Придуманные люди

      — Ваша первая встреча. Какой она была для тебя, Чонгукки?       — Знаете, доктор, — вырывается неловкий смешок, и он вынужден в смущении запустить пальцы в сильно отросшие волосы на затылке, чтобы выдохнуть коротко после: кресло всё ещё неудобное, но уже можно терпеть — врач Ким Сокджин уже не выглядит так устрашающе, вежливо слушая и даже сочувствуя. — Возможно, это судьба?.. Я не знаю?.. Имею в виду, что раньше, ещё в Сеуле, я постоянно ходил в один и тот же Старбакс, и в... марте, кажется?.. Да, определённо, это был март, ещё было довольно прохладно тогда, но уже в воздухе пахло весной, Вы же знаете этот запах? Запах того, когда всё оживает, а... — «а в тебе умерло всё и уже не починится», — а люди становятся добрее, потому что солнце начинает ласкать кожу? Я... я ходил в Старбакс, а он не ходил, а потом я его увидел, и это было так глупо, — собственная речь становится до невозможного сбивчивой, будь он на месте Ким Сокджина, он бы ни черта не понял себя, однако тот хмурится едва заметно и кивает, молча показывая, что внимательно слушает. — Я подумал знаете, о чём, доктор?       — О чём же?       — О том, что, кажется, в ад провалился. Знаете же эти легенды про инкубов? Суккубов? Я подумал, что вот она, возможно, моя смерть, потому что невозможно, доктор, попросту невозможно просто так взять и зайти в Старбакс, при этом убивая людей своей красотой. Он был прекрасен. Он и сейчас прекрасен, я уверен, просто не здесь, просто не рядом, где-то ещё, не со мной, а я... — чувствуя подступающую истерику, он останавливается резко, сбивая себя с собственного торопливого речитатива, чтобы судорожно вдохнуть и выдохнуть резко, прикрыв глаза.       — Если тебе тяжело, — негромко говорит ему Сокджин. — Мы можем поговорить о чём-нибудь ещё?       — Нет, я в порядке. Возможно, мне правда нужно кому-то рассказать об этом? Я не знаю? Я держал в себе это довольно долгое время, знаете, Намджун просил меня рассказать, Хосок просил тоже, но я просто... не мог? И поэтому, наверное, мне правда лучше просто выплеснуть это всё сейчас, потому что тогда, возможно, мне станет легче, и мы попробуем как-то... обдумать это? — и осекается, когда с губ врача срывается тихий мягкий смешок.       — Именно об этом я и говорил, Чонгукки. В тебе есть желание бороться и двигаться. Я буду рад помочь тебе не ошибиться, хорошо?       Чонгук кивает.       — Итак, это был март.       — Март. Да, определённо. Я пил карамельный латте, и он тоже зашёл в кофейню. Знаете, он даже тогда был в берете. Он так любит береты, правда, он носит их всё время, и я не могу не сказать, что он — самый красивый в мире человек в них. Имею в виду, он и без них наверняка сногсшибателен, но в берете и в пальто он просто потрясающий? — он останавливается, чтобы перевести дыхание: говорить об этом оказывается действительно тяжело, и Сокджин даёт ему время на короткие вдохи и выдохи, чтобы произнести после негромко:       — Ты сказал странную фразу.       — Какую?       — «Он и без них наверняка сногсшибателен». Это звучит так, будто ты не видел его другим? Разве вы не были вместе очень долго?       — Два года? Мы были вместе два года?       — Долгий срок. Но это делает твоё высказывание куда более странным, не находишь? У вас же наверняка был секс за эти два года, неужели даже тогда он не снимал берет?       Чонгук замирает.       Моргает. И ещё раз, пытаясь проанализировать то, что сказал буквально минуту назад, чтобы после вздохнуть и улыбнуться Сокджину мягко:       — Думаю, я просто неверно выразился. Или не уточнил? Не знаю. Это были мои мысли на тот момент?.. Очень сложно рассказывать кому-то о нём, но думать о нём — до истерики больно. Знаете, я буквально режу себя?       — Режешь? Почему?       — Потому что иногда этой боли слишком много? Имею в виду, я... я чувствую себя виноватым. Я был недостаточно хорош для него, и он бросил меня, исчез в неизвестности, и именно поэтому я, кажется, ненавижу себя? И иногда мне бывает настолько больно, знаете, это как скопившийся в глотке комок, который невозможно сглотнуть, потому что это презрение к себе самому, и горечь от того, что ты оказался недостойным другого человека? Он же бросил меня именно поэтому? Я был хорошим бойфрендом, честное слово, я понимал, что мы из разных миров, но я правда пытался дотянуться до звёзд, — вырывается жалко. — Он вырвал моё сознание из зоны комфорта, заставил стремиться куда-то выше, пытаться быть значимым? Поэтому я не жалею, честное слово. Мне больно до невыносимого, да, но, возможно, без меня ему будет лучше?..       — Ты так и не сказал, почему режешь себя.       Чонгук откидывается в кресле устало: состояние резко такое, будто все соки разом высосали.       — Эмоциональная боль и вина, — произносит серо. — Они иногда доходят до той крайней точки, когда уже... невозможно терпеть? Физическая боль перебивает моральную? Возможно, это неправильно.       — Это не так. Возможно, лишь это и правильно. Просто... по-твоему?       — ...но часто это — единственное, что не даёт сойти с ума.

***

      Чонгук помнит Намджуна.       Намджун — это то самое, что было с ним с самого раннего детства, всегда поддерживая в действительно сложные периоды жизни, не скупясь ни на слова, ни на действия: возможно, он никогда не сможет отплатить ему тем же, потому что не имеет настолько глубоких запасов духовных резервов и желания жить, но Намджун даже сейчас, даже теперь, говорит, что его желания хватит на них двоих.       Чонгук помнит Намджуна.       Намджун — близкий друг, ему можно безоговорочно верить. Намджун говорит, что нужна врачебная помощь, Намджун говорит, что оплатит, а Чонгук понимает, что всё, что сможет взамен дать — это чёртову отдачу на сеансах с доктором Ким, чтобы быть в порядке, и он правда пытается, честное слово, пусть и подкоркой знает, что ему уже не спастись (он буквально уверен в этом, чёрт), но Намджун никогда не пожелает ему зла.       Чонгук помнит Хосока.       Хосок — это то самое, что вместе со школы, когда на галёрке вдвоём и шутки дурацкие. Хосок — это то, что не даёт заскучать, но плачет в плечо от усталости, как плачет Чонгук от невзгод.       Чонгук помнит Хосока.       Хосок — близкий друг, который не даёт сойти с выбранного Намджуном пути, за плечи встряхивает и говорит тихо: «Чонгукки, тебе правда надо», и Чонгук только кивает глупым болванчиком, а потом много курит, задумавшись, толстые вишнёвые сигареты, какие он любил больше всего на свете: курил их постоянно, но ему никогда не позволял — говорил, незачем, но теперь его нет рядом, и Чонгуку правда хочется курить.       Намджун и Хосок — это рядом всегда, вместе постоянно, рука об руку на сложных жизненных виражах и расслабленным смехом за бутылочкой пива вечером, когда на Сеул опускается ночь, и все проблемы уходят, потому что они, чёрт, вместе всегда. Это константа, здесь нет ни капли динамики, всегда стабильность и ясность раньше была.       Чонгук помнит Намджуна с Хосоком.       Но не помнит, с каких пор они живут вместе втроём, почему Намджун перевозит его к себе, не отвечая на вопросы, записывает к психологу, а Хосок говорит, что они начинают новую жизнь: ту новую, которая, чёрт возьми, старая, забыто-подстёртая временем, что до Флоренции, Рима, Вероны, Берлина, Мюнхена, Лондона, Парижа. Ту, что была тогда, когда из Сеула в Пусан — посмотреть; из Сеула в Кванджу — сменить обстановку; из Каннама на Итэвон — затусить, из Итэвона на Хондэ — поразвлечься. И не нужна тут Европа, скажет Хосок, к чёрту амбиции, просто будь рядом, будь на глазах.       Чонгук помнит Намджуна с Хосоком.       Но и Тэхёна помнит тоже, он слишком живой в его сознании, пусть они и говорят, что он никогда не вернётся.

***

      — Я люблю тебя, — обхватив руками его лицо, шепчет. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ты веришь мне?       Чонгук только губу может в смущении закусить да глаза отвести: не то, что не верит, просто шокирует. Всегда будет шокировать это сонное по утрам, но хитрое лицо на соседней подушке, или же вообще на одной, чтобы ближе, спутаться руками-ногами, соединиться телами и не отпускать никогда, ни за что, потому что:       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Слышишь, Чонгук-а? — в губы губами.       — Слышу, — в ответ тихим выдохом. — Но поверить так сложно.       — Дурак, — и поцелуй нежнейший, лишь лёгкий мазок кожи о кожу. — Я готов говорить это вечно, знаешь? Я люблю тебя.       — Ты не обязан...       — Я люблю тебя.       — Тэ, чёрт...       — Я люблю тебя. Я тебя люблю. Люблю тебя я? Как больше нравится? — улыбкой.       — Дурак, — нос морщит Чонгук. — Ты смущаешь.       — Нет. Просто люблю тебя, знаешь? — и с нежным вздохом привычным движением расцепляет чужие заломанные пальцы. — Ты же знаешь, что я сейчас скажу, да?       — Не нервничай?       — Нет.       — Прекрати?       — Тоже мимо.       — Всё будет в порядке?       — С нами и не происходит ничего необычного прямо сейчас.       — Тебе не стоит бояться?       — Ты не боишься.       — Я рядом?       — Почти, но тоже не оно, — и широко улыбается.       — У меня кончились идеи. Что ты скажешь?       — Я люблю тебя.       Они встречаются уже месяц, и Чонгук хочет умереть от распирающего его изнутри безграничного чувства щемящей нежности по отношению к такому потрясающему человеку, который буквально бросает к его ногам целый мир каждую секунду, что они делят на двоих.

***

      — О любви написано столько всего. Имею в виду, тебе не кажется, что современный мир шоу-бизнеса проталкивает её так активно, что она в прямом смысле обесценивается? Я хочу сказать, что чем чаще нас макают носом в это, тем больше мы смиряемся с этим, как с неизбежным, и думаем... что-то вроде «а, ну, да, оно действительно случается, но, может, нахуй это?» Шекспир ценил любовь. Имею в виду, что он выворачивал утрированную её версию через призму трагедии, доводя до едва, что не смешного гротеска, и именно из-за этого его точка зрения породила столько дискуссий, и конца им никогда не будет. Любовь Шекспира — она необычная. Я бы не сказал, что она заставляет меня задумываться? Но это так?       — Сколько затяжек этого косяка ты сделал?       — Это неважно, но я правда хочу поговорить об этом? Почему так много грёбанных песен о любви к другому человеку, но так мало хорошего — о том, как важно защищать свои принципы, воспитывать в себе хорошие качества и умение вынести всё дерьмо мира? И почти ничего — о любви к себе? Серьёзно, людям будто это неважно? В смысле, неужели вот этой вот девочке так важно, что о ней подумает вот тот мальчик, вместо того, чтобы понять, что она сама о себе думает? Она не понимает, что пока она сама не начнёт любить и ценить себя такой, какая она есть, никто не увидит в ней то, что скрыто от посторонних глаз? Что с приоритетами у современного мира? Ведь алмазы есть в каждом человеке.       — Да, поверь, большинству людей действительно важно, что о них подумают другие, и они не задумываются о том, что они сами думают о себе.       — Тупые люди.       — Это Юнги, — говорит Чонгуку Хосок, показывая бровями на тощего парня в тёмно-синем бомбере с нашивками, что развалился на диване, как у себя дома, демонстрируя немного несвежие носки белого цвета и делая ещё одну затяжку самокрутки с густо набитой в неё травкой. У парня мятные волосы и невозможно рваные джинсы, а выражение лица — насмешливо-надменное, то самое, которое Чонгук в людях терпеть не может: такое носят этакие псевдофилософы, у которых есть только одна правильная точка зрения — их собственная. Их мышление совершенно не гибкое, их разум сужен, но болезненная гордость чертовски зашкаливает.       Тэхён не такой. Тэхён открыт к впечатлениям, он улыбчив и ясен, от него веет невозможным добром и последними тёплыми днями, какие бывают ранней осенью, а то, что сейчас развалилось на их диване режет углами характера и тазовых косточек.       — И он гондон, — добавляет Хосок миролюбиво.       — Я это уже понял, — тянет Чонгук.       — Я хочу писать о любви человека не к другому человеку, а к себе, понимаешь, Намджун-а? — тянет тем временем этот Юнги, мазнув по замершим в дверном проёме Хосоку и Чонгуку ленивым взглядом, но никак не обозначив приветствия. — Я хочу, чтобы каждый, кто не принимает себя, осознал в себе всё самое важное. Понимаешь?       — Понимаю, — осоловело кивает Намджун. — Любить себя — это важно.       — Ты поможешь мне? — интересуется гость уже куда более живо.       — Чёрт, хён, ты же знаешь, что я не силён в написании песен...       — Не пизди? Ты охуенен. То, что ты просто ссыкуешь, не значит, что у тебя нет таланта. Я не позволю зарыть тебе в землю свой, ясно?       — Ладно, чёрт, окей, давай поговорим об этом завтра, — быстро сдаётся Намджун, устало потирая лицо ладонями.       — Ты думаешь, что я в хлам, но я запомнил, — удовлетворённо сообщает ему Юнги, чтобы плавно встать, потянуться и пройти на выход: всё к тому же дверному проёму. — Привет, Хосок. Привет, мальчик, которого я ещё не встречал, — окинув Чонгука с ног до головы, ухмыляется.       — Я не совсем мальчик,— ровно отвечает Чон.       — У тебя нет члена? Мне жаль, выглядишь, как настоящий.       — Я имел в виду, что мне двадцать два, человек, источающий странный запах.       — А мне двадцать четыре, ты всё ещё младше меня. И, да, я мылся сегодня.       — А, то есть ты не кусок говна? Мне жаль, выглядишь, как настоящий.       Юнги ухмыляется, а потом проходит мимо в тёмный узкий коридор.             — Это Юнги, — неловко сообщает Чонгуку Намджун с кресла, когда входная дверь хлопает.       — И он гондон, — пожимает плечами Чонгук.       Это Юнги.       И такой случилась их первая встреча.

***

      — Итак. Первая встреча состоялась в марте. Вы поговорили?       — Нет. Он просто взял свой кофе, когда его позвали. Так я узнал его имя: знаете, его всегда пишут на стаканчике полностью — и имя, и фамилию. Всё сразу.       — Но ты сказал, что это была судьба. Почему?       — Потому что, — и Чонгук, снова устало посмеиваясь, пожимает плечами. — Второй раз я встретил его уже в Париже.