Акулы бизнеса

Арендованный компанией этаж претенциозного небоскрёба сиял софитами и улыбками воодушевлённых сотрудников. Продольные столы по углам зала ломились от лёгких закусочек с крабом камчатским, оливками «Бондюэль» и точёными зубочистками, и всюду, как грациозные тени, то возникали, то исчезали официанты в строгих фартучках. Вячеслав Валерьевич стоял у стены и лирически ворочал в ленивых пальцах пузатый, как цапля, бокал. Он был чутка нетрезв, но не весел — все эти корпоративные пляски сидели у него в печёнках, и нужно было ещё, как минимум, полчаса, чтоб прийти в себя после нудной, как утренние речи гендира, игры в «Находчивого предпринимателя». В общем, ебаная скука. Уступая место пронырливой швабре в руках предприимчивого уборщика Дмитрия Фёдоровича, Вячеслав Валерьевич отошёл к окну. Серенький урбанистический пейзажик слюняво поцеловал его в сетчатку глаз, не нежно и согревающе, как мать, а противно и навязчиво, как нагрянувшая в гости двоюродная тётя Попа. Кстати, о противных тётях! Докучливый коллега Вячеслава, Мирон Янович, тоже был тут как тут — играл в экстраверта, кринжово хохоча в окружении клерков-подсосок из отделов поменьше. Многие долбоёбы, наивно доверчивые к большим светлым очам и дристогонным речам этой бизнесменки, полагали, что с таким "боссом-братком" заживут как Четвероногий Бейб в поросятне — холёными и ненадкушенными, а на деле их ждал каблук начищенного ботинка направленный прямиком в их открытый и нежный… …«Букет из белых роз, любовь здесь в каждом лепестке. Букет из белых роз, такая нежная к тебе…» А вот Слава полагал лишь одно — если позволить Мирону Соплянычу купить открытый сейчас крупный пакет акций, он мгновенно превратит всю эту их богадельню в рабовладельческую хуйню. Мармеладов не мог этого допустить. Взгляд акулы, что уже два года как плещется в океане бизнеса, упал на накрытый стол — в изящной тарелочке оставался всего один микро-сэндвичик курага-изюм-булка с анчоусом, его самый любимый. Блеснув серебряными часами, рука реального пацана потянулась к заветному лакомству и тут же столкнулась с другой рукой — холодной и неприятной, как у гадюки. — Я первый заприметил этот бутер! — возмутился Янович, разъярённо поджав губы. — Да что вы, — томно причмокнул Вячеслав и, взявшись за зубочистку, направил нямку в открытый рот. Прожевал с удовольствием, медленно, смакуя не столько божественный вкус, сколько все оттенки обиды, зависти и возмущения в зраках напротив. — Мммм, — протянул он вдобавок. — Какой же пикантный изюмчик! Так и хрустит на губах. Мирон Янович отвернулся. — Как-то мне расхотелось, — провякал он, по экспертному мнению Славы, неубедительно. — А как там акции достопочтенного господина Бабангиды? Их вам не расхотелось покупать, Яааанович? — Слава намеренно протянул с приколюхой, поскольку, как упоминалось выше, он был уже пьяноват, да и просто хотел подбесить лишний раз жадного еврея. — Не надейтесь, Вячеслав Валерьевич, — сказал как отрезал Мирон, и по мутности его взора его противник подметил, что тот тоже в зюзечку. Борьба на равных, выходит. — Вам они не светят. Совет никогда не одобрит вашу кандидатуру. Слава бёдрышком привалился к столу и вальяжно поднаклонился к Мирону, как будто бы плохо расслышал в силу своего габаритного превосходства. Колонки поблизости сладко выли: «Букет из белых роз, достойна ты любых красот. Кто любит, тот меня поймёт!» — Вот видите, — заприметил Мармеладов. — Певучий дядька считает, что я этих акций достоин! — он доверительно, словно хотел выдать удивительную тайну, склонился к мироновскому уху и добавил нежным шепотком: — А вы — отстоен. Мирон смешно вздрогнул, как будто ему в это ухо просунули хоботок большой бабочки. Он глянул надменно, как кобра — того гляди зашипит, однако же вместо шипучки он совладал с собой, усмехнулся с деланой снисходительностью и, задирая нос с выражением скучающего превосходства, взял в руку бутылку шампусика. — Жаль, тут людно, — посетовал он с этакой весёлой досадой. — А то я бы этой бутылкой вас выебал в жопу. Божечки-ложечки-вилочки-ножички! В его пьяных глазах, будто озорной карасик, плескался такой изощрённый интеллект! А точнее, уверенность не просто в наличии оного, а в его многогранности, остроте и превосходительстве. Вячеслав Валерич поправил галстук и не растерялся: — Негодник! Сперва угостите меня содержимым. Да только чтоб не ректально, а то я, знаете ли, мой учёный и остроумный друг, ротиком предпочитаю смаковать жидкость. А вы? Эта постироничная, непонятная даже самому Славе и намеренно кринжовая шутка была таковой с расчётом на ахуй недоперевшего Яныча, который, по скромному плану Славы, ещё с полминуты должен был глупо моргать и решать, как ему ответить на это. Попробует искромётно отшутиться — будет выглядеть дебилоидиком, который даже на «тебя скелет поцеловал» в ответ на «подвал» постремился бы выебнуться, а скажет, что Славин подъёб лишён всякого смысла — так Слава смысл придумает, в лужу посадит, не даром же он вышел победителем из «Находчивого предпринимателя»! В общем, куда ни плюнь, а всюду твоё очко, дорогой мой Фёдоров. Мирон Янович выгнул бровь и открыл шампанское, выдернув пробку рукой, из-за чего пеночка, взбеленившись, вырвалась из горла, как прибой или алладиновский ручной бой. — Сука, — скрипнул зубами Мирон, даже не удосужившись убрать из-под пенного налёта ботиночки. Взметнул взгляд на Мармеладова. — Что ж, подставляйте. — Да вам бы там тряпку подставить, — как-то даже аккуратно подметил Слава, а сам, не желая уступать в элементе шок-контента, взял пустую тарелку из-под недавнего сэндвича и подставил под жёлтую струю. Мирон Янович издал развесёлый смешок, окропляясь отскочившими каплями. — Вы что же, лакать, блять, намерены, как в басне про лисицу и журавля? — Ты где-то тут видишь кувшин, моя фыр-фыр-фырка? — ответил Вячеслав, забив маленький болтик на то, что вот так перешёл на ты. — Да, — Мирон взял со стола вазу с конфетами и поставил её на пол, чтоб всё, что не попадает в тарелку, налилось туда. Это было похоже на аркаду «Крокодильчик Свомпи». Журчали струи, текли водопады, и крокодил веселел с каждой новой каплей. — Ну, ваше нездоровьице, — оповестил Слава и, выхлебав из тарелки мизерное количество игристого с пикантно разбухшими в нём крошками булочки, приподнял и кувшин услады. — Ебааать, как я обожаю корпоратииивы, — прокряхтел он и вместе с обильным глотком присоснул и конфетку. Закашлялся как потерпевший — она не в то горло попала! Бухой Янович подковылял к нему со спины и попробовал применить приём Геймлиха, но либо он не умел его делать, либо был слишком мелок, чтоб дотянуться куда положено, поскольку схватил товарища подавившегося за область паха — конфетка вылетела в никуда. — Яныч! Яныч! Приём! Приём… Приём Геймлиха… исполняется как-то не так. А вот это скорее уж у вас приём гея! — Не благодари, — огрызнулся недавний водолей, а ныне скорее рак-раком. Затем он невесть нахуя отряхнул славин пиджачок — деловитый маленький мужичок. — Мне осточертел этот копроратив, — драматично протянул Мармеладов, парадируя тон пьяного сына янова. — Я домой пойду, буду в ванне там отмокать. Может быть, разогрею чибапчич. И всё же мечты вели Славу в каморку, а не на выход. Точнее, туда его под руку тащил Яныч. В темноте подсобного помещения было спокойно, как дома с котом. Шум офисной толпы остался будто в каком-то другом мире, за дверью, а здесь было только тепло. Только сухость и… влажность настойчивого рта, припавшего к шее Славы. Молодой бизнесмен склонил голову, ощутив пальцы, принявшиеся перебирать волосы на его затылке, и следующая встреча с жадными губками состоялась уже у его рта. Можно было взвизгнуть: «Насиииилуют, люди добрые! Насилуют люди злыыыыые!» Подставить перед всеми этого наглого чибапчича, но не хотелось чего-то. Хотелось его притянуть к себе и сосаться, сосаться до умопомрачения. Сосаться, пока затихает и снова набирает силы эстрадная музычка за дверью. Сосаться, пока рядом швабра падает, вжавшись под напором невысокого, но сильного тела ссутулившейся спиной в стену. Не размыкать неуклюжих рук, улыбаться как школьник, впервые услышавший анекдот про белку, шкаф и любовника. Как-то даже нежно гладить мягкие смешные волосы (раньше Яныч был лысый, но в последний год отращивал на голове какую-то пегую хуйню), а ещё эти высокомерные щёчки и вушки гарнi. — Це моя киця, — объявил Вячеслав, мягко сплюснув Мирону щёки, а тот даже не обозлился — потянулся опять целовать.

+++

На следующий день, который, кстати, для Славы был днём рабочим, у юного бизнесмальчика болела голова. Воспоминания о ламповом вечерочке с определённого момента оставались размытыми — какие-то вздохи да охи, жамканья, по итогу грязное отсосалово. Кому и чьё? Непонятно, загадка Жака Фреско, но Слава судил логически и понимал, что при таком-то росте гадюке Янычу только за щёку и брать его нежный прилежный хуйчик. По крайней мере, его рот не помнил обрезанного пеникса. Необрезанного тоже — вообще никакого, а значит — дело в шляпе, а точнее, его, Славы, член во рту конкурента. Не так уж и плохо. Встретившись с Вячеславом Валерьевичем в коридоре, Фёдоров пристально зыркнул и снисходительным кивком увлёк того в сторону, поговорить о жизни. — Вячеслав, — вздохнул он как бы и растерянно, и назидательно. — То, что случилось между нами в каморке… Для меня оно осталось там. Это значит, что я не намерен ставить вас в неловкое положение. Уверен, мы друг друга поняли. Вячеслав выдержал строгий взгляд с усмешкой. Утю-тю… Он ещё тут условия ставит! — Как же так, — всплеснул Слава руками. — Мне поблагодарить вас за то, что вы никому не расскажете о случившемся? Для меня это, право, спасеньице. А то станут все за спиной твердить: «Славик всосан! Член его вылизан»… Бровь мерзкого коллеги (и как он мог даже при всём выпитом показаться в подсобке Славе очаровательным?) поползла ввысь, как гусеница, вознамерившаяся покорить гору Фудзи. — У моего члена другие воспоминания о случившемся, — возразил Мирон. — Воспоминания о том, как ты гадко чавкал, пытаясь от жадности не подавиться, щенок. Господи! Каков кринжик! Щенка-то за что? Доброго и доверчивого… — Фантазируй и онанируй, Мирончик, но правды не изменишь — это ты мне отсосал. — Ты мне отсосал, — почти одновременно со словами Вячеслава прозвучали слова Яновича, до смешного уверенного в своей правоте. — «Правда всегда одна — это сказал Фараон». — И тут его забальзамированный хуй всосал в рот свой Мирон, — Слава чувствовал себя на высоте не только буквально. От сурового гейского махыча их спасла проходящая мимо секретарша. Мирон глянул на Славу холодно, неприязненно, и после этого они больше в этот день не виделись. Зато вот вечерком, сладостно распластавшись в пятнистом халатике на кровати, томный Вячеслав Валерьич взял смартфон и, послав чмок собственному отражению в тёмном стекле, вдруг почувствовал себя одиноко. Как будто кусок кишки вырезали и вытащили, и пока ты не чувствуешь особых последствий, но уже в животе что-то не то — холод и пустота. Вячеслав разблокировал экран и нашёл в телефонной книжке контакт, значащийся под именем «Гнус». Он поднёс трубку к уху. Гудки казались ему бесконечными. — Слушаю, — с явной неохотой поприветствовал его ленивый надменный тон, но молодой человек не собирался отступать. Он облизнул пересохшие губы и хрипло выдохнул те три слова, что так и вертелись на языке: — Ты мне отсосал. По ту сторону чужого гаджета сперва было очень тихо. Затем раздалось покашливание, и Слава подумал было — а может, к нему наведаться? Леденцов завезти от кашля?.. Сосать-то ему не впервой! — Давай обсудим это за ужином, — предложил Мирон Янович… не, уже просто Мирон. Мирошечка. Мироняша. Врун и сосун. — Я уже штаны надеваю! — заорал Слава в трубку и правда запутался в них, как и в своих чувствах.