seoul (8).
8 августа 2022 г., 21:17
Рвануло так сильно, что напоминает стихийное бедствие, которое рушит за собой всё то, что Хосок и Намджун когда-либо для Чонгука заботливо строили. У Чонгука не рана, но дыра настоящая, а мозг кипит, ударяя по самым слабым местам.
Не было в его жизни никакого Тэхёна.
Не было в его жизни никаких двух счастливых лет: всё это, оно было только в его голове, прокручивалось только раз за разом, защищая от правды. — Все воспоминания Чонгука о Тэхёне — ложь, — объясняет Намджун, заваривая чай. — Тэхён — это парень из Старбакса на Хондэ: они виделись, и Чонгук знает его имя, потому что этот парень всегда просит писать его на стаканчике полностью. Чонгук на него запал, и его мозг решил, что будет удачной идеей скрыть факт смерти родителей ложными воспоминаниями о красивом молодом человеке, который исчез непонятно куда. Тебе нужно быть осторожным. Да, у него есть проблемы, но он пытается с ними справиться, вроде бы как, даже искренне, но это может быть сложным, — негромкое. — Он сможет, я уверен. Думаю, тебе стоит попытаться, если он тебе правда понравился. — А если ты обидишь его, Мин Юнги, — резковато встревает Хосок. — То я оторву тебе яйца и заставлю их сожрать, понял? — Ты не должен говорить с ним об этом. Доктор Ким сказал, что он сам разберётся с проблемой Тэхёна, это требует профессионального вмешательства. Это не просто разбитое сердце, ты же понимаешь, его мозг буквально уверен в том, что они расстались, и ничего страшного не случилось. — Не смей говорить о Тэ так, будто он умер, ясно? Он жив. Он просто где-то там, не со мной и не здесь, понял? Там, где ему лучше. Без меня лучше.***
Нет, ты не умер. Просто тебя никогда и не существовало в моей жизни. Но как перестать любить тебя всё равно?***
Самым страшным было чувство горького, желчного разочарования, что смешивается с истерикой в тот самый момент, когда Чонгук объявляется на пороге посреди ночи, трясясь как осиновый лист: на грохот двери из своих спален выбегают что Намджун, что Хосок, и, видя перед собой бледное лицо с глубокими синяками под веками, понимают — свершилось самое страшное, то, чего каждый из них боялся так долго, пусть Юнги и закидал всех сообщениями о том, что Чон сбежал, находясь на грани истерики, и не берёт на него трубки. — Фотографии, — хрипит Чонгук, попеременно глядя в глаза каждому. — Мне нужны фотографии. — Чьи, Чонгукки? — аккуратно спрашивает Хосок, хотя и без того прекрасно знает: просто, чёрт, ему правда нужно подтверждение того, что его лучший друг действительно вспомнил, и это так страшно, потому что он уверен в одном. — Мы были в Париже с ним, мы сделали фотографию, а потом пошли и распечатали её. Она была в моём кошельке, но когда вы отдали мне его, там не было ничего, кроме банковских карт. Уверен в том, что если Чонгук поймёт, что на фотографии из Парижа запечатлены вовсе не они с Тэхёном, а счастливые лица трёх человек — отца, матери и его собственного, то точно сломается. — Отдайте мне фотографию. — У нас её нет… — начинает было Намджун, но Чонгук скалится, как может скалиться раненое животное, и рычит так, что остро прослеживаются нотки истерики: — Не пизди мне, Намджун. Ты и без того лгал слишком долго, — и, никого не стесняясь, вихрем проносится в комнату Намджуна, не снимая обуви, и скрывается прямо за дверью. Намджун съезжает по стене вниз. Хосока начинает мелко трясти, особенно — когда он слышит грохот многочисленных ящиков. Чонгук слишком хорошо знает их, а они слишком хорошо знают Чонгука, чтобы сейчас броситься того останавливать. Поэтому, когда в квартире повисает абсолютная тишина, а потом спальню Намджуна разрывает нечеловеческим криком того, кто отчаялся и понял всё, Хосок, прикрыв глаза, начинает молча плакать.Нашёл.
***
Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Пусть тебя и никогда не было в моей жизни. Какая, нахуй, разница, если даже тех, кто в ней был, больше нет, а те, кто остались, молчали всё это время?***
— Он... понял нас. Всех, — Хосок курит редко, но в этот раз не может сдержаться и зажимает между губ сигарету, чтобы поднять глаза на тяжёлое сизое февральское небо. — И, чёрт, я так счастлив, что спустя столько времени он смог это сделать. Принять. Понять. Не без помощи врачей, но всё же. — Ему комфортно в этой больнице? — блёкло интересуется Юнги, сидя рядом, бедро к бедру. — Да, Намджун отвалил кучу бабок. Он там король, — и усмехается невесело, чувствуя в себе желание приобнять эти плечи. — Уже почти месяц прошёл. Сокджин говорит, ему лучше: он уже до конца оправился от привычного потрясения, и сейчас в состоянии апатии и принятия. Но он говорит со мной, с Намджуном, и много. Он сильный. Он справится и начнёт всё сначала, никогда не будет один. Чувствует желание, но боится. Юнги весь, он такой острый, а ещё — заново надломившийся, потому что правда не хотел стать причиной нервного срыва, хотел только помогать и заботиться, но... — Спасибо, что сказал, — роняет Мин негромко, на выдохе дыма из лёгких. — Теперь я могу его отпустить. — Ты... хочешь сказать, что больше не будешь с ним вместе? — Разве это не очевидно? Нам больше не по пути, и это нормально. Сейчас Чонгуку не до меня, после — тем более. Он переживёт это рано или поздно, а я всегда буду тянуть его на самое дно. Я... — и хмурится, силясь подобрать слово. — Бесперспективный. Напоминающий о каждой поломке. — Это не так! — получается громче, чем хочется: Юнги вздрагивает, чтоб обернуться и посмотреть на Хосока во все глаза. Хосока, у которого негодование прёт из всех щелей. — В смысле, да, ты конченный, ты абсолютно непробиваемый мудила... — Человек ты интересный и способы поддержки у тебя специфичные, — фыркнув, замечает Мин. — Да пошёл ты нахуй, знаешь, — пожимает плечами Хосок. — Слишком долго я бегал за тобой, чтобы пытаться согреть и сказать, что ты заслуживаешь большего. Теперь на каждый твой подобный выпад я буду давать тебе по еблу: заебал, сил нет. Юнги молчит. Смотрит на него какое-то время, а потом вскидывает брови. — Способы поддержки у тебя специфичные, но способ признания в чувствах — ещё более чудной. Хосок застывает. Юнги ухмыляется, но как-то по-доброму. — Я не дурак, Хосок-щи. Ну, вернее, да, возможно, я идиот, который всё ещё живёт в прошлом, но я... догадывался: знаешь, ты как первоклассник, который дёргает понравившуюся девочку за косички. А сейчас, да, ты спалился. Хосок жмурится. Делает затяжку. Хочет сдохнуть, быть может, самую малость, а потом почему-то набирается смелости и, глядя прямо перед собой, всё же произносит почти что беззвучно: — Но шанса попробовать ты мне не дашь, конечно же. Типа... я не Чонгук. И не... — сглатывает. — Не он, знаешь. Я не смогу быть... знаешь, настолько понимающим, как Чонгук, или же настолько же... — пауза. — Настолько же твоим, как Чимин. За годы их калечной дружбы Хосок впервые произносит имя умершего партнёра Юнги, но оно, как ни странно, не разрезает собой пространство между ними, а мягко растворяется переливом нежных слогов: точно так же, каким мягким и нежным был сам Пак, если верить обрывочным рассказам самого Юнги. Мин смотрит прямо, кажется, в душу Хосоку. А после — вздыхает. — С чего ты взял? — В смысле? — Я спрашиваю, почему ты считаешь, что я не дам тебе шанса попробовать. Послушай, Хосок, тебе вовсе не нужно быть похожим на кого-то, чтобы тобой прониклись. Ты сам по себе уникален и интересен, пусть и такой идиот, знаешь. — Ты совершенно невыносимое говно, ты в курсе? — Да. Ты говоришь мне об этом фактически каждый божий день. — Ты мог бы сделать выводы, знаешь, — бурчит Чон, отводя взгляд. — И перестать быть им. Говном. И Юнги смеётся: тихо-тихо, но как-то открыто, и у него — резко развернувшись, удивлённый таким поворотам Хосок видит это — теплеет взгляд. — Хватит нести чушь, лишь бы не услышать то, что я хочу сказать тебе, — наконец, говорит ему Мин. — Я всё равно скажу. Скажу, что тебе не нужно, чтобы я тебе что-то давал: ты не из тех людей, которые ждут, пока им кто-то что-то разрешит, верно? — Мудила, — но сердце предательски ёкает, а щёки заливает румянец. — Но... пожалуйста, дай мне ещё немного времени, — выдыхает Юнги дым снова. — Хотя бы месяц, хорошо? Мне нужно... обдумать. И понадеяться, что с Чонгуком всё будет хорошо. — Всё будет хорошо. Врачи сказали, что кризис миновал. — Я понимаю. Но душе не прикажешь: волнуется, — и пожимает плечами. — Отчасти, это же я виноват в том, что случилось. Хосок кивает. Не потому, что согласен, а потому что Юнги действительно нужно о многом подумать. Да и ему самому, наверное, тоже: миссия по пленению сердца Мин Юнги и убеждению его в том, что он действительно достоин того, чтобы его любили даже после всего, что произошло, почти рискует быть невыполнимой. Но Хосок всегда любил сложности.***
Его выпускают в марте. Март, он всё же удивительный месяц: ещё довольно прохладно, но уже в воздухе пахнет весной. Чонгук искренне считает, что это — запах жизни, ведь только в марте чувствуется эта лёгкая искра того, как всё оживает, а люди становятся добрее, потому что солнце начинает ласкать кожу. Его выпускают в марте. С полным пакетом воспоминаний, душевной тяжестью, которая ещё долгое время будет постоянным спутником, но почему-то уже без колоссального желания сдохнуть. Возможно, дело в том, что к Чонгуку ежедневно приезжали Намджун и Хосок, и они говорили, правда, очень много говорили о том, что произошло, происходит и будет происходить. Чонгук смог отпустить родителей. Смог возродить свои амбиции: теперь в нём, к сожалению, нет никакого желания поступать в Париж, но Намджун предлагает Корё, и Чон соглашается, потому что почему бы и нет, а потом говорит, что выплатит другу всё до последней копейки. Намджун говорит, что ему не нужны деньги. Ему просто нужен Чонгук — здоровый, счастливый Чонгук, а большего ему совершенно не нужно. Его выпускают в марте. И он рад встретиться с Юнги впервые и тихо по-человечески порадоваться тому, как они с Хосоком ещё пока робко, но совершенно мило переплетают свои пальцы: лучший друг выглядит настолько умиротворённо-счастливым, что у Чонгука даже в мыслях не возникает подумать о том, что их недолгий союз с Юнги или, упаси боже, нынешняя его попытка наладить, наконец, свою жизнь без присутствия его в ней, являются ошибочными. Наверное, именно так и ощущают себя счастливые люди: когда умиротворённо, с лёгкой отдушкой щемящей нежности по отношению к тем, кто окружает, но с лёгкой тоской по тому, что ушло. Или чего вовсе не было. Чонгуку всё ещё больно слышать в себе отголоски любви к тому, кого он выдумал сам, но он уверен: он справится. Он переживёт это всё, больше не будет резать себя, сделает всё, чтобы мама и папа, глядя на него сверху, были довольны и гордились. Он будет отличным сыном, который справится со всем. Но Старбакс всё равно обходит стороной первое время, потому что режет душу, но, чёрт, найти хороший кофе в этом городе становится для него своего рода проблемой, и в один день Чонгук снова делает шаг в сторону полного исцеления, а именно — смотрит в глаза своему триггеру, и, выйдя из дома ранним утром четверга, всё же решает зайти в кофейню. Он бы хотел тыквенный латте, но не сезон, поэтому возьмёт карамельный. Сядет у окна, посмотрит программу обучения в Корё, а всё лето будет готовиться к поступлению, и у него обязательно получится — он в этом уверен. Он так и делает, в принципе. Зарывшись в информацию на своём телефоне по самую макушку, шерстит отзывы о тех или иных факультетах, думает о том, что ему интересно больше, а что — меньше, и отключается от внутреннего мира, такой неловкий и взъерошенный в широкой чёрной худи и светло-голубых джинсах, постукивающий указательным пальцем по чашке в задумчивости. А потому голос, что раздаётся прямо перед ним, кажется громом среди ясного неба. Возможно, во всех смыслах: Чонгук его уже слышал в своей жизни, а именно — дважды, когда один раз — в Сеуле, другой — внезапно в Париже, и, резко подняв голову, он чувствует, как стучит сердце в глотке. Ким Тэхён, живой, настоящий, стоит прямо перед ним в очередном обалденном берете: одетый с иголочки в приталенное пальто кофейного цвета, он выглядит как всегда потрясающе, но у Чонгука в адрес фортуны все доступные слова кончаются: остаётся лишь звенящая пустота. Улыбка Тэхёна всё та же: ослепительная, вызывающая желание на неё молиться. Он всё так же прекрасен, как и на самом деле год назад с момента их последней встречи во Франции. И голос... Всё тот же. — Два раза — закономерность, но третий, я считаю, уже судьба, — с добрым смехом говорит ему он. — У тебя здесь свободно? Я могу присесть? Конечно, чёрт. Разумеется.
