магазинов книги о том, как справиться с пережитым насилием в виде шокирующей истории какой-нибудь американской или австралийской женщины. На самом деле, его злит все, что потенциально может напомнить ему о Хосоке и произошедшем между ними.       Юнги не может позволить себе сидеть на шее у родителей, поэтому в скором времени уезжает из родного города, где все и произошло, и снимает квартиру со своим школьным другом. Через этого знакомого бывшего студента берут на работу в школу в качества учителя музыки. Еще будучи подростком, Мин знал, что родители не одобрят карьеру музыканта, потому готовился стать врачом, уделяя внимание нотам лишь по ночам и выходным. Судьба, однако, распорядилась по-своему. Старое хобби — одна из немногих вещей, способная заставить юношу испытывать что-то хорошее. Он приходит в школу не за тем, чтобы учить детей; он лишь пользуется возможностью перебирать клавиши на старом акустическом инструменте, мечтая когда-нибудь приобрести цифровое пианино.       Сегодняшний день ничем не отличается от остальных, но это не плохо. Предсказуемость успокаивает. В школе ничего не меняется, учителя и дети всегда одинаковы в глазах Юнги. Все, в общем-то, одинаково монотонное и однообразное, начиная программой обучения и заканчивая формой, которую все здесь носят. Мин долго не может привыкнуть к необходимости завязывать галстук вокруг шеи.       Он во многом отказывает себе: в поездках на такси, в посещении поликлиники, в статьях некогда любимого журнала по психиатрии, в выходе на улицу в полдень... Он отказывает себе во всем, что может спровоцировать самые болезненные воспоминания. Но гадкие мысли настигают его рано или поздно, как бы Юнги ни старался избежать их. Иногда это обрывки случившегося с ним в машине и в лесу: посиневшее лицо водителя, длинные пальцы Хосока, грубая кора дерева под ладонями. Надругательство, насмешка над всем, что тогда представлял собой юноша. Он рассказывает в суде не все, потому что не хочет верить в то, что случилось. Не хочет принимать то, что несколько часов наедине с монстром в человеческом обличье превратили его жизнь в кошмар, а его самого — в ничтожество.       Иногда это невыносимое чувство вины; почему погиб не он, а водитель? Юнги считал Хосока красивым, наверное, это делает его хотя бы немного виноватым? Значит, он заслужил, в отличие от бедного старика? Даже в суде Мин находил мужчину весьма привлекательным внешне и всего на пару мгновений проникся к нему сочувствием, как к больному человеку, — неужели жизнь ничему не научила его? Хосок умел очаровывать, этого у него не отнять. Сочувствие к дьяволу; Юнги ненавидит то, что тоже оказался под его чарами. Он раз за разом жует в голове одни и те же мысли, неизменно повторяя себе одни и те же выводы. Страх и вина терроризируют его ночами, преследуют его в полудне. Его тошнит от Хосока, но куда больше — от самого себя, когда он вновь вспоминает о нем.       Юнги включает для детей фильм об игре на терменвоксе, думая, что им будет интересно, а сам в очередной раз устраивает себе мысленную экзекуцию. Размышления о Хосоке похожи на звучание терменвокса: они тревожат своей непохожестью ни на один привычный инструмент, и, если придаваться им слишком долго, от этого липкого пищания становится противно. Липкого, как руки Чона, когда он мучил Юнги своими прикосновениями и писал свое издевательское письмо.       «У него могло быть как минимум пожизненное заключение, — учитель скучающе глядит в окно, ожидая окончания урока, чтобы выйти покурить. — Суд явно проебался с делом Чон Хосока. Мне давно пора принять это. Да я бы и принял, если бы не это сраное письмо».       Звонок. Ученики в спешке покидают класс. Юнги проверяет, на месте ли его пачка сигарет, и с досадой обнаруживает, что оставил ее дома. В том месте, куда Мин отходит покурить, обычно собираются старшеклассники. Несчастные — их занятия могут длиться до позднего вечера. Юнги рассчитывает перехватить кого-нибудь из них. Он и сам занимался подобным в старшей школе, только тогда это было развлечением, а сейчас — острой необходимостью.       — Эй! Стоять, — Мин окликает пытающихся скрыться за углом учеников. — Я видел у вас в руках сигареты.       Мальчики виновато опускают глаза в пол, не пытаясь обманывать старшего.       — Отдавайте пачку и валите отсюда, пока я не рассказал директору, чем вы тут занимаетесь, — угрожает Юнги.       Шантаж срабатывает. Юнги делает глубокую затяжку и жалеет, что выбросил то письмо. Он хочет перечитать его, хотя не воспринимает написанное всерьез. Хочется откашляться, потому что сигареты дешевые и на редкость плохие. Сглатывать слюну после них особенно неприятно, и все эти ощущения слишком хорошо сочетаются с тем, как погано в его душе. Он снова думает о нем. Зацикленность, о которой говорил Хосок в своем письме, увы, взаимна.       «Когда я уже, блять, умру», — Юнги тушит сигарету ботинком, готовясь провести оставшиеся уроки в откровенно никудышном настроении. Может быть, он заглянет в учительскую, чтобы испугать всех своим видом и заслуженно уйти домой. За пивом и домой, если быть точнее. Ему понадобится очень много пива.       По возвращении на съемную квартиру Юнги предлагает соседу выпить вместе с ним. Они сидят на кухне с пятью бутылками Tuborg, курят и разглагольствуют о работе. Над закуской витают мелкие мошки.       — Ты никогда толком не рассказывал мне, что произошло с тобой, когда ты проходил практику после четвертого курса.       — Тебе обязательно портить наш разговор этим? — Мин допивает свою первую бутылку.       — Хен, ты лишь сильнее подогреваешь мой интерес, когда отказываешься говорить об этом.       — Я не подогреваю твой интерес, придурок. Я не хочу говорить об этом, не хочу вспоминать это и меньше всего нуждаюсь в твоей жалости.       — Я не буду жалеть тебя, если ты сам не попросишь об этом... Честно говоря, ты слишком суров, чтобы мне хотелось жалеть тебя, Юнги-я. Но я переживаю за тебя, а ты даже не можешь рассказать, как выглядит этот садист.       — Раз ты знаешь, что он садист, тебе уже известно достаточно. Как он выглядит — не важно, — с этими словами учитель уходит в свою комнату, оставляя знакомого одного на кухне.       Юнги хорошо помнит, как выглядит Чон Хосок. Сложно забыть того, чей образ преследует его в ночных кошмарах месяцами. Иногда он сам себе напоминает, и ему стыдно за это. Он регулярно заходит на сайт медицинского центра, в котором работал Хосок, и ищет его фото среди врачей. У доктора Чона диплом с отличием, хорошие отзывы от пациентов и лучезарная, доверительная улыбка. Белый халат делал Юнги бледнее обычного, а Хосоку его медицинский халат жутко идет.       Затем Мин обычно переходит на сайт университета, который закончил Хосок, пытаясь отыскать его фото среди тысячи альбомов с миллионами других студентов. Юнги их находит, разумеется. Чон оказывается тем еще активистом: выступления на сцене, волонтерская помощь в клиниках, научные конференции — все это составляло его досуг тогда. У Юнги в голове не укладывается, как подобный альтруизм мог сосуществовать с садистскими наклонностями Хосока. Такого просто не бывает. Неужели все это и есть те самые декорации, о которых говорил мужчина тем роковым днем?       На стене в комнате Юнги висят три распечатанных фото Хосока. Одно взято с сайта психиатрического центра; на другом Хосок стоит в черной мантии и в четырехугольной шапочке — это день его выпускного; третье фото запечатлело конференцию, на нем Хосок выступает за трибуной. Он так сильно ненавидит этого мужчину, что никак не может оставить свою зацикленность на нем, все глубже и глубже погружаясь в собственный стыд.       Двоякие чувства переполняют его — Чон предсказывает это в своем письме. Он предсказывает то, что Юнги не место в медицине. Предсказывает то, что он сбежит, и то, что он ничтожен.

***

      Новое письмо приходит через две недели.

«Привет, Юнги. Ты не ответил на мое предыдущее письмо и не пришел навестить меня... Но я не расстроен, не переживай. Я знаю, что ты все прочел. Знаешь, я всегда гордился своим умением заводить друзей. Но я также часто думал о том, насколько бессмысленен мой талант. Хорошо иметь друга, который всегда готов помочь. Плохо иметь полчище друзей, докучающих своими остроумными шутками, скучными рассказами о родственниках и свежими сплетнями, к которым я абсолютно равнодушен. Я устал жить среди змей. Знаю, что ты тоже не любишь лицемеров, хотя сейчас тебя можно назвать одним из них. Тебе пока сложно признать свои истинные чувства ко мне, но все еще впереди, Юнги-я. Так вот, друзья... Я видел так много людей, разных и одинаковых одновременно. Они душили меня своим вниманием, а я... Я никак не мог понять: играют ли они в мою же игру или считают весь этот спектакль искренностью? В любом случае я не верю в искренность. Все они говорят, как любят тебя, какой ты умный и веселый, но никогда не способны сказать нечто большее. Показать большее, сделать большее. Они смотрят на меня, как на икону, я на них — как на пустое место. Их маленький мозг раскрошился бы по извилинам, узнай они настоящего меня. Люди всегда занимали большую часть моей жизни, но я начал замечать, как сильно они меня утомляют. Я получал гораздо больше удовольствия в стенах своего дома. Мои фантазии — вот, что по-настоящему занимает меня по сей день. Моя бывшая жена не поняла этого, когда я рассказал. Но ты понимаешь, Мин Юнги. Я бы с радостью придушил тебя как-нибудь еще раз».

      На этот раз прочитанное не вызывает у Юнги столь бурной злости, однако последняя фраза откликается страхом в его больном сердце. Молодой человек понял, что неприглядные воспоминания приносят вдвойне больший дискомфорт, когда он пытается замять их в своем сознании. Потому теперь Мин воспринимает свои флешбэки спокойнее. Да, после них приходится несладко весь оставшийся день, но по крайней мере он не впадает в истерику и не хочет навредить себе. Однажды Юнги так разгрыз кожу на пальцах, что каждую фалангу пришлось заклеивать несколькими пластырями. И все же инфекция кожи и десен пугала его не так сильно, как непроизвольное маринование в памяти полуденного пустого шоссе и его личного дьявола в домашней одежде на месте водителя.       — Можно войти, хен? — стук в дверь отвлекает Юнги от блуждания в собственных мыслях.       — Да-да, заходи...       — Я собираюсь вынести мусор. У тебя есть что-нибудь, что нужно выбросить?       — Ага, — Мин протягивает парню конверт с клочками письма внутри. — Возьми вот это и те бутылки в углу, справа от тебя.       — Хорошо... — сосед с замешательством на лице принимает конверт. — А что это у тебя на стене, Юнги-я?       — Это? — Мин оборачивается на распечатанные фотографии Хосока, судорожно пытаясь выдумать какую-нибудь историю. — Ах, это мой университетский преподаватель. Мы с ним хорошо ладили, он многому научил меня. Я не хочу связываться с ним, потому что придется объяснять мой уход из университета, но храню его фото в качестве воспоминания.       — Вот оно что... — молодой человек несколько скептически рассматривает фото.       — Уйди уже, мне нужно переодеться, — цокает Юнги.       Перед тем, как уйти из квартиры, Мин закрывает свою комнату на ключ. Просто на всякий случай.       В последнее время походы на работу стали особенно в тягость. Если раньше Юнги составляло компанию пианино и редкие ученики, воодушевленные его игрой, то теперь учителю приходилось терпеть внимание особенно навязчивой парочки коллег. Учитель английского и учительница корейского — родные брат и сестра — однажды увидев Мина в учительской, впоследствии не давали ему прохода.       Джонмин заметила, что Юнги не обедает со всеми в столовой, поэтому стала приносить в его кабинет домашнюю еду собственного приготовления. Намджун же, ее старший брат, стал для Юнги непрошенной компанией во время его перекуров. Каждый из них будто соревновался с другим за внимание учителя музыки, совершенно незаинтересованного в этом детском состязании. Брат и сестра попеременно приглашали его то в кафе, то в кино, а однажды даже на симфонию. Однако Юнги оставался непреклонен и после дорогих подарков, и после ласковых, полных заботы слов. Меньше всего в жизни он хочет чувствовать себя героем романтической дорамы.       — Тебе не нравятся девушки, Юнги-я? — осторожно интересуется Джонмин однажды после занятий.       Юнги меланхолично взмахивает рукой над клавишами контроктавы и многозначительно зажимает пальцем первую ноту. Джонмин расценивает это либо как утвердительный ответ, либо как оскорбительную несерьезность к ее чувствам, поэтому оставляет Мина одного, громко хлопая дверью кабинета. Он ее ни в коем не осуждает.       На следующий день после этого к Юнги уже приходит Джун, желая проводить коллегу домой. Мин не отказывает лишь потому, что Ким угощает его дорогими сигаретами. Намджун высокий и худощавый, как и его сестра, но с более добродушным выражением лица.       — Хочешь остаться у меня? Мой сосед уехал к родителям, — безразлично предлагает Юнги.       — Если соглашусь, ты не подумаешь, что я больной извращенец? — неловкая шутка.       — Ты не видел больных извращенцев.       Ким Намджун добрый, искренний человек. Юнги знает, что его намерения серьезны, но не может позволить себе и ему нечто большее, чем совместную ночь. Джун для него человек бесспорно хороший, только одноразовый, и его вины в этом нет. Он милый, однако Мин не нуждается в очаровательном партнере, а вот в сексуальном объекте — еще как. Ему скучно в своем коконе дурных воспоминаний.       Когда они оказываются обнаженными в одной постели, Юнги говорит лишь одну-единственную фразу: «Придуши меня».

***

      Третье письмо заставляет Юнги сомневаться в своих выводах по поводу вменяемости Хосока. Его текст звучит так, словно мужчина необратимо теряет разум, а лечение едва ли ему помогает. Даже его почерк изменился в худшую сторону, став плохо разборчивым и дрожащим.

«Как долго мы не виделись, Юнги-я? Шесть месяцев, если память мне не изменяет. Не верю, что ты не скучаешь. Ты просто стеснительный мальчик, поэтому не приходишь ко мне, да? Я знаю, что да. В больнице неплохо, но лечащий врач отказывается корректировать мое лечение. Идиот. Мой стаж работы вдвое больше, чем у него. Раз он игнорирует мои просьбы, я буду игнорировать его назначения. Его медсестры слишком любят меня, чтобы проверять, не прячу ли я таблетки за щекой. Женщины такие глупые, Юнги! Такие влюбчивые... Немного напоминают мне тебя. Скоро мое лечение подойдет к концу. Наконец-то. Понимаю, ты ждешь меня, но первым делом я хотел бы навестить своих детей. Параллельно мозоля глаза этой белобрысой суке, разумеется. Моя бывшая жена так яростно пыталась забрать у меня право видеться с ними. Но они любят созданный мною образ отца — будет несправедливо лишать их его. Юнги, ты не знаешь ничего про доктора Кима? Я слышал, что Сокджину пришлось заплатить приличный штраф, а его медсестру лишили права выполнять свою профессиональную деятельность... Досадно, конечно, но не отменяет того факта, что Сокджин — ужасно раздражающий тип. Тебе же не нравятся такие мужчины, правда?»

      Юнги думает, что все было бы проще, будь Хосок обычным шизофреником, действительно не отдающим себе отчета в происходящем. Он бы пожизненно принимал таблетки, может, жил под чьей-нибудь опекой и получал льготы. В реальности же бывший врач видится ему одним большим клубком из дичайших эмоций и совершенно бредовых убеждений. Распутать его невозможно. Ему ничем не помочь. Вряд ли есть такой вид психотерапии, который позволит избавиться от навязчивого желания причинять другим боль и страдания. А если он и есть, господин Чон наверняка от него откажется.       Юнги приходит на работу раньше обычного, садится за инструмент и принимается играть, положив на место нот злосчастное письмо.       Он начинает резко и нервно — в аллегро, без вступления. В быстром ритме его искусанные пальцы достигают первой части сонаты, но вскоре замедляются, переходя на часть вторую. Юнги сверлит взглядом письмо в немом презрении и не замечает, как запылавшая внутри злость ожесточенно отыгрывает заключение сонаты его руками. Третий абзац — время перейти к менуэту. Мин бьет по клавишам так сильно, что его пальцы начинают кровоточить в тех местах, где он слишком глубоко отодрал кожу. На большой и малой октаве остаются красные следы. Сильнее потел за фортепиано, казалось, только Амадей.       Вместо запланированной повторной сонаты Юнги играет в четвертой части рондо, отвлеченный неизвестного происхождения пятном в углу письма. На обратной его стороне учитель находит не замеченный им ранее текст и еще одно влажное пятно, но уже более крупное.

«Когда я вспоминаю твою бледную шею в тени лесных деревьев, мне так сложно держать себя в руках. Но только руки мне и помогают в такие моменты».

      Юнги в отвращении рвет бумагу на части, хватается за голову и начинает рыдать. Дети заходят в класс под его всхлипы.       — Что с Вами, учитель?..       — Все в порядке, — Мин шмыгает носом. — Я просто... очень люблю Моцарта. Вы посмотрите фильм о нем сегодня, хорошо?

***

      Последний месяц словно готовит Юнги к смерти. Световой день сокращается — скоро наступит зима, с которой придет и сезонная депрессия. Как будто Юнги недостаточно несчастен без нее. Он очень устал; он чувствует себя растением, готовящимся к покою, озябшим и сбросившим с себя всю листву. Хосок приходит в его мысли гораздо реже теперь, однако это едва ли придает сил. Его не воодушевляет »Торжественная месса», не веселит «Свадьба Фигаро». Старые композиторы давно мертвы, и он больше не видит смысла воскрешать их в стенах своего класса, а оценивать современников нет желания. Юнги — фигура из воска за клавишами; живой труп, оплачивающий счета, — за пределами школы. Он пресытился своим бесцельным существованием и часто думает о том, чтобы покончить с собой.       Молодой учитель стал абсолютно равнодушен к своему внешнему виду и позволял себе засыпать на собственных уроках. Сон спасал его от мрачной реальности. Все в школе смотрели на него либо с жалостью, либо с омерзением, а Намджун и Джонмин сочетали в своих взглядах обе эти эмоции. Очевидно, они презирают Юнги. Им обидно, и Мин не в праве осуждать их за это. На самом деле, он себя тоже на дух не переносит.       — Сходи к специалисту, Юнги, — в который раз повторяет Ким, встречая коллегу за углом школы.       — С его работой неплохо справляется мой сорокаградусный знакомый, знаешь ли, — молодой человек закуривает вторую сигарету, пряча одну руку в кармане брюк.       — Так нельзя, Юнги-я...       — Блять, не лечи меня, а? У меня незаконченное медицинское образование — я знаю, как можно и как нельзя. И я знаю, насколько дорого мне обойдется это «можно».       — Почему ты ведешь себя, как полный мудак? — не выдерживает Намджун. — Я переживаю за тебя и хочу помочь, но ты каждый раз отталкиваешь меня.       — Я не просил твоей помощи, так что оставь меня в покое. Возьми пример с Джонмин и начни, наконец, уважать себя вместо того, чтобы бегать за мной, — с этими словами Мин тушит сигарету и уходит прочь. У него впереди последний урок.       Юнги раздает детям проверочную работу, поэтому все сорок пять минут проходят в тишине. Звонок вытягивает Мина из полудремы. На пианино он обнаруживает работы учеников с кривыми изображениями скрипичных ключей. Видимо, не стоило давать им писать ноты...       По времени дорога домой обычно отнимает всего пятнадцать минут, но по ощущениям — целую бесконечность. Каждый шаг Юнги сопровождается фантазиями о том, как его насмерть сбивает автомобиль, однако такого счастья ему сегодня не светит. В любом случае у него все еще есть возможность напиться до той точки безысходности, когда начинаешь лезть в петлю. С этой мыслью учитель заходит в магазин, лениво блуждая среди полок со спиртным.       Когда Юнги, наконец, добирается до квартиры, оказывается, что его сосед здесь не один. В прихожей витает цитрусовый аромат мужского одеколона, а в шкафу Мин обнаруживает чужое черное пальто и туфли. Он почувствовал запах этих духов еще в лифте, видимо, их обладатель предпочитает километровые шлейфы, чтобы никто не смог находиться в его радиусе дольше положенного. Юнги как можно тише снимает с себя верхнюю одежду, чтобы не побеспокоить друга и его гостя, мысленно ворча, что его могли бы и предупредить. Он планировал провести эти выходные за беспробудным сном, поэтому не был бы против. Но не успевает учитель удалиться в свою комнату, как к нему навстречу выбегает взволнованный сосед.       — Хен, ты не поверишь, кто пришел навестить тебя!       — Меня?.. — Юнги непонимающе поднимает брови. Это не мог быть Намджун, ведь его дополнительные занятия с учениками только подходят к концу в это время. И одежда в шкафу тоже не его.       — Твой преподаватель из университета, Юнги-я! Ты рассказывал, помнишь?       Прежде, чем Юнги успевает понять, что происходит, из кухни доносится голос, который он, казалось, уже успел забыть.       — Я слышу, что ты дома, Мин Юнги. Не хочешь поздороваться со своим старым другом?       Руки непроизвольно тянутся ко рту, но все пальцы уже заклеены пластырем. Внутренности скручивает морским узлом. На ватных ногах учитель идет в сторону кухни, отказываясь верить в то, кого он может увидеть перед собой. Он чувствует, что вот-вот потеряет сознание от волнения.       «Пожалуйста, пускай это будет сон...»       Тусклая лампа роняет оранжевый свет на черные кудри стройного мужчины. Он сидит за столом, закинув ногу на ногу и оголив свои тонкие щиколотки. Его тонкие губы и хитрые глаза застыли в искусственной улыбке.

«Чон Хосок, врач-нарколог приемного отделения, 36 лет. Предварительный диагноз: X61. Преднамеренное самоотравление и воздействие противосудорожными, седативными, снотворными, противопаркинсоническими и психотропными средствами, не классифицированные в других рубриках».

      — Долго же пришлось ждать тебя, — произносит Хосок голосом, в котором скрыта хорошо знакомая Юнги тихая ярость. — Прокатимся?