The Right Sun

Ох, блин, ну и денек выдался. Нынче один день хуже другого, но сегодняшний – самый скверный. Джонни сидел у себя в общежитии и до дрожи в руках силился не расплакаться, потому что знал, что если начнет, то уже не сможет остановиться. Такие дни, как сегодня, обычно завершали целую череду прескверных дней, когда тебя тревожило все и сразу, и даже давно позабытые страхи выползали наружу. Джонни весь трясся, туго накручивая выбившуюся из-под шапки прядь волос на палец. Он тянул за нее в такт собственному дыханию, его грудь вздымалась и опускалась одновременно с острым ощущением натяжения на коже головы, и понемногу Джонни приходил в себя. Бросив взгляд в зеркало на стене, Джонни увидел свои налитые кровью глаза и темные мешки под ними, особенно выделяющиеся на фоне бледной, как бумага, кожи и болезненно впалых щек. Он выглядел больным, он выглядел, как какое-то древнее привидение, покрытое пылью и паутиной, и Джонни задумался: неужели тот, кем он был полгода назад, и он сейчас – это действительно один и тот же человек? Как так вышло? С чего вдруг он так сорвался? Джонни никак не мог сообразить. Неужели он сам накрутил себя до того, что вскрылась детская травма? Или случилось что-то еще? Джонни попытался вызвать в голове образ своего психотерапевта, сидящего нога на ногу в своем большом кресле подле высокого окна с видом на залив. Того самого окна, на гардине которого висели бумажные журавлики. Психотерапевт бы сказал, что всему виной детская травма, и, скорее всего, был бы прав. Джонни переместился из своего кресла в кровать, где он почувствовал себя еще более ничтожным. Значит, отец лишает его финансовой поддержки. Ничего страшного – Джонни и так знать его не хотел после всего, что отец ему наговорил. И всего, что он сделал. И того, каким он был вообще (к слову, в голове у Джонни промелькнула мысль: «Возможно, отец стал таким из-за своей собственной травмы детства? Можно ли обвинить в этом деда?»). Но вопрос с оплатой обучения оставался нерешенным, как и вопрос с оплатой его проживания в общежитии и прочих необходимых расходов – ну, знаете, на еду. И Джонни все еще торчал здесь, в колледже Сан-Диего, изучая что-то, что должно было понравиться отцу, что заставило бы его наконец-то вновь полюбить Джонни после той аварии, но нет, очевидно, план не сработал – и что ему делать теперь? Ну вот, стоило только успокоиться, как он уже снова был готов расплакаться. Джонни тяжело вздохнул и сел в постели. Ему всегда нравилось, что кровать располагалась у стены с окном. Благодаря этому он мог проводить уйму времени, рассматривая двор и прохожих снаружи. Его увлекали люди и то, что считывал по их походкам и нарядам. Все они такие удивительные и странные. У Джонни вошло в привычку разглядывать всех и вся в это самое окно, и толпы прохожих вознаграждали его наблюдательность – со временем он стал примечать все больше и больше невероятных деталей. Да, от одной лишь мысли об этом ему снова становилось легче. Он без труда справится со своей тревогой, и все наладится. Увязать в трясине переживаний было не в его характере – ведь он Джонни Джостар, и все в его жизни рано или поздно разрешалось само собой. Он снова вздохнул, выглядывая в окно, за которым разливался солнечный свет и прогуливались люди. Студенты шли на учебу или, наоборот, возвращались с занятий. Да, что-то невероятное обязательно случится, и тогда все вернется на круги своя. Джонни был в этом уверен. Не успел он закончить свою мысль, как телефон в кармане джинсов энергично завибрировал. Вот уж точно что-то невероятное. Кто вообще звонит вместо того, чтобы написать? Он терпеть не мог звонки. Обычно Джонни никогда не брал трубку и только спустя час писал в ответ, чтобы узнать, чего от него хотели. Или даже на следующий день, чтобы дать четко понять – не стоит звонить ему, не договорившись об этом заранее по переписке, ни при каких обстоятельствах. Все же знают, что таков современный телефонный этикет. Тем не менее, он проверил имя вызывающего – вдруг что-то важное. Может, его отец звонил, чтобы сказать, что он его любит. Джонни фыркнул. Ага, разбежался. Но никакого имени на экране не отображалось. Только номер. А когда звонят с незнакомого номера, ты всегда начинаешь усиленно думать. Вот и Джонни попытался вспомнить: не запланировал ли он какую-то встречу? Или ему звонят из колледжа, или он отправил резюме на работу, и теперь ему хотят сообщить ответ? В любое другое время, в любой другой день, если бы он думал о чем угодно, кроме невероятного чуда, которое должно было явиться откуда ни возьмись и все исправить, Джонни, вероятнее всего, сбросил бы. Но не сегодня. Он не был суеверным и не верил ни в какие высшие силы, что могли бы ниспослать этот звонок. Но все-таки он нажал на зеленый кружок и молча поднес телефон к уху, ожидая услышать предложение оформить микрозайм или еще какое мошенничество с того конца. – Это Джонни? – произнес из трубки голос. Глубокий, мягкий и дружелюбный. Джонни не узнал его. Или узнал? Он будто слышал голос героя своих снов наяву. – Кто это? – спросил он, хмуря брови и бездумно накручивая прядь волос на палец, как частенько делал, разговаривая по телефону. – Это я! – слишком уж радостно, по мнению угрюмого Джонни, отозвался голос в трубке. – Это Джайро, помнишь? – сказал Джайро, которого Джонни не помнил, или помнил, или… постойте-ка… Воспоминания были расплывчатыми, но этот акцент показался ему отдаленно знакомым. И правда такое чувство, будто вспоминаешь случившееся во сне. Полная противоположность чувству пробуждения от очень правдоподобного, но всего лишь сна. То есть, проснувшись, ты думал, что это был всего лишь сон, но вот тебе раз! Кажется, все произошло на самом деле. Образы стали возвращаться к Джонни. Тяжелое, теплое пальто. Дешевый стаканчик из красного пластика. Вспышка белого и золотого. – Э-э-э-э, – протянул Джонни, цепляясь за картинки, проступившие сквозь туман в голове, и безуспешно пытаясь собрать из них одно целое. – Серьезно? Ты меня не помнишь? – Я… Честно говоря, у меня сегодня был тяжелый день. Так что да, тебе придется освежить мою память, приятель, – сказал Джонни. Он вспомнил мягкое касание длинных пальцев, ногти, покрытые ярко-зеленым лаком, и вес большой и теплой руки на своей спине. – Я держал тебе волосы на вечеринке у Чада Брентли, piccolo, – внезапно проявивший себя на итальянском слове акцент подсказывал Джонни, что его собеседник – Джайро – вероятно, итальянец. Итальянец, вспышка белого и золотого, дешевый стакан из красного пластика… Чад Брентли? Впрочем, это имя ни о чем не говорило Джонни, в отличие от упоминания вечеринки, и да, теперь кое-что начало проясняться. Значит, он полночи болтал с этим итальянцем, который – ох… – Вот только не говори, что запомнил встречу с белым другом лучше, чем со мной? – но Джонни действительно помнил лишь как сидел в обнимку с белым другом и не помнил этого Джайро – во всяком случае, не мог вспомнить его окончательно. – Нет, нет, – застонал Джонни, со стыда прижав ладонь ко лбу. От всех сегодняшних тревог и вдобавок этой новости у него разболелась голова. – Теперь вспомнил. Я тогда сильно напился, да? Джайро? Ты тот парень, который… Ты... ты отвел меня домой, да? Из трубки раздалась глухая усмешка, и Джонни догадался, что Джайро наверняка сделал для него гораздо больше, чем просто проводил до дома. Тяжелое, теплое пальто. Он вспомнил резко возникшую у себя в ту ночь мысль, одну из тех, что появляются только когда ты пьян – «Я в говно, но запомню это» – что пальто приятно пахло, а остаточное тепло, исходящее от него, дарило уют. – Ты помнишь наш уговор? – Наш что? Теперь уже Джайро издал стон. – Я понимаю, что все это, наверное, было не всерьез. Ты напился до чертиков, ho preso una scimmia, вот настолько в хлам. Ну, и мы договорились, что если станет совсем плохо, то мы возьмем и уедем, далеко и надолго. В путешествие или еще куда. Поменяем имена и станем фермерами где-нибудь в глуши, вроде того. Джонни вспомнил. С громким щелчком все кусочки пазла сошлись воедино. Он вспомнил гулкие удары басов и то, что он никак не мог передвигаться по общаге, где проходила тусовка. Он вспомнил, как сильно ему хотелось оттуда свалить, и вспомнил те самые красные пластиковые стаканчики. Он вспомнил, почему так жутко напился, и как плохо ему стало затем. С такой ясностью, от которой по всему телу пробежались мурашки, он вспомнил и парня, что со всем возможным в их нетрезвом состоянии достоинством пронес его по лестнице до уборной, которую они заняли на целую вечность, как наверняка показалось всем остальным выпившим гостям, желающим ее посетить. Уверенная рука круговыми движениями поглаживала его по спине, мягко подталкивая выплеснуть изнутри все – как физическую, так и эмоциональную тошноту. У Джайро были длинные волосы, кажется? Джонни вспомнил, как замечательно они выглядели, когда он вынырнул головой из-под края туалета, чтобы хорошенько рассмотреть своего спасителя. Вспышка белого и золотого. А это еще что? О. О, Господи. Джайро – это тот самый парень с именными гриллзами! Джонни договорился сбежать куда-то вместе с парнем, который носит именные гриллзы? – В общем, – тон Джайро сменился. Он звучал устало. – Ты дал мне свой номер, чтобы я мог позвонить, когда захочу, ну, ты понимаешь. Уехать. Так вот, у меня не осталось другого выбора. – Джонни молча сидел и слушал его. Голос Джайро был таким спокойным, но в то же время волнующим. Желудок у Джонни свернулся в узел. – Я по уши в дерьме. Хочу сбежать. И я понимаю, что это… – черт, только не говори, – …невероятно странное предложение, ведь ты явно меня даже не помнишь, но если ты тогда говорил хоть чуточку серьезно... – Да, – ответил Джонни. Подумал: «Вот оно», все еще рассматривая за окном мир, что вращался дальше и без него. Терять уже нечего, верно? – Я только что решил бросить колледж, – сказал он, действительно решившись прямо сейчас. – Так что у меня полно свободного времени.