Придуманные люди

      — Ты смешон.       Это Намджун говорит прямо под локоть, и Хосок, вздрогнув, с грохотом роняет палочки в раковину: друг на кухне появляется совершенно внезапно, прерывает раздражённое мытьё посуды, заставляет посмотреть на себя, бровь вскинув — Чон совершенно не понимает, о чём толкует Намджун прямо сейчас, а потому выключает кран и молча ждёт продолжения.       — Я думал, мне показалось... раз семь, если честно, — пожимая плечами, продолжает Ким, а потом присаживается за стол, чтоб посмотреть так, что у Хосока волосы дыбом встают: мягко, сочувствующие, с некоторой долей жалости. — А потом, два месяца назад, когда Чонгук сказал нам, что они, кажется, встречаются, я посмотрел на тебя и всё понял.       О, нет.       Нет-нет-нет.       Хосок определённо не готов к этому разговору, но сбежать — значит, признать своё положение, а он правда, честное слово, не хотел бы, чтобы кто-либо когда-то догадался об этом.       — И что же ты понял? — голос ровнее. Ещё ровнее. Хосок не дерьмо, знаете ли, он отличный друг, и пусть осуждает этот странный союз, но искренне рад за то, что Чонгук пусть и не забыл до конца этого своего Тэхёна, но пытается жить дальше хоть как-то. Он заслуживает. Да, это рискованно, но Чонгук — прекрасный человек, во всех отношениях потрясающий. Больше всего на свете Хосоку хотелось бы, чтобы его лучший друг со школьной скамьи почувствовал себя счастливым хоть когда-нибудь, и если эти безмятежные минуты ему дарует Мин Юнги, невозможный, колкий, поломанный, режущий острыми краями сразу до мяса всех тех, кто пытается к нему хоть как-то приблизиться...       — Что ты не просто беспокоишься за Чонгука.       — Верно. Он мой лучший друг. У него больше никого, кроме нас, не осталось. Я не просто беспокоюсь, я беспокоюсь безумно. Но я желаю ему счастья. Да, пусть с этим вот не очень хорошим...       Гадким, отвратительным, нестандартно мыслящим...       — Хочешь поговорить об этом?       — О чём?       — О своих чувствах.       — Нет никаких чувств.       — Ты лжёшь. Мой пазл начал складываться уже очень давно, ещё до того, как Чонгук укатил в путешествия и Юнги появился в нашей с тобой жизни два года назад? Где-то так, верно?       Верно.       Изломанный, ненавидящий всё живое Мин Юнги, пустой изнутри и захлебнувшийся в своей собственной агонии: бог видит, Хосок и Намджун тысячекратно пытались вытащить его из этого состояния, но всегда терпели поражение — их не просто не подпускали, их отбрасывали к чёртовой матери со словами «это моя боль и я справлюсь с ней сам».       — Ты скучал по Чонгуку?       — Он был счастлив и я был счастлив, ясно?       — Скучал?       — Безумно. Каждый день, как и ты.       Хосок отводит глаза — ему, кажется, нечего сказать — и только теребит край домашней поношенной футболки.       Намджун со вздохом встаёт, чтобы подойти и молча обнять. Он выше и шире, Хосок легко утыкается носом в его толстовку — тот только вернулся с прогулки, он любит такое — и только выдыхает прерывисто.       — Ты очень сильный человек, Чон Хосок. Немногие способны просто так отпустить свою любовь в объятия другого человека.       — Они оба поломаны и не хотят, чтобы им помогли. Я бессилен? Мои чувства... — выдох. — Тоже. А этот раздражает ужасно. Едкий, колкий, настоящий гондон, знаешь: сколько бы раз мы ни пытались его отвлечь, он до последнего закрывался в себе. Ненавижу его, бесит, правда, честно, я не вру, никто не мог никогда настолько выбесить меня настолько, чтобы...       Намджун молчит.       Но сжимает в объятиях крепче, не даёт распасться на части, и Хосок благодарен ему за это прямо сейчас: за то, что не осуждает образ мыслей, за то, что буквально создал такой уютный болезненный вакуум для того, чтобы кто-то из них двоих признал очевидное. Возможно, если он выскажет это вслух, особенно, такому близкому человеку, то правда станет легче, кто знает.       — Чтобы я полюбил его, сука, всем своим сердцем.

      — Где ты? Где ты, Хосок?

      — Зачем тебе эта информация?

      — Потому что ты разбит, а мне не всё равно, ясно? Мы... друзья? Пусть ты и ненавидишь меня.

— Я не ненавижу тебя. Я просто каждый день ожидаю, что у Чонгука сорвёт чеку, не более того, и мне было бы спокойнее, если бы он был перед моими глазами, а не шатался чёрт знает, где с человеком, который являет собой совокупность потенциальных триггеров.

— Я хочу...

— Я не нуждаюсь в твоём присутствии рядом с собой прямо сейчас, хорошо? Просто поклянись мне, что ты не сделаешь больно Чонгуку, Юнги. Это всё, что мне нужно.

— Я не могу этого обещать. Всем нам когда-либо бывает больно.

— Именно об этом я и говорю.

      — Я надеюсь, — шепчет он здесь и сейчас. — Я просто надеюсь, что им хорошо. Если он счастлив, то и я счастлив, знаешь.       Намджун не знает, конечно.       Но понимает всё равно.

***

      Знаешь, это было так... странно — быть рядом с другим человеком, прогоняя в голове все те моменты, которые мы провели с тобой, запивая счастье тыквенным латте, а потом — распивая какао, сидя на лавочке в парке неподалёку от Сены. Знаешь, весна в Париже — это было самым-самым счастливым, что случилось со мной после появления тебя в моей жизни, и меня распирало от этих эмоций.       Я не знал, что человек может вмещать в себе столько любви.       Мне так плохо от того, что я так мало говорил тебе об этом, в то время, как ты не переставал напоминать мне о том, как сильно ты любишь меня.       Открыться ему было просто. Довериться — уже куда сложнее. Полюбить так, как тебя — невозможно, и он понимает это, он и сам прошёл через то же, но, знаешь, Тэхён, это как терапия? Возможно, разговоров с доктором Ким недостаточно?       Возможно, иногда человеку нужен человек? Тот, что поймёт, тот, что никогда не осудит за шрамы на теле, который покажет свои и позволит провести рукой по тату с чужим именем и датой смерти любимого?       Это так странно.       Он перестал дышать в то же время, когда я получил второй шанс. Минута в минуту он забрал с собой всё, а я это всё получил, и мне стыдно даже за это, как стыдно за то, что я с ним в этой болезненности и надеюсь просто жить дальше.       Я был честен с ним. Он был честен со мной.       Я сказал, что мне больно, он ответил, что никогда не отпустит: всегда будет гореть в памяти ярким клеймом, но это не повод, слышишь, не повод не пытаться ползком двигаться дальше, даже если кажется, что сил уже нет.       Я хотел умереть. Он хотел умереть.       Но нас обоих остановило то, что вы бы оба не одобрили этого.       Каждый день, каждый чёртов день, я проматываю в голове отчётливые яркие картинки произошедшего с нами двумя.              Каждый день, каждый чёртов день, я вспоминаю тихие низкие переливы твоего смеха, смотрю на отпечатавшиеся на внутренней стороне век улыбки, и мне так хорошо, что ожидаемо плохо, потому что я пытаюсь, я правда пытаюсь перестать их считать, но в моих воспоминаниях они исчисляются десятками, тысячами, сотнями тысяч, где все, как одна — неимоверно счастливые.       Где все, как одна, ослепляют меня, и больше всего на свете, честно, я боюсь когда-нибудь забыть их, как уже забыл твой запах, который пытаюсь найти на улицах каждый чёртов день.       Как уже забыл ту причину, по которой больше нет нас, но есть я, здесь — разбитый, убитый, потерянный, и ты, там — всё такой же совершенно прекрасный, с десятками, тысячами, сотнями тысяч ярких искренних улыбок, чьи жалкие блики воспоминаний, что слепят, но с оригиналом всё равно несравнимы.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я всегда буду любить тебя.

      Прости меня за то, что я так мало говорил тебе об этом, в то время, как ты не переставал напоминать мне о том, как сильно ты любишь меня.

***

      — Мне... больно, — раздаётся в темноте тихое, почти что без малого предистерическое, и Юнги мгновенно поворачивается в постели, чтобы прижать к себе крепко, силясь не думать, когда это движение стало привычным.       Когда Чонгук рядом с ним стал болезненно привычным и вызывающим непонятное смешение эмоций, где из относительно позитивной лишь только одна — защитить.       — Я понимаю. Понимаю.       Чонгуку часто снятся кошмары. Весенний Париж, как он говорит поутру, а ещё — яркий взрыв с холодной темнотой впоследствии, и это так до липкого страшно, что сводит с ума, когда просыпаешься, понимаешь, что совершенно один.       Юнги не хочет, чтобы Чонгук чувствовал себя одиноким: ему самому часто снится, как он снова и снова отключает чёртов аппарат, и, наверное, когда он попадёт в Ад, его пыткой будет раз за разом повторять это до бесконечности.       Юнги не хочет, чтобы Чонгук думал, что он один в толпе, где его никто никогда не поймёт, потому что Мин понимает, пусть легче не сделает. Может, чуть-чуть, но недостаточно.       Нашарив рукой светильник на тумбочке подле кровати, он нажимает на кнопку: небольшая спальня, выданная государством как сироте, квартиры озаряется тускловатым желтоватым светом, и он видит капельки пота на бледных висках, и тот самый отсутствующий взгляд в пустоту.       — Чонгук?       — Мне... больно, — пересохшими губами шепчет тот, а потом смотрит прямо Юнги в самую душу.       — Весна? Или снова взрыв?       — И то, — сглатывает Чон. — И другое.       Вид у него до крика болезненный, а ещё — снова пальцы заломаны.       Юнги хочет его поддержать. Хочет так сильно, что аккуратно, несмело, начинает расцеплять этот тёплый, крепкий замок, и глаза у Чонгука — испуганные, когда он переводит их на него.       Юнги хочет его поддержать. А потому шепчет успокаивающе, тихо-тихо, как маленькому ребёнку:       — Прекрати. Не нервничай. Я рядом. Всё будет в порядке. Тебе не стоит бояться... Чонгук-а.       И с ужасом видит, как чёрные глаза напротив стекленеют, пугая, а лицо превращается в нечитаемую маску, но лишь на пару долгих, тягучих минут.       Потому что затем она рассыпается, как, кажется, рассыпается и сам Чонгук, ошалело глядя прямо перед собой, а потом — поднимая глаза и шепча тихо:       — Господи...       — Чонгук, что не так?       — Господи, — шепчет брюнет, начиная тихо дрожать, и его губы буквально синеют в эту секунду.       А потом всё взрывается, потому что Чонгук начинает дико, совершенно не по-человечески...       Выть.

***

      За семь грёбанных минут до нужного времени Хосок вылетает из палаты, не в силах больше сдерживать слёз, чувствуя, как руки трясутся, съезжает вниз по больничной стене и зажимает рот ладонью, чтобы не пугать окружающих: он просто не сможет заставить себя смотреть на то, как жизнь Чонгука оборвётся в мгновение. Его клинит, его колотит истерикой, он отбрасывает руки медсестёр, что хотят ему помочь, потому что наверняка знает: ему ничто уже не поможет, как не поможет Чонгуку, мелкому Гукки, прийти в себя.       Хосока трясёт и ему не хочется жить. Ему тоже хочется, чтоб выпал грёбанный шанс отмотать время назад, поменяться местами, сделать хоть что-то, чтобы он открыл глаза и вдохнул воздух сам.       Хосок кричит внутрь себя, в пустоту — кроме неё ничего не осталось, и тут...       — Хосок, он очнулся! Он очнулся, ты слышишь?! Мы не зря не дали его отключить!       Хосок в неверии смотрит на часы, что висят прямо напротив.

21:44

      И залетает в палату, где кричит от счастья, кажется, плачет даже, но ровно до того момента, пока Чонгук не приходит в себя и не говорит едва слышно:       — А где Тэхён?       Потому что тогда они с Намджуном переглядываются, а потом Чон-старший спрашивает тихо-тихо и аккуратно:       — Какой Тэхён, Чонгукки? — и тот смотрит на него, как на больного:       — Мой парень. Я люблю его. Очень сильно любил его последние два года. Где он?       И всё было бы ничего, конечно, но рядом с Чонгуком два последних года были только родители, с ним везде путешествующие, да Хосок с Намджуном по скайпу, но никакого Тэхёна.       ...Врачи скажут, посттравматический синдром.       Скажут, что защитная реакция мозга на такой сильный стресс: во время аварии Чонгука выкинуло из машины, и лишь это спасло ему жизнь, но не психику.       Скажут, что, очевидно, на момент взрыва автомобиля Чонгук был ещё в сознании и видел своими глазами, как погибли его родители.       Скажут, что, возможно, этот самый Тэхён был последним самым ярким воспоминанием перед аварией, и мозг спроецировал всё так, как сумел — безболезненнее. Возможно, они встретились в этом самом Париже буквально за несколько часов до трагедии?       — Чонгук думает, что ему двадцать два года, но ему всего двадцать.       — Пусть думает. Незачем ему смотреть на свою айди карту, — ответят врачи. — И, да. Обратитесь к специалисту. Любое случайно брошенное слово может стать катализатором беды.

***

      — Твоё лицо кажется мне знакомым, — улыбается Ким Тэхён: Чонгук запомнил его имя до невозможного хорошо, оно отпечаталось где-то на сердце ещё где-то в Республике Корея, как только он услышал его в другой кофейне. Странно? Возможно, но Чонгуку девятнадцать и он никогда не испытывал подобных чувств к другому человеку, особенно — к тому, кого видит второй раз в жизни. Он снова в берете, только на этот раз на нём другое пальто: не тёмно-коричневое, а приталенное, кремового цвета, с широким чёрным поясом. Потрясающе. — Ты же кореец? — спохватившись неожиданно, губы дует в замешательстве, а Чонгуку хочется поцеловать их так сильно. — Возможно, мне стоит говорить с тобой по-английски?       — Да, — тупо отвечает Чонгук, чтоб взять себя в руки и попытаться сморгнуть наваждение. — В смысле, я кореец, да. Мы встречались с тобой в Старбаксе в Сеуле, я тоже помню тебя. Удивительно, как тесен мир.       — Действительно, — тянет Тэхён. Он не спрашивает, как его зовут и сколько ему лет, просто смеётся негромко, а потом переводит взгляд на окно, туда, где вихляет одна из тех тесноватых парижских улочек, увитых декоративным плющом и уютом. — Чёрт, дождь собирается, а я без зонта. Мои старые косточки этого точно не выдержат.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать два по международному возрасту. Я безбожно стар, — и смеётся куда громче, а Чонгук невольно заслушивается, чувствуя, что бесповоротно влюбляется, как мог бы влюбиться в какую-то прекрасную мелодию. Его смех — это самая лучшая музыка, правда.       — Тыквенный латте для Ким Тэхёна! — слегка неловко выкрикивает бариста от стойки.       — Ты красивый, — подмигнув, негромко говорит Чонгуку его божество. — Ты не?..       — Чонгук-а! — окликнула мама тогда, допивая свой кофе. — Поторопись! Опоздаем на самолёт!       Но этого он не будет помнить ещё около года, где два в уме — ложно прожитых рядом с тем, в кого он немного влюбился минуту назад.       Чонгук любил всё это время, но у него на это не было никаких прав.       Ведь не существовало в его жизни никакого Тэхёна.