Акулы бизнеса

К большому удивлению Славослава, координаты, которые лаконично выслал Мирон Спартакович, принадлежали не развыёбистому ресторанчику, где тот поедал бы снеки на глазах у голодающего несчастного Валерьевича, и даже не тёмной подворотне, где этого самого Лерыча встретило бы вероломное избиение со спины… Неееет, Янович соизволил пригласить Славу в свои апартаментусы. Вы представьте, насколько человеку плохо и одиноко, раз он зовёт к себе в гости Славу! Когда стадия охуения завершилась, пришла стадия удивления. На пороге квартиры Вячеслав даже немножко замялся, поправляя полы рубашки, усыпанной одинаковыми изображениями божьей коровки Милы из «Лунтика». А чё? Хотел выглядеть молодёжно! Ещё на крупном (скорее длинном) начальнике были джинсики с подворотцами и говнодавы — несметный раритет, в котором он некогда скакал на концерте «Король и Шут». Звонок прозвенел, будто трель малиновки — пискляво и словно прося зерна. Дверь открылась, и на пороге… О боже ты мой господь! Фёдоров был облачён совершенно по-царски — домашние штаны-обосранцы и, вы представьте себе, футболка с изображением паука Шнюка в 3D и подписью лобстером: «я люблю сидеть дома один и например слушать музыку вот». В общем, при виде такого Слава за сердце схватился, демонстративно и драматично приваливаясь к дверному косяку. Мирон тоже смотрел на его рубашку. Ну, либо не мог не смотреть в силу роста… Он улыбался и выглядел ой до чего же гостеприимным! Славу аж захлестнуло потоком тепла из квартирки — а возможно, из сердца. Вот ведь засада! Хотел ведь заспорить про членососание прямо с порога, чтоб по-мужски, чтоб сурово и в лоб. А тут, глядя в улыбающиеся немного лукаво глаза, вдруг подумал — да если я и сосал ему, то и чего? Вон какой у него нос классный — если б я даже его в рот всоснул, хоть и больше по рофлу, то что бы и член не запылесосить? Кому убудет-то? — Добрый вечер, — подал голос Мирон. — Так и будешь стоять в дверях? Я вообще-то сварил пельмени. Чевапчичей твоих, к сожалению, не было в магазине. Сколько же можно по сердцу шлёпать? Он, блять, запомнил! — А я, между прочим, тебе на орехи принёс! — уведомил Слава и, проходя в уютную кухню, достал из кармана рубашки увесистый пакет печенья «Орешки со сгущёнкой». Захотелось ещё добавить… ну он и добавил: — Я когда в детстве их поглощал, представлял себе, что я бееелочка. Мирон сложил руки на груди, усмехаясь то ли орехам, то ли Вячеславу. — Выходит, ты представлял себя самим собой? — сделал он то ли комплимент милоте Славочучки, то ли наёбку, но вышло приятственно. В кухне стоял запах слипшихся пельметосиков. Пока Мирон, ласково матеряся, пытался разомкнуть их объятия ложкой, чтоб наложить гостю как положено, Слава рассматривал стену напротив, а там висел календарик с цитатами классиков — школьная программа. — Я календарь переверну… — пропел Слава, — и вот пельменев наверну… — Не навернёшь, их не разлепить, — с досадой ответил Мирон. Эх, пришлось им заказывать пиццку. С анчоусами. А изюмчик, как им было любо, присыпали сверху, свой собственный. Удивительно, но изюмины были раздельны. — Как дела? — поинтересовался Яныч. — Чем занимаешься? Мда… Похоже, он тоже совсем не желал затевать гнусный спор. Слава нежно всосал сыр с пиццы. — Да вот-с, посасываю, — отвечал он многозначительно. Мирошик фыркнул, чего-то поняв. — Ладно, давай начистоту, Слав. Это ведь я тебе отсосал. Я ведь помню, что сам… проявил тогда инициативу. — Так я и перехватил, — возразил Вячеслав. — Что же я, бревно вертикальное? Я ведь, знаешь, как заведусь! Так и отсосу, да так ещё страстно, классно! — Не пизди, — посоветовал Янович категорично. — Это я отсосал тебе незабываемо. Они переглянулись и посмеялись, осознавая, что, кто бы ни взял за щёку, а забываемо это было на все стопятьсот процентов. Глаза мужиков потеплели. Им стало вдвойне поебать, кто кого в рот поёбывал. Славе, по крайней мере, уж точно. Хотя и Мирон был такой довольненький, такой праздничный и нарядный, как будто подарок для Славы на Новый год и на все последующие. — А иди-ка сюда, — зазвал Слава вальяжно. — Я тебе устрою «незабываемо». — Гарантируешь? — уточнил Мирон. А сам, выкупив намёк, вышел из-за стола, подошёл к коллеге и, сев на диван рядом, взял его харич красивый в ладони, поглаживая брови и заинтересованным носом направившись в шейскую область. — Угумм, — вторил ответственный начальник. — Сейчас даже договор закрепим, — он приостановил приблизившиеся к нему губы Мирона нежным прикосновением пальчиков. — Нееет, это заключительная печать! А мы сейчас… Так, где ручечка у вас шариковая? И Слава протянул руку назад, к кухонному шкафчику, так как помнил, что там лежал под календарём ежедневник какой-то, а вместе с ним и прибор для писания. Только вот он рукой натолкнулся не на него, а на ручку дуршлага, отмокающего в раковине. И вот через всю кухню, напоминая переливающуюся в свете лампы толстую рыбу-каплю, взметнулся ввысь, а затем плюхнулся на стол пельменный мутант Мирона. — Ой, бля, — прокомментировал Слава. — Ой черти ебаные. Мирон аж подпрыгнул, вытаращив глаза с выражением изумления на побелевшем лице. — Господи, — только и сказал он. — Какой же это пиздец, Слава... Какой пиздец это же. — Скажем, первая наша семейная драма, — кивнул Вячеслав. — О, смотри, один всё-таки отлепился. Они смеялись как Бивис и Баттхед, пока не поняли, что уёбищное чудище пало на их разлюбимую свежую пиццку.

+++

С того вечера жизнь задалась. В смысле, личная, ведь рабочая и без того была ничего такая, помимо корпоративов, на которые Слава наш нынче наяривал. Всё у них было славненько и миронненько: и томные переглядывалки на рабочем месте, и сонные обнимашки с утра, когда никуда не надо вставать, и кинопросмотры на ночь глядя, и целовашки, и почесушки, ну и, конечно же, ебелька. Тут уж сосали все, кому не лень! Пару месяцев прошло, а уже казалось, что иной жизни быть не могло, а точнее могла она быть, ведь была же! Но всё в ней какая-то лажа… И Вячеслав, прежде угорающий над кринжовыми потугами Мирона казаться важным как гениталий бумажный, теперь умилялся ему и желал лишь добра, лишь здоровья! Лишь счастья в личной жизни — с ним, Вячеславишкой. И вот как-то вечером, зевая друг другу в уши, они эту личную жизнь принялись обсуждать по-серьёзочке. — Послушай, Слава, — Мирон выглядел так, как будто удивился собственной мысли, и Мармеладову не терпелось познать, что за сверхпросветление озарило его лупоглазонькие оченьки. — Тот случай в подсобке… Не перебивай меня, я хотел сказать, что, кто бы кому ни сосал, а ведь там должна быть камера наблюдения! Я, блять, просил, не перебивай, — Слава перебивал его ляжку носком. Отложил послушно и даже красиво сложил, а затем вопросил: — И чё? Ты так мечтаешь о детективном расследовании отсосания, что готов применить дедукцию, а вместе с нею бабукцию, а вместе с ними и камеры наблюдения? — Нет, я скорее… — Мирон как-то покраснел, что случалось с ним редко вообще-то. — Я думаю, это было бы… Ээээ… В общем, я хочу сказать, что мы можем сохранить этот видос для домашнего архива. Что? Всё-таки это наш первый раз. Слава умилился романтике и проникся идеей, хотя в ней его влекло то, что на видео можно было бы залипать, похехекивая над своими же выражениями лиц — хоть сосущими, хоть подбуховато стонущими. Жаль, что камеры там звук не пишут — такие были бы хлюпанья и кряхтения… — Всё будет! — заверил Вячеслав, будучи лицом представительным, узнаваемым постоянным арендодателем да начальственным. Да ещё и в железе смыслил! Мирошкинс на радостях поцеловал его в нос и подставил свой, хоть в обычное время легендарный славин носоотсос не особо жаловал — но Слава и не всоснул, а поцеловал мягенько, ведь и так уж носком изъебал все нервы. Развода-то всё же не хооочется! И вот! Наступил день Х. День Хуйня. Потому что записи двухмесячной давности искали долго и нудно, ругаясь под нос и почёсывая пердосос. Наконец, вот они! Те мгновения, сердцу милые. Вот два пьяных утырка заваливаются в кладовку, целуются, как неумелые школочмоки, сшибают швабруню почём зря, тискают друг другу бочка. Шушукаются там что-то, шушуки. Ничего такое порнецо! Можно прям обкончаться, смотря на эти нелепые переваливания накачанных шампанским тушек. Хотя вот Мирон смотрел умилённо. Ну этик он, чё тут скажешь! И вот Слава начал уж было задаваться логичнейшим из вопросов: с чего они нахуй вообще взяли, что кто-то кому-то соснул? Скорее уж соснули в итоге они на полу в обнимочку, как медвежата Тедди, хотя уж скорее Педди — такие два дезориентированных еблана. И вдруг! Бледный луч вломился в полутёмное пространство. Вот этого Вячеславка не помнил… А именно того, что уборщик местный, Фёдорович Дмитрий, по всей видимости на предсмертный крик павшей швабры пожаловал и увидал разврааат, срааам — мужики в костюмах, облитые выпивкой, так что хоть выжимай их штанины, стоят и с тупыми лицами мнут друг другу то щёчки, то жопки… Хоть снимай видиво с шок-контентом, но шока не было на лице у Дмитрия, хотя он и хотел быть там. Лицо мужчины сперва удивилось им, округлив глаза, как наивный вомбат, впервые увидевший гей-прон с кожаными, а затем он всё-таки начал снимать, но не видео, а свою рубашку, тем самым обнажая накаченные сисочки с татуировкой быка или же коровы — отсюда было не видно. Он просто, блять, прошёл в центр мужчин — ему было похуй, что они посчитают его гомосексуалом — он просто с гордостью волка, не встающего на колени, встал на колени и доминантно расстегнул брюки Славе, а затем и Мирону… Скосив взгляд на рядом сидящего Яновича, Славка увидел, как тот ошалело моргает, как будто бы уповает на то, что очередной сморг снесёт эту картинку с его глаз долой. Но не тут-то было! Местный блюститель чистоты был, похоже, и блюстителем спёрмки — может, он до того за порядком следил, что аж рот у него рабочий? Мол, не запачкайте тут всё спермой, кончайте мне в рот, лошпеды! К такому профессионализму Слава аж уважением воспылал. Уж особенно наблюдая то, как, пока они с Мироном двое беззвучно кряхтели, приобнявшись и подзаваливались друг на друга, как алкоголическая братва, Дмитрий красиво и решительно обсасывал, ебя ртом то один елдачок, то иной, а тот, что не сосал сиюминутно, ублажал крепкой мужской дланью. В общем, стали они факин слейвс в этой страстной каморочке. Хотя бля, вряд ли дело в уборочке и чистоте — накончали они на бурёнку несчастную — спермотоксикозные хулиганы. Когда с членами было кончено, Дмитрий оделся обратно, загадочно выйдя из помещения. Интересно, а за кого он болел? Кто там по его мнению должен был первый кончить? — Блять, — Мирон рядом держался за голову. У него был убитый вид. — Так это… Это ведь… — Ладно, киця! — принялся утешать его Слава, приобнимая. — С кем не бывает! — Ни с кем не бывает такого, — сказал как отрезал Мирон. Но, по мнению его бойфренда, он, как обычно, на полшишечки драматизировал. Сгущал красочки. И всё-таки Слава не мог не проникнуться его переживаниями — во всяком случае, он очень старался не задеть тонких чувств. — Да, не такое видео ты хотел пересматривать со мной раз за разом… — вздохнул Валерьевич, тиская и покачивая, будто баюкая, Яновича, что сидел нахохлившись и пуча глаза, как хорошенький обосравшийся крошка-сычик. Мирон мягко, но уверенно отстранил его. — Это надо удалить, — заявил он, напряжённо стараясь понять где и как. — Всё сейчас заделетаем. И из памяти тоже, — ворковал Слава, развалившись в позе бывалого компьютерщика, а заодно завалив на колени Мирону ноги свои непомерные. Тот благодарно погладил его по коленке. — Да, будь так добр. Я не хочу, чтобы наши будущие дети увидали видео с малознакомым уборщиком перед отцами на коленях. — Ни в коем случае не увидают, мой увиданыч, — поклялся Вячеслав. — Я чайлдфри. Нахуй деток! — Чтооо? — покосился на него прихуелый Мирон, позабыв о своей сексуальной травме. — Это мы ещё обсудим, Слава. Не руби с плеча. Слава в ответ издал томный хох, продолжая возиться с окаянной видеозаписью. Ну что же, всё хорошо, что хорошо кончается — кто б кому в рот ни кончал. С этой мудростью на уме и улыбкой на губах Слава взглянул на Яновича и встретил лучистый и нежный взгляд.