Поцелованная болью

      Роберт ничего ей не рассказывает, и Селена сбрасывает это на недомогание.       Ведь он работает больше неё, утопает двадцать пять на восемь в полицейском участке, забывая про сон, еду и тривиальное общение. Облепленный свидетельскими показаниями, рапортами и надоедливыми репортерами, он запирается в привычном бетонном островке и личную жизнь переносит на второй план. Потому что так нужно. Потому что ответственность за поимку преступников стоит выше ответственности любви к ней.       Селена не говорит ему ни слова, молча проглатывая его мнимое присутствие рядом с собой. Она по-прежнему любовно улыбается, смотрит так, словно видит снизошедшее к ней божество. Её сердце сладостно кровоточит, сопротивление чувствам разрывается, точно сгнившая проволока. Это пробуждает праведную злость к самой себе, что пламенной пульсацией обжигает рассудок. Ей хочется избавить себя от тревог, вскрыв черепную коробку и вынув заляпанные дёгтем наивные фантазии. Сделать всё, чтобы не казаться потерянно-влюбленной и вернуть чуточку той рациональности, что спасала всегда и во всём. Её первая и единственная подружка, никогда не причинившая боль или вред.       Роберт всегда возвращается ближе к полуночи, морально избитый и физически перекошенный нудным трёхчасовым сидением за отчетами. Он не заботится о громкости своих действий: швыряет связку ключей на стеклянный столик, царапая стекло и тревожа их кота; шумно наливает воду из графина; хлопает дверью холодильника, доставая охлажденный стакан. Иногда Селене кажется, что Роберт забывает о ней настолько, что не умудряется вести себя потише, когда она спит.       Возможно так и есть, потому как она перестает его встречать. Не накладывает ужин, жалостно оставляя неразогретый полуфабрикат в упаковке на столе. Не провожает на смену, растрачивая эту возможность в горячей ванне. Селена слышит, как хлопает входная дверь, как скребется в ванную кот и ощущает, что тёплая вода внезапно холодит похуже декабрьского мороза.       Если им удается побыть дома вдвоем, то Селена прячется на заднем дворике, приводя в порядок кусты роз. Механическими и отточенными движениями срезает отросшие ветви, обрубает зацветшие бутоны и поздно осознает, что от кустов осталось лишь одно название. Её мысли заледенели в одном негативном потоке, мимолетная радость от игр с питомцем и любимой машины испарилась, оставив после себя терпкий и горький осадок.       Меж рёбрами что-то сопротивляется, и она не противится этому. Вверх и вниз по костям расползается гноящееся чувство одиночества, что порабощает похуже наркотика. Селена видит Роберта каждый день, но начинает смотреть на него другим взглядом. Едким и враждебным. Полным тихого отчаяния, ненависти.       Однажды он замечает и спрашивает: — Тебе не здоровится?       Низкий и хриплый от полудремы голос полон искреннего беспокойства. Ледяные зеницы, умеющие заметить тысячу мелочей в одночасье, цепко схватывают её образ, выискивая проколы и изменения. Сужает глаза, сжимает тонкие губы, продолжая молчаливо глядеть на неё и допытывать немым любопытством. Ждёт, что она во всём признается и даже включает настольную лампу, отбрасывающую тёплый желтоватый оттенок на его исхудавшее лицо. Всё для того, чтобы видеть её получше. — Разве? — Сухо переспрашивает Селена, положив книгу на колени.       Он усмехается, завидев обложку. — Это ты мне скажи, — просит Роберт, наклонившись и уперев локти в колени. — Охота на убийц? Хочешь помочь мне с расследованиями? — Горю желанием, — колючий смешок раззадоривает их двоих. — В нашей библиотеке нет других книг. Читаю, что есть. — Закажи новые. — Не хочу.       Густая бровь его приподнимается в изумлении. На лице непритворное выражение непонимания и… понимания. Привставая с поскрипывающей тахты, Роберт подхватывает плед и идёт к ней. Присаживается на колени, пачкая выглаженные рабочие штаны, накидывает на её оголенные колени плед и заботливо, чересчур заботливо поправляет каждый сантиметр. Небрежно откидывает книгу на диван, устремляет внимательный взгляд на неё и смеет протянуть обезображенную шрамами ладонь к её предплечью.       Его касание — распаляющий удар тока. Внутренне Селене содрогается, но внешне держится непоколебимо, едва ли не забывая дышать. Сколько прошло с тех пор, как он в последний раз прикасался к ней? Месяц? Три? Реакциям не прикажешь, и потому кожа её быстро и пылко реагирует на него. Мурашки, редкие подрагивания, непроизвольный жар, пронзившие каждую мышцу. Всё это приводит её в беспомощное помешательство и доказывает Робу, что ничего не изменилось.       Ему хватает и этого. Её губы омерзительно искривляются, когда его большой палец оглаживает маленькую татуировку. В знак вечной любви и привязанности. Тонкие линии солнца, соприкасающегося с полумесяцем. Три звезды около них, что не несут никакого символического подтекста, но дополняют картину. Юношеское и инфантильное желание оставить след их пути на её теле, увековечить радостные воспоминания, что перемежаются болезненной пощечиной наступивших дней.       Селена хочет ненавидеть, однако неумолимо возвращается к прежнему состоянию и не сбрасывает его руки. Истуканом сидит в кресле, принимая каждый знак от него, зачерпывая всё сакральное и единственное, что питало её. Прикосновения, слова, полное и сосредоточенное на ней внимание.       В полумраке её чувства не видны. Исторгающие холод, зеницы отражают убаюканную в недрах сердца злость. Пальцы цепляются за плед, кольцо блекло блестит в свете единственной лампы. На пыльных полках свадебные фотографии, измятые и испачканные чёрными маркерами. Роберт не замечает этого уже неделю и навряд ли уже заметит. Ему достаточно тесного кольца, жалящей татуировки и стынущей любви, проявляющейся к нему в мелочах. В таких, как сейчас.       Всякий раз, когда он целует её, Селена забывает, что была намерена расстаться с ним. Его уста чувственны, ледяны и беспрепятственно касаются её шеи, радостно отзывающейся к поцелуям. Рассудок протягивает раскаленные плети к сердцу, веля остановить этот спектакль. Усыпленная гордость слабо шепчет предостережения, утаенные в душе мечты лозами обвивают жилы, пуская чрез шипы нерешимость.       Она не закончит всё сейчас, нет. Не посмеет даже подумать об этом, подпевая мелодии победно хохочущих чувств.       Сполна насладится крайними мгновениями, впитав их в себя, точно губка. Протянет подрагивающие пальцы, коснется его щеки, вспоминая, насколько та шершава из-за щетины. Взглянет в незапятнанные похотью зеницы, отыщет умиротворение и позволит Робу продолжить и взять её так, как хочется ему. Сжать её рёбра, собрать в небрежный пучок волосы, предоставив жадному взгляду каждый сантиметр спины и шеи. Сделает, увидит, прочувствует всё, что пожелает. Селена не нарушит его идиллии, находя в ней собственное успокоение. Ту гавань, что укроет её от уничижительных мыслей и спасет от самой себя.       Она не вторгается в его пространство, боясь перейти очерченные границы. И даже когда тусклый свет правды проливается на оборванный холст, Селена принимает всё, как иллюзию. Ей стоило догадаться, что процент преступлений упал ещё три месяца назад и пополнение кадров сулило Робу отдых, а не добавок рабочих часов.       Она всё ещё лелеет тот вечер, чувствуя, как заходится в бешеном темпе сердце и согреваются ладони. Селена игнорирует режущий голос рассудка, пребывая в утопии, в иллюзорном и состроенном мире лжи, где ей рады, а их отношения крепче свинца. Пыль пропадает с фотографий, ровно как и пятна маркера. Каждый вечер кухня наполняется запахами еды, руки пачкаются в тесте и муке чаще, чем в своей крови. Такой расклад не может не радовать Роба, и Селена продолжает потворствовать.       Потворствовать до тех пор, пока воспоминания не стынут, превращаясь в безжизненную пыль. Она теряет значимость его присутствия в своей жизни, возвращается к бессмысленному прожиганию времени, спускаясь в дебри своих страхов и прячась там от никудышной реальности. Запирается в ванной, прозябая в прохладной воде и смотря на единственный снимок, пришпиленный к стене острием ножа. Кажется, Роб стучит, но стук его перекрикивает пробужденная и ненасытная злоба.       Селена улыбается натянуто, стаскивает с себя промокшее платье, едва не поскальзываясь в образовавшейся луже. Закидывает мокрую ткань в стиральную машину, расчесывает пальцами кончики волос, любуясь тем, что её тело не испещрено татуировками и шрамами. Её рёбра худее, чем у Лилит, и грудь не такая обвисшая. Шея тонка по-лебединому, запястья крошечны, кожа просвечивает переплетения вен.       Она лучше Лилит, и одного этого осознания хватает на пару мгновений. Бездна в сердце нашёптывает о своей никчемности, и Селена не заглушает её. Молча слушает, упершись ладонями в края раковины.       У Лилит волосы рыжие, будто трёхлетняя ржавчина. Ресницы не столь длинны, но отчего-то Робу они нравятся больше. Отчего-то всё ему нравится больше, чем в Селене.       Характер у Лилит покорный и кроткий. Это Селена узнала из постоянных разговоров. Роберт рассказывает о ней, как о своей новой напарнице и не замечает, что голос, обычно всегда уверенный, сбивается и зеницы мечтательно стекленеют. Он убеждает, что Лилит ненадолго в их участке, и Селена не возникает. Соглашается, добродушно кивая и делая покорный вид.       Спустя день она сжигает волосы краской, пытаясь добиться того же дьявольского оттенка. Её некогда шелковистые пряди вызывают слёзы, а не восхищение. Зато они тёмно-золотистого цвета, переливаются раскаленной медью на солнце. И стиль одежды теперь похож на совершенно другой, непривычный ей. Смесь гранжа и минимализма, от которой Селене хочется сорвать с себя скальп.       Она перенимает привычки Лилит, наблюдая за ней. В супермаркетах, кофейнях и спортивном зале, идёт следом, осязая тяжёлый вечерний аромат и лёгкость, исходящую от одного её взгляда. Точно тень, что следует за хозяйкой, Селена блуждает за силуэтом, мечтая понять, что в ней не так.       Проникается навязчивой фантазией забраться скальпелем дальше наружной оболочки и вскрыть сосуд Пандоры, забрав все спрятанные секреты. Прочувствовать вкус крови, ощутить тяжесть костей и огладить кожу, отличающуюся бронзовым загаром; разорвать сердце напополам, вынуть отнятую частицу влечения к Робу и заглотить её, будто конфету. Селена жаждет испить её до дна, переставая определять грань своих мечтаний. Она не Лилит, и это практически причиняет физическую боль. Потому как Роб зациклен на ней, видя не напарницу, а объект вожделения. Он замечает изменения в жене, но ничего об этом не говорит, подмечая совершенно другое.       То, что на столе перестала появляться еда.