Придуманные люди

feride hilal akin — yok yok

      Каждый день, каждый чёртов день, я проматываю в голове отчётливые яркие картинки произошедшего с нами двумя.       Каждый день, каждый чёртов день, я вспоминаю тихие низкие переливы твоего смеха, смотрю на отпечатавшиеся на внутренней стороне век улыбки, и мне так хорошо, что ожидаемо плохо, потому что я пытаюсь, я правда пытаюсь перестать их считать, но в моих воспоминаниях они исчисляются десятками, тысячами, сотнями тысяч, где все, как одна — неимоверно счастливые.       Где все, как одна, ослепляют меня, и больше всего на свете, честно, я боюсь когда-нибудь забыть их, как уже забыл твой запах, который пытаюсь найти на улицах каждый чёртов день.       Как уже забыл ту причину, по которой больше нет нас, но есть я, здесь — разбитый, убитый, потерянный, и ты, там — всё такой же совершенно прекрасный, с десятками, тысячами, сотнями тысяч ярких искренних улыбок, чьи жалкие блики воспоминаний, что слепят, но с оригиналом всё равно несравнимы.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

      Я всегда буду любить тебя.

***

      — Чонгук-а-а-а, — он всегда тянет его имя так, будто оно — самое, чёрт возьми, на свете лучшее, и нет в мире больше ничего, что может радовать сильнее, чем вид Чон Чонгука, что сидит сейчас и не знает, куда деть свои руки: собственные пальцы в сравнении с этими длинными, с узкой и отполированной ногтевой пластиной, кажутся невыносимо уродливыми, и поэтому он заламывает их в совершенной неловкости. — Чонгук-а-а-а, ты смущаешься? — и глаза эти, миндалевидные и цвета молочного шоколада, до невыносимого добрые, но при этом — невозможно хитрые, прямо в душу заглядывают, хотя, казалось бы, их владелец уже давным-давно там, врос в самое сердце и корни пустил.       — Возможно... — отвечает неловко, опустив глаза, чтобы упереться взглядом в полированную поверхность столика в самом углу небольшого уютного кафе, где они притаились, словно в попытке укрыться от посторонних глаз. Чонгуку правда очень неловко: человек, сидящий напротив него, выглядит чертовски совершенным, в отличие от него самого. В нём всё идеально: от широкой квадратной улыбки, от которой веет потрясающей искренностью, до кончиков тёмно-каштановых волос, что игриво выглядывают из-под чёрного берета — он очень любит их, Чон знает, но совершенно в догадках теряется, по какой такой причине он его выбрал, ведь они чёртовы параллельные вселенные, разные звёзды, где Чонгук — маленькая, незначительная точка на тёмном полотне, а его собеседник — само Солнце. — Просто тут люди и...       «Ты», хочет сказать, но это будет ещё глупее, куда более неловко. От него веет мягким, едва уловимым парфюмом с древесными нотками, а ещё — лёгкой отдушкой толстых вишневых сигарет, которые лежат на самом краю стола с турбозажигалкой поверх: Чонгук сам не курит пока, и поэтому ощущает этот коктейль привлекательных запахов до невозможного остро.       — И? — чужие пальцы, не стесняясь, перехватывают его за запястье, и это током по венам, сбивает сердечный ритм и дыхание.       Он невозможно прекрасен.       Не бывает так, чтобы такие спускались с Олимпа к простым людям.       — Не заставляй меня смущаться ещё больше, ладно? — почти скулит, чувствуя, как горит лицо, и вскидывается, с некоторой паникой глядя в эти глаза, в которых ни капли страха — только уверенность и мягкое, обволакивающее спокойствие, совершенно не заразное, к слову. — Мне безумно неловко.       — От моего присутствия?       — Да. Но не в плохом смысле. Ты потрясающий... — заикаясь. — Имею в виду, я не верю, что ты правда сейчас сидишь здесь и говоришь со мной, честно. Тебе никто в этом кафе не откажет, но ты всё ещё тут по какой-то причине, разговариваешь со мной и... — осекается, потому что ответом служит какой-то мягкий, негромкий смех, а чужие пальцы, такие тёплые и невозможно прекрасные, с запястья чередой лёгких касаний сплетаются с его собственными, и от этого Чонгуку становится невозможно дышать.       — Знаешь, почему я здесь, Чонгук-а-а-а?       — Почему?       Чонгук правда не знает. Он не имеет ни малейшего понятия, по какой такой причине конкретно этот потрясающий сознание человек сидит напротив него прямо сейчас, такой тёплый и восхитительно живой, что это без малого чудо.       — Потому что ты совершенный, — отвечает Ким Тэхён, и от этого ответа становится невыносимо тепло.       Это их третье свидание и Чонгук хочет умереть от восторга, честное слово.

***

      «Потому что я хочу разбить тебя на осколки впоследствии, разъебать до основания и бросить скулить на земле, осознавая собственную ничтожность», — стоило ему ответить, на самом деле, и год спустя Чонгук хочет умереть от невыносимой дыры в груди, что кровит и крошится битым стеклом, не стягиваясь, а разрушая его постепенно, от рёбер до самой головы: ему стреляет в мозг непринятием, выбивает из-под земли почву под ногами пониманием того, что он не может выбраться из трясины, в которой он оказался, нырнув добровольно.       — Ты жалеешь? — интересуется молодой мужчина напротив. Он сидит за крутым белым столом, таким стерильно чистым, будто они в больнице находятся, честное слово, и кресло у него тоже не менее крутое: на колёсиках, из бежевой кожи с высокой спинкой — на вид безумно мягкое, потому что он сидит в нём довольно расслабленно, внимательно слушая. У Чонгука оно тоже в том же тоне и из того же материала, однако ему в нём некомфортно: чёртова привычка при малейшем дискомфорте заламывать себе пальцы у него так ни хрена и не пропала за этот блядский год, год, который ознаменовал для него пустоту и прострацию, и все эти триста шестьдесят пять он постоянно думает о том, как Тэхён всегда вздыхал и нежно распутывал его же фаланги, чтобы сжать кисти мягко, посмотреть в глаза и сказать «не нервничай».

«Не нервничай»

«Прекрати»

«Всё будет в порядке»

«Я рядом»

«Тебе не стоит бояться»

      Так он говорил, а теперь Чонгук остался один, и совсем не знает, что ему с собой делать, поэтому смотрит на психолога (психиатра? психотерапевта? хрен его знает, он даже не вдавался в подробности) в некотором замешательстве, чтобы потом губу закусить и сказать уверенно:       — Ни о единой секунде, Сокджин-щи.       — Как думаешь, что тебе необходимо для того, чтобы встать на ноги и продолжить жить так, как ни в чём не бывало? Я понимаю, это может быть сложно, но ты не выглядишь человеком, который впал в пучину отчаяния. Тебе просто... сложно?       — Я думаю, что я, скорее, потерян.       — Ты не потерян, Чонгукки. У тебя нелёгкий период. Каждый из нас в той или иной степени терял близких людей, но некоторые ломаются, упиваясь собственной слабостью. Ты не такой: это видно. Расскажи мне, как ты собираешься жить дальше?       Чонгук медленно обводит взглядом белый кабинет. Дипломы на стенах, дорогие шкафы, цветы в высоких белых горшках по углам, полки с талмудами: всё здесь говорит о том, что его док заработал не один балл уважения в медицинской сфере, и, возможно, ему действительно стоит верить — знает, что говорит.       Чонгук согласен попробовать.       Платит за этот пиздец всё равно не он, правда, не понимает, по какой причине все так всполошились: это всего лишь разбитое сердце и на осколки раскрошенный смысл жить дальше.       — Думаю, просто буду плыть по течению. Существовать? Знаете, док, я ведь даже своих родителей не знаю. У меня всегда был только он.