Untitled (perfect lovers)

И идти на шаг дальше, всегда быть правдой, объяснять, что такое цвет тем, кто видит чёрный и белый, И идти на шаг дальше, всегда быть правдой, И обещай завтра всем рассказать обо мне. И даже если мне всего двадцать, мне придётся уйти. (Двадцать лет, Måneskin)

      Остаток апреля проходит в вихре работы, встреч с Джейн, Софией и Джопсоном и рабочих сессий с Фицджеймсом.       Фрэнсис готовит свои работы к выставке, одну за другой, а Фицджеймс не только высказывает своё мнение, но и выражает восхищение некоторыми из них.       — Чёрт возьми, Фрэнсис, — он шмыгает носом, когда Фрэнсис ставит его перед Безымянным («Смотрю на себя в поисках тебя»). — Я ненавижу тебя.       Фрэнсис усмехается:       — Спасибо за комплимент.        — Так и есть, — говорит он, резко отворачиваясь от зеркала.       (Фрэнсис взял два совершенно одинаковых круглых зеркала. Он поместил их одно рядом с другим на белой стене галереи так, чтобы между ними была одна крошечная единственная точка соприкосновения. Одно из них находится на уровне глаз Фрэнсиса. Другое чуть выше, на уровне глаз Джеймса. Оно неизбежно всегда отражает искажённое лицо.)       Фицджеймс долго молчит.       — А ты не боишься вкладывать всего себя в то, что делаешь? — Наконец спрашивает он. — И я не только о работе.       — Что ты имеешь в виду?       — Любовь, — произносит Фицджеймс — Жизнь. Всё.       — Для меня это непросто, Фицджеймс.       — Но ты всё равно это делаешь.       — Мне потребовалось много времени, чтобы научиться это делать, — он тяжело вздыхает. — Очень много.       Фицджеймс пристально смотрит на него:       — Не похоже.       — Ты видишь то, что я говорю о Джеймсе, но мне потребовались годы, чтобы в итоге прийти у этому, — объясняет он. — Сначала мне было невыносимо даже думать о нём. В любом случае, в моих работах не только Джеймс. Большая роль отведена ему, но дело не только в нём.       Фицджеймс задумывается, прежде, чем спросить:       — Когда ты написал свою первую статью о нём? После… После того, как он умер.       Ему не нужно думать, он прекрасно помнит.       — Три года спустя.       Фицджеймс кивает.       — Это самое потрясающее в твоих работах, — говорит он после очередной паузы, — они кажутся такими естественными, как будто тебе не потребовалось никаких усилий, чтобы их создать. Что, конечно, неправда, я знаю.       — Это всё равно что вырывать зубы, — подтверждает Фрэнсис. — А иногда это то же самое, что получать удары ножом снова и снова.       — И будто тебя душат.       Фрэнсис останавливается. Он поворачивается к нему лицом.       — Это то, что ты чувствуешь, когда выступаешь?       — На самом деле, когда я излагаю свои идеи, — говорит он. — Выступать по-другому трудно. Меня это никогда не душит.       — Почему ты себя заставляешь? — Спрашивает Фрэнсис, испытывая трепет оттого, что наконец-то он заговорил об этом.       Фицджеймс обычно шутит по этому поводу и избегает ответов на подобные вопросы, но сейчас он серьёзен, его взгляд прикован к Фрэнсису.       — Большую часть времени я ищу способ убежать от того, что меня пугает.       — Что тебя пугает?       — Слишком много всего.       — Назови хоть одно.       Фицджеймс выглядит очень молодо, когда расправляет плечи, поднимает подбородок и говорит:       — Быть оставленным в покое.       — Я почти уверен, что ты так просто один не останешься.       Фицджеймс цокает языком:       — Мои подписчики в Instagram не имеют значения в этом вопросе, Фрэнсис.       — Но твои друзья и люди, которым ты небезразличен, — говорит он. — Ле Весконт, например. Вы двое неразлучны.       Фицджеймс искренне улыбается в ответ. Фрэнсис старается не обращать внимания на судорогу в животе.       — В любом случае, это довольно распространённый страх, — говорит он, чувствуя, что должен что-то сказать, — Я понимаю это.       Глаза Фицджеймса расширяются:       — Ты тоже этого боишься?       — Конечно.       Он долго молчит, так долго, что Фрэнсис предполагает, что это конец разговора.       — Я не уверен, что это совсем одно и то же, — наконец говорит Фицджеймс. — Джеймс не хотел оставлять тебя. Чего я боюсь, так это того, что люди сами решат уйти.       — И почему ты этого боишься? — Спрашивает Фрэнсис, почти затаив дыхание, чувствуя, что они так близки к тому, чтобы наконец поговорить искренне, но он знает, что должен быть осторожен, потому что малейшее движение воздуха заставит Фицджеймса снова свернуться в клубок.       Фицджеймс прикусывает внутреннюю сторону щеки в своём тревожном тике.       — Выкладывай, — Фрэнсис подбадривает его, готовый умолять об этом. — Скажи мне.       Фицджеймс открывает рот, чтобы ответить, но потом качает головой.       — Это ничего не изменит, — резко бросает он, затем быстро встаёт и отворачивается, занимаясь их кружками. Он делает это без цели, только чтобы не смотреть на Фрэнсиса.       — Я бы послушал тебя, — говорит Фрэнсис ему в спину.       Фицджеймс внезапно останавливается. Он резко кивает, затем разворачивается и выбегает из комнаты.       Фрэнсиса так и подмывает последовать за ним, но он остаётся на месте; это лишь заставило бы Фицджеймса почувствовать себя в ловушке, и было бы не только бесполезно, но и привело бы к обратному результату.       Когда Фицджеймс возвращается через несколько минут, на его лице обычная улыбка. Сердце Фрэнсиса сжимается от этого зрелища, но он ничего не говорит. Это было бы бессмысленно.       Они молча и обоюдно решают забыть об этом разговоре до конца дня, но позже, тем же вечером Фрэнсис не может удержаться, чтобы не написать ему.       «Что бы это ни было, я бы не стал тебя осуждать».       Ответ приходит гораздо позже, когда он уже засыпает.       «Я знаю. Спасибо тебе, Фрэнсис».       Он ждёт следующей части, чего-то, что должно последовать, но больше ничего не приходит.       Фрэнсис вздыхает и выключает телефон.

***

      За два дня до открытия выставки Фрэнсис находится в галерее, наблюдая за установкой своих работ.       Фицджеймс тоже здесь, с сияющей улыбкой на лице и такими же сияющими красными глянцевыми ботинками, одетый в тёмно-коричневую кожаную куртку и фиолетовые брюки. Он предложил пойти вместе с Фрэнсисом, так как хотел снова взглянуть на пространство, в котором собирается выступить, хотя в последние несколько месяцев он ходил в галерею по нескольку раз неделю.       Не то чтобы Фрэнсис недоволен его присутствием. Во всяком случае, он всё ещё надеется, что сможет вытянуть из него что-нибудь о его предстоящем перформансе.       Всё пространство гудит от бегающих повсюду людей, София постоянно звонит по телефону, а Джейн запретила всем входить в свой офис, повесив на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».       Он наблюдает, как помощники Софии устанавливают произведения искусства, над которыми он работал месяцами — или годами — на стенах и на полу, и его охватывает горько-сладкое чувство, так хорошо знакомое ему, то самое, которое он испытывает каждый раз по завершении большого проекта, когда смотрит на законченную работу и думает: «Я сделал это».       Ему трудно принимать комплименты от других людей, но на самом деле он отлично умеет распознавать, когда сделал что-то хорошее, что-то ценное, и это - как раз тот случай.       — Почти готово, — говорит он. — Четыре месяца работы.       — Дольше, — говорит Фицджеймс. Он смотрит на «Без названия (Один)» Фрэнсиса, наклоняясь к нему. — Гораздо дольше.       Фрэнсис пользуется случаем, чтобы взглянуть на него сейчас, на человека, о котором он так плохо думал поначалу. Он смотрит на Фицджеймса, стоящего рядом с ним, засунув обе руки в карманы кожаной куртки, его длинные волосы собраны в одну из самых простых причёсок; он смотрит на человека, который оказался отличным коллегой и - теперь Фрэнсис в этом уверен - хорошим другом.       Ему повезло, что у него была возможность сотрудничать с ним, и они отлично поработали вместе. Фрэнсис видит доказательства этого повсюду, в его студии и в студии Фитцджеймса.       София была права с самого начала.       Фрэнсиса внезапно охватывает потребность рассказать ему об этом.       — Фицджеймс, — собственный голос звучит странно для его ушей, когда он неуверенно начинает, — я просто хотел сказать…       Фицджеймс поворачивается к нему всем телом, сосредоточив на нём всё своё внимание, и Фрэнсис понимает, что на самом деле не знает, как это сказать.       — Да? — Фицджеймс смотрит на него огромными глубокими глазами.       Фрэнсис откашливается.       — Я просто хотел сказать, что это было…       — Джеймс! — Звонкий голос Софии прерывает его, когда она, кажется, из ниоткуда материализуется рядом с ними. — Вот ты где. Извините, что прерываю вас, ребята, но мне нужно, чтобы вы подписали еще несколько документов. Это займёт всего мгновение, я обещаю.       Фицджеймс неохотно отрывает взгляд от Фрэнсиса и переводит на неё. Он улыбается, мило, как всегда, но в складках на его щеках чувствуется некоторое напряжение.       — Конечно, — говорит он. — Я буду через секунду, Софи.       Она благодарит его и тихо уходит.       Фицджеймс оглядывается на Фрэнсиса.       — О чём ты говорил? — Спрашивает он.       Он выглядит таким полным надежды, таким сильным, что Фрэнсис снова видит в нём человека, слишком отличающегося от него самого - молодого, не разочарованного жизнью, у ног которого - весь мир, готовый принять его с распростёртыми объятиями.       То, что объединяло их до сих пор, было работой и да, дружбой тоже, но это не меняет того факта, что они есть и всегда будут жить в разных мирах: после выставки они отдалятся друг от друга, без реальной причины проводить целые дни вместе. Не нужно будет постоянно переписываться друг с другом; они будут видеться, может быть, раз в месяц, вести светскую беседу и вежливо информировать друг друга о том, над чем работают, чем занимались - и это будет конец. У Фицджеймса есть свой собственный мир, состоящий из модных вечеринок и мероприятий, а это именно то, чего Фрэнсис пытается избегать в течение долгого времени.       Они могли бы сохранить дружбу, и он надеется, что так и будет, но это — совместное блаженное время, которое они провели в течение последних четырёх месяцев, — сейчас подходит к концу.       — Да так... — Фрэнсис прокашливается, чувствуя, как что-то в его груди рушится. — Ничего важного. Я увижу тебя завтра?       — О… — Фицджеймс выглядит разочарованным, его тонкие губы вытянуты в прямую линию. — Я обычно остаюсь один за день до перформанса. — извиняющимся тоном говорит он. — Это помогает сосредоточиться.       — Да, точно. Ты упоминал об этом.       Он говорил об этом много раз во время их бесконечных бесед, но Фрэнсис по глупости думал, что он особенный, что Фицджеймс собирается сделать для него исключение.       Боже.       Это работа,- снова напоминает он себе, - и ты не особенный.       — В этом есть смысл, — говорит он, чувствуя себя ужасно неуравновешенным, — тебе нужно время, чтобы медитировать и обнимать деревья.       Фицджеймс морщится.       Господи, зачем он это сказал, что с ним не так? Он чувствует, что разучился подбирать слова.       — Наверное, — отвечает Фицджеймс с натянутой улыбкой. — Ну тогда увидимся через два дня. В ночь открытия.       — На премьере, — подтверждает Фрэнсис. А потом добавляет, потому что не может остановиться и потому что он безнадёжен. — Я увижу тебя перед выставкой?       — Боюсь, что нет. Мне очень жаль, Фрэнсис. Ничего личного, это просто часть моей рутины, - Фицджеймс, похоже, сожалеет об этом, отчего Фрэнсису почему-то становится только хуже. Боже, ему нужно выбраться отсюда и побыть одному, чтобы собраться с мыслями.       — Конечно,— тупо произносит он. — Значит, в следующий раз, когда я увижу тебя, это будет прямо на твоём перформансе.       — Именно.       — Верно… — кивает он. — Ну что ж, — он натягивает на лицо улыбку, — увидимся через два дня, Фицджеймс.       Глаза Фицджеймса тревожно расширяются.       — Ты уже уходишь? Я думал, мы собирались пообедать вместе…       — Вообще-то, я вспомнил, что мне нужно повидаться с Джопсоном.       Ему не обязательно встречаться с Джопсоном, ни сегодня, ни в ближайшее время. Он понятия не имеет, почему это сказал.       — Оу. Я понимаю. — Фицджеймс снова говорит с этим печальным, разочарованным выражением на лице, уголки его губ грустно изогнуты вниз. — Ну что ж. Увидимся через два дня, Фрэнсис.       Он кивает:       — Я не могу дождаться, чтобы увидеть твою работу, — по крайней мере, это правда и абсолютно честно.       Это заставляет Фицджеймса улыбнуться, и теперь он гораздо больше похож на себя прежнего.       — Я не могу дождаться, когда ты это увидишь.       — Как эгоцентрично…       Фицджеймс удивлённо закатывает глаза.       — Я с нетерпением жду твоего перформанса, — говорит ему Фрэнсис на прощание.

***

      День перед открытием выставки всегда сумасшедший.       Фрэнсис продолжает отвечать на телефонные звонки и сам звонит, проверяя, всё ли готово — что, конечно, так и есть, потому что София, Джейн и Джопсон привели всё в порядок ещё несколько недель назад.       Тем не менее он неугомонен и чувствует себя, как натянутая струна, готовая порваться в любую минуту от волнения и предвкушения. Это странное чувство, учитывая все выставки, в которых он принимал участие на протяжении всей своей карьеры, и он понимает, что вряд ли справится с ним. Он может только ждать, пока этот день пройдёт, занимаясь тем временем другими делами.       Утром он снова посещает галерею для последней проверки.       (Потому что ни минуты не может оставаться дома, ничего не делая)       Кажется, всё готово и в идеальном порядке; есть только одна деталь, которую он не ожидал увидеть в комнате, которую Фицджеймс выбрал для себя.       — Для чего этот стол? — Спрашивает он Софию, осторожно обходя его.       У стола минималистский дизайн: белые ножки и белая столешница, никаких украшений, установлен он почти у стены. На нём и рядом с ним ничего нет.       — Это для Джеймса, — говорит София с какой-то наигранной беспечностью и это кажется подозрительным. Она не встречается взглядом с Фрэнсисом и больше ничего не добавляет.       — Для чего он собирается это использовать? — Спрашивает Фрэнсис, изучая пустой стол, как будто тот может дать ему все ответы, которые он сам искал месяцами.       — Ты узнаешь завтра, — говорит она, не отрывая взгляда от своего айпада.       — Софи.       — Фрэнсис, - произносит София, и теперь она действительно смотрит на него. — Джеймс предупреждал меня, что ты хотел бы узнать. И ты ничего от меня не услышишь.       — Господи, почему это такой секрет? — Спрашивает он, чувствуя, что все, кроме него, знают, что задумал Фицджеймс.       — Это выбор Джеймса, и как его галерист я буду уважать его.       — Чёртов Фицджеймс, — бормочет Фрэнсис себе под нос.       Он пытается свести воедино всю информацию, которую собрал за последние четыре месяца (Боже, он работает с Фицджеймсом уже четыре месяца), добавляя стол в список подсказок, но не может извлечь из этого ничего разумного. Более того, Фрэнсис не перформер: он понятия не имеет, что может сделать Фицджеймс, потому что просто думает не так, как Фицджеймс.       — Он собирается каким-то образом привязать себя к нему? — Пытается узнать Фрэнсис.       София бросает на него ледяной взгляд.       — Я не собираюсь говорить тебе, Фрэнсис.       — Он что, собирается бегать вокруг него весь день?       — Фрэнсис.       — Он собирается просто полежать под ним несколько часов?       София фыркает от смеха, её прежнее беспокойство тает:       — Тешь себя, придумывая все возможные сценарии, которые ты можешь вообразить. Может быть, в конечном итоге создашь собственный перформанс.       — Софи, перестань.        — Нет, Фрэнсис, извини, — говорит она, глядя на него. — Должна быть причина, если он решил тебе не говорить.       Это заставляет его замолчать. Осознание того, что Фицджеймс не доверяет ему настолько, чтобы рассказать о своих намерениях, причиняет боль, как кинжал, вонзённый глубоко в бок.       По крайней мере, у Софии хватает такта выглядеть виноватой. Она кладёт руку ему на плечо и нежно улыбается.        - Не думай об этом, хорошо? Ты увидишь завтра.       Фрэнсис одаривает её лёгкой улыбкой, напоминая себе, что это не её вина, она не имеет к этому никакого отношения.        Он покидает галерею, пытаясь перестать думать о проклятом столе и о том, что это может означать.

***

      В тот вечер он пишет Фицджеймсу.       Он полагает, что не сможет поговорить с ним по СМС или позвонить завтра, учитывая всё происходящее и подготовку Фицджеймса, так что это его последний шанс хотя бы пожелать ему удачи, поскольку он не может заставить себя сказать ему, насколько он наслаждался и ценил их сотрудничество.       (Он всё равно надеется, что Фицджеймс знает).       "Я полагаю, ты ни за что не расскажешь мне, что собираешься делать завтра?" Он знает, что это рискованно, но всё равно пытается.       «Ты правильно полагаешь. Ты зашёл слишком далеко, Фрэнсис, несколько часов ничего не изменят».       «Я просто хочу знать, ЧТО ты собираешься делать, чтобы я наконец перестал думать об этом».       Он набирает, но удаляет сообщение.       «Просто проверяю». Это он отправляет.       «Ты собираешься пробыть там всю ночь, верно?»       «Да».       «Хорошо. Это, возможно, продлится всю ночь».       Фрэнсис приподнимает бровь: «Возможно?»       «Это будет не мой выбор».       «Чертовски загадочно».       Фицджеймс сначала отвечает, подмигивающим смайлом, а затем добавляет: «Я хотел бы тебя кое о чём попросить, если ты не против. Не мог бы ты сказать мне, что об этом думаешь?»       Это Фрэнсис может и сделает.       «Конечно».       «Спасибо тебе, Фрэнсис. Я ценю это. Спокойной ночи, увидимся завтра».       «Спокойной ночи, Фицджеймс».

***

      Он внезапно просыпается со слишком быстро колотящимся сердцем: его тело знает, что произойдёт сегодня, ещё до того, как разум начинает обрабатывать эту информацию.       Весь день его мысли движутся с бешеной скоростью: что сейчас делает Фицджеймс? Он уже встал и собирается уходить? Он уже готовится — Бог знает как — к своему выступлению? Как он себя чувствует? О чём он думает, беспокоится ли он о сегодняшнем вечере? Взволнован? Нервничает? Чего он ожидает от сегодняшнего дня?       Сам Фрэнсис возлагает большие надежды на сегодняшний вечер в том, что касается его работ, но обнаруживает, что его мысли вращаются вокруг таинственного выступления Фицджеймса больше, чем вокруг его собственных произведений.       Он чувствует беспокойство, зная, что не увидит его до шести вечера,а поговорить с ним сможет гораздо позже, уже после выставки.        Он осознаёт, что слишком много думает об этом: он увидит Фицджеймса сегодня вечером, он собирается посетить его перформанс, и поздравить его после, потому что знает - Фицджеймс сделает хорошую работу, в чём бы эта работа ни заключалась, и дразнить его - это просто ещё одно шоу среди прочих.       Нет никаких причин нервничать.       Он заканчивает сборы, стараясь не думать о том, что после сегодняшнего дня они с Фицджеймсом, вероятно, расстанутся.

***

      День разворачивается слишком медленно и в то же время ужасно быстро, как это всегда бывает, когда Фрэнсис чувствует себя одинаково встревоженным и взволнованным чем-то.       К пяти сорока пяти он готов, облачён в свой лучший костюм — бордовый — и направляется в художественную галерею Франклина.       В такси Джопсон просматривает список приглашений, напоминая ему, кого он сможет увидеть, но Фрэнсис слушает его вполуха и не может удержаться, чтобы не набрать последнее сообщение Фицджеймсу («Я собираюсь посетить один перформанс сегодня вечером. У парня слишком звучное имя, причёска хиппи, и он одевается как экзотическая птица. Вы случайно его не знаете? PS: Удачи».)       Это наименее любимая часть его работы, думает он, слушая Джопсона: когда с ним обращаются как со знаменитостью. Он не хочет давать интервью, не хочет, чтобы его фотографировали, когда он прогуливается по своей собственной выставке, но он знает, что это часть работы, он научился делать это не только терпимым, но и приятным: он всегда следит за тем, чтобы рядом с ним был кто-то, с кем он искренне хочет поговорить (Джопсон, Томас, София, даже Джейн) во время такого рода мероприятий, поэтому он будет меньше мишенью и сможет действительно наслаждаться ночью.       Кроме того, Джопсон (очень тихо и очень вежливо) дрожит от волнения рядом с ним. Это заставляет его улыбаться, поскольку, если Фрэнсис и знает что-то наверняка, так это то, что Джопсон заслуживает быть здесь: он усердно работает, и Фрэнсис искренне гордится им.       Он в последний раз проверяет свой телефон, когда они приближаются к галерее, но от Фицджеймса нет сообщения. И это прекрасно: сейчас почти шесть вечера, он, наверное, вот-вот начнёт. Всё в порядке.       Он кладёт телефон обратно в карман костюма и пытается сосредоточиться на том, что говорит Джопсон.       Когда они добираются туда, Художественная галерея Франклина выделяется как белый куб яркого света и открытого пространства, её стеклянная дверь распахнута, приглашая всех войти. Оба тротуара заполнены людьми, ожидающими, когда их впустят двое сотрудников Софии, стоящих перед входом и проверяющих приглашения каждого.       Фрэнсиса и Джопсона впускают без проверки, у них есть время, чтобы осмотреться, когда его втягивают в разговор — Боже, с этим искусствоведом с французским именем и раздражающими манерами. Фрэнсис изо всех сил старается слушать его из вежливости, но разговоры, происходящие вокруг него, гораздо интереснее, он не может не прислушиваться к ним и не улавливать обрывки того, что оживлённо обсуждают окружающие.       — Это только кажется мне рискованным…       -…Думаешь, он будет сопротивляться всё это время?       — …Для меня это выглядело реальным…       — Это не может быть правдой, я даже не уверен, что это было бы законно.       Дрожь пробегает по спине Фрэнсиса. Он не может знать, что они имеют в виду, но, судя по встревоженным голосам, ничего хорошего это не предвещает       — А что вы думаете о выступлении мистера Фицджеймса, мистер Крозье? — Спрашивает искусствовед, возвращая Фрэнсиса к их разговору.       — Я его ещё не видел. Я только что пришёл.       Глаза критика расширяются почти комично:       — Ещё нет? Означает ли это, что вы не знали, что он собирается сделать? Вы непременно должны пойти и посмотреть…       — Да, — говорит Фрэнсис, больше не пытаясь скрыть раздражение. — Это именно то, что я намерен сделать. Спасибо, что уделили мне время, мистер Дево.       Он резко разворачивается и идёт в другую комнату, прежде чем Дево или кто-то другой сможет снова поймать его. Последнее, чего он хочет, — это оказаться втянутым в скучные разговоры, или представлять людям Джопсона, когда в другой комнате можно увидеть выступление Фицджеймса.       Должно быть, он уже начал, если верить словам критика, и ему не терпится увидеть, о чём идёт речь, став наконец-то свидетелем одного из его выступлений в реальной жизни.       Он вежливо обходит всех, кто пытается привлечь его внимание, пробираясь сквозь густую толпу в галерее, и, наконец, достигает последней комнаты. Комнаты Фицджеймса.       Первое, что бросается ему в глаза, — это вчерашний белый стол, и на одно прекрасное мгновение он видит его таким, каким тот был вчера: на нём ничего нет.       Затем его разум начинает отмечать людей в комнате, стоящих близко, слишком близко к Фицджеймсу: он стоит рядом со столом, в нескольких футах перед ним, с идеально прямой спиной, высоко поднятым волевым подбородком.       Сердце Фрэнсиса неожиданно подпрыгивает при виде Фицджеймса с распущенными длинными волосами, каскадом ниспадающими на спину, и он внезапно осознаёт, что впервые видит его таким в реальной жизни, а не сквозь разделяющий их экран.       Внезапно всё становится слишком реальным: месяцы, проведённые вместе, долгие часы совместной работы, их студии, встречающие обоих каждую неделю; бесконечные перерывы на кофе; отсутствие Фицджеймса в марте и то, как Фрэнсис чувствовал его, будто нож, воткнутый в бок, причиняющий ему боль с каждым вздохом.       Он не был готов почувствовать это сейчас, когда вокруг так много людей, а Фицджеймс стоит тревожно неподвижно и тихо, поэтому Фрэнсис старается спрятать всё поглубже, чтобы разобраться позже, снова переключая внимание на него.       Фицджеймс одет в простую одежду, как это обычно бывает на его перформансах: чёрная рубашка с длинными рукавами, чёрные брюки и чёрные ботинки. И вот оно: он стоит неподвижно, уставившись прямо перед собой, невидящий, будто статуя. Он не реагирует на людей, движущихся вокруг, его взгляд не следует за ними, он остаётся неподвижным, направленным в одну точку перед ним, даже когда кто-то машет рукой прямо перед его глазами. Он едва моргает.       Комната не такая уж большая, и в ней, должно быть, уже около двадцати человек: никто не смотрит на Безымянного (Одиночество) Фрэнсиса, установленного в углу, потому что все взгляды направлены на Фицджеймса. Даже внимание Фрэнсиса приковано к нему, что неизбежно: Фицджеймс притягивает взгляды, как актёр на сцене, как шедевр в музее. Без усилий, естественно.       Кто-то движется к столу, что заставляет Фрэнсиса наконец обратить на это внимание. Стол и предметы, размещённые на нем.       Их так много.       Нет никаких признаков того, что публика не может подобраться поближе к Фицджеймсу, поэтому Фрэнсис больше не теряет времени даром и подходит к столу.       С каждым сделанным шагом он различает всё больше и больше предметов на нём, и его сердце тревожно сжимается в груди.       Все они аккуратно расположены один рядом с другим, вписываясь сливаясь друг с другом, как гротескная мозаика.       Там есть тюбик губной помады. Красная роза. Фотоаппарат «Полароид». Чёрная шляпа. Длинный белый лабораторный халат. Баночка мёда.       Там же есть ножницы.       Большая, тяжёлая на вид цепь.       Нож.       Молоток.       Пистолет.       Одна-единственная пуля.       Когда Фрэнсис смотрит на них, паника поднимается откуда-то из центра грудной клетки к горлу, но он приказывает себе сохранять спокойствие: он понятия не имеет, для чего здесь эти предметы и не может быть уверен, каковы намерения Фицджеймса.       Размышляя об этом, он замечает скромную табличку, расположенную на краю стола, с элегантной подписью Фицджеймса в правом нижнем углу. Там написано жирными чёрными буквами:       " Инструкции: На столе есть 72 предмета, которые вы можете использовать на мне по своему усмотрению.       Я — объект.       Я беру на себя полную ответственность за последствия ваших действий.       i>Продолжительность: 6 часов (6 вечера–полночь). 3 мая 2019 года.       Художественная галерея Франклина, Лондон".</i>       К этому моменту жизни Фрэнсис очень хорошо знаком с паникой. Это означает, что ему очень легко распознать её признаки: то, что он видит перед глазами, становится размытым и немного вспыхивает по краям; сами глаза чувствуют, что они вот-вот вывалятся из черепа; руки становятся липкими и холодными; затылок и плечи начинают болеть от внезапного напряжения; он не может нормально дышать; во рту вкус жёлчи.       Он также стал экспертом в распознавании ярости, сжившись со всем гневом, который сдерживал в течение многих лет, когда пил, поэтому ему прекрасно знакомо ощущение, что он вот-вот взорвётся - сомкнутые челюсти и сжатые в кулаки руки являются симптомами ярости, которая душит его.       С чем он не так хорошо знаком и что поэтому выводит его из равновесия — так это предательство.       Фицджеймс сказал ему, он знает, что собирается сделать, он сказал ему, что в этом есть смысл, и когда Фрэнсис спросил, не собирается ли он сделать что-нибудь глупое, он ответил, что нет, конечно нет.       Конечно нет! Он просто будет стоять там и ждать, когда его пристрелят, или ударят, или Бог знает что ещё сделают в течение следующих шести часов.       Он быстро повторяет всё, что Фицджеймс рассказывал ему об этом безумном перформансе в течение последних месяцев, все эти его «сюрприз — часть самого представления» и его глупые намёки, которые, как теперь понимает Фрэнсис, были столь двусмысленными       Всё это было чушью собачьей.       Фицджеймс — совершенно беззаботный дурак, дурак, который любит изображать мученика, жертвуя собой во имя своего безумия, даже не своего искусства, потому что делает это, чтобы заставить прессу говорить о нём, проснуться завтра (если он не зайдёт слишком далеко) и увидеть своё бесстрастное лицо, напечатанное в каждой газете страны.       И он работал над этим уже несколько месяцев? Фрэнсис слышит, как сам фыркает от смеха.       У него болит голова. Он чувствует приближающуюся истерику.       Он отрывает взгляд от стола и оглядывается на Фицджеймса, который по-прежнему смотрит перед собой, всего в паре футов от него, глядя на что-то, видимое только ему.       Он кажется сосредоточенным и одновременно отсутствующим. В сознании, но не реагирует. Похоже, он сознательно позволил бы себя ударить. Или порезать. Поджечь. Ранить.       Фрэнсису хочется ударить его по идеальному лицу, он хочет схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы он проснулся, крича ему в лицо: «Прекрати эту чушь сейчас же!» Он хочет забрать его отсюда, хочет закрыть галерею, приказав этим людям уйти, просто уйти, потому что если кто-то, кто угодно, посмеет причинить вред Фицджеймсу, он сойдёт с ума, хотя, как он подозревает, это уже происходит.       Он смотрит на Фицджеймса. Фицджеймс не оглядывается на него.       Конечно, он этого не делает: это работа, его работа, его чертовски рискованная работа, которой он так предан, до такой степени, что буквально отдаёт себя в руки незнакомцев, которые могут сделать с ним всё, что угодно, они могут пытать его, Боже милостивый, они могут убить его.       Он встаёт прямо перед Фицджеймсом, всего в шаге от него, и пристально смотрит ему в глаза. Они никогда не были так близко друг к другу, понимает он, но, по-видимому, это не имеет значения для Фицджеймса, который игнорирует его, слишком хорошо играя роль неодушевлённого предмета.       — Ты что, с ума сошёл? — Шипит Фрэнсис сквозь зубы так, чтобы его слышал только Фицджеймс. — Прекрати это.       Фицджеймс не реагирует, не подаёт никаких признаков, что услышал его. Он даже не моргает, так что на мгновение, всего на одно мгновение, Фрэнсиса охватывает надежда, что это не он, это восковая статуя или какая-то его копия, но, Боже, он снова дышит — и Фрэнсис не может позволить себе роскошь лгать.       Это Фицджеймс. Фрэнсис узнаёт исходящую от него энергетическую ауру - то же чувство, которым он наслаждался в течение нескольких месяцев в безопасности их студий.       Он стискивает челюсти, чтобы промолчать, и улучает момент, чтобы заметить - Фицджеймс, к счастью, кажется, пока не тронут публикой: у него нет видимых ран или признаков того, что кто-то подошёл к нему слишком близко, и предметы на столе по-прежнему расположены всё в том же идеальном порядке.       К тому же, выставка только что открылась, и представление началось всего каких-то десять минут назад.       А это значит, что его всё ещё можно остановить.       Бросив последний взгляд на Фицджеймса — который выглядит красивее, чем когда-либо, в ярком освещении галереи, с блестящими волосами, идеально разделёнными на пробор, и бледной кожей, гладкой, как прекрасный каррарский мрамор, — Фрэнсис поворачивается на каблуках и идёт через галерею.       Кто-то пытается заговорить с ним, кто-то делает ему комплименты, но он их почти не замечает.       Он застаёт Софию мило беседующей с семейной парой средних лет, все трое широко улыбаются, как будто ничего необычного не происходит.       — Фрэнсис, привет… — она замолкает на полуслове. Её лицо меняется от взволнованности к выражению «Я готова к бою» в мгновение ока.       — Прекрати это, — приказывает Фрэнсис. — Прямо сейчас, София, прекрати это…       — Если ты имеешь в виду выступление Джеймса…       — Конечно, я имею в виду его выступление! — Он почти кричит. И мужчина, и женщина стоящие рядом, заметно вздрагивают. Фрэнсису всё равно. — Как ты думаешь, что я имел в виду, если не это, а, Софи?       — Фрэнсис, успокойся…       — Не говори мне успокоиться, когда Фицджеймс прямо в соседней комнате играет со своей жизнью, как безрассудный идиот, которым он и является…       — Фрэнсис.       Они смотрят друг на друга, оба с горящими глазами, как два хищника. Фрэнсис понимает, что тяжело дышит, как будто только что пробежал милю.       София быстро извиняется перед гостями, затем уводит Фрэнсиса, положив руку ему на локоть. Прикосновение у неё властное и решительное.       Он замечает, что она приводит его в свой кабинет, только когда за ними закрывается дверь, заглушая болтовню.       — Как ты могла позволить ему сделать это? — Фрэнсис осознаёт, что почти кричит. — И не говори мне, что это искусство, потому что это не так, это просто безрассудно и чертовски безумно, там пистолет…       — Ты думаешь, я не знаю? — Спрашивает она в ответ. — Ты думаешь, я не знаю, на какой риск он идёт, на какой риск иду я?        Глаза Фрэнсиса наливаются кровью.       — Не смей говорить это о себе, Софи, я клянусь…       — Это не так, — перебивает она его. — И, если ты думаешь, что я отношусь к этому легкомысленно и предпочитаю игнорировать последствия, то ты явно меня не слишком хорошо знаешь, Фрэнсис. Это моя работа, я прекрасно понимаю, что он делает.       — Тогда скажи мне, что это не грёбаное безумие!       — Это не так, — отвечает она жёстко. — Это рискованно и опасно? Да, безусловно. Но это умно и интересно…       — Прекрати эту чушь, он может расстаться с жизнью!       — Это не чушь, Фрэнсис! — Кричит она в ответ. — Это нечто грандиозное, а великие вещи часто опасны, ты же знаешь.       Это невероятно. Такое ощущение, что все сошли с ума в одночасье, и Фрэнсис — единственный здравомыслящий человек, у которого больше нет возможности заставить людей слушать его, потому что все считают его сумасшедшим.       Почему никто не сказал, что это была безумная идея? Почему это вообще происходит? Это не чёртов фильм, это реальная жизнь, а в реальной жизни люди постоянно умирают.       Он качает головой, чувствуя, что вот-вот задохнётся.       — В этом нет никакого смысла.       — Разумеется, есть, — говорит София. — Спроси его об этом завтра, и поймёшь.       — Очень может быть, что завтра для него не наступит, София! — Взрывается он.       Она пристально смотрит на него, постепенно успокаиваясь.       — Я знаю, — говорит она мягче, чем раньше. Она делает неуверенный шаг к нему и кладёт руку на плечо, и Фрэнсис понимает, что его сильно трясёт. Его сердце колотится так, что он чувствует сильную боль.       — Ты знаешь, каковы люди, — говорит он, отчаянно пытаясь заставить её понять, — когда они хотят, чтобы их заметили.       — Да, — говорит она, — это именно то, что я имею в виду.       Он страстно желает, чтобы люди перестали говорить с ним намёками и загадками.       — Пожалуйста, София, — говорит он, сознавая, что умоляет её, — просто закрой выставку, мы можем открыть её снова завтра вечером, у него есть другие исполнители, готовые занять его место, ты это знаешь. Мы можем найти другой способ.       — Это правильный путь, Фрэнсис, — отвечает она. — Мне жаль.       Одна из черт характера, которую он больше всего любил в Софии, когда они жили вместе - это её упрямство, такое же, как у него. Он знает, что она не собирается менять своё мнение по этому поводу.       У него нет времени, чтобы тратить его впустую, не тогда, когда Фицджеймс где-то там, в этой проклятой галерее.       Он покидает её кабинет.

***

      Когда Фрэнсис возвращается в зал для выступлений, его сердце сжимается при виде людей, которые отваживаются приблизиться к Фицджеймсу уже гораздо ближе, чем раньше.       Они продолжают прибывать, большинство сначала останавливаются у входа, удивлённые тем, что Джеймс Фицджеймс стоит неподвижно и предлагает своё тело в качестве игровой площадки.       Поначалу они всё ещё слегка колеблются, но когда понимают, что никто не помешает им прикоснуться к знаменитому Джеймсу Фицджеймсу, люди становятся более уверенными: начинают трогать его, двигать им, как заблагорассудится, будто он марионетка.       Фрэнсиса тошнит при виде женщины, запускающей пальцы в прекрасные волосы Фицджеймса.       По крайней мере, она не причиняет ему вреда, говорит он себе.       Ему всё так же хочется кричать.       Во всяком случае, люди, похоже, больше интересуются Фицджеймсом, чем предметами на столе, и никто ими ещё не пользовался. Только пара человек отваживается туда подойти, и сердце Фрэнсиса замирает, но в основном они смотрят на предметы, осторожно прикасаясь то к одному, то к другому, но в конце концов ничего не берут.       Он снова может дышать, как только они отходят от стола.       Слава Богу, никто не сделал ничего безобразного. Пока. Он знает, что это наверняка изменится в ближайшие несколько часов: люди жаждут оказаться в центре внимания, каждый хочет получить возможность говорить: «Я сделал то-то и то-то с этим знаменитым художником! О нет, я не помню его имени, но я воткнул ножницы ему в руку, это было довольно круто».       Он пытается мыслить как можно более трезво и принимает решение остаться здесь, в этой комнате, на всю ночь, и тут же вмешаться, если случится что-то плохое.       Если я останусь здесь, то смогу это контролировать - мысленно продолжает повторять он.       В качестве наблюдательного пункта Фрэнсис выбирает угол комнаты напротив Фицджеймса и его пыточного стола, откуда ему всё хорошо видно. Он цепляет на лицо худшее из всех возможных выражений, в надежде, что это отпугнёт людей, и оглядывается мутным взглядом, чувствуя себя львом, запертым в слишком тесной клетке.       Первое, что люди начинают делать, — это фотографировать и снимать Фицджеймса на видео, но после того, как пара девушек лет двадцати с небольшим делают с ним селфи - становятся по бокам от него и снимают - они быстро переходят от фотографирования его к фотографированию с ним.       Фрэнсису приходится вонзить ногти в ладони, чтобы удержаться и не оттолкнуть их от него.       Он смотрит на часы: выставка началась всего пятнадцать минут назад.       Осталось пять часов сорок пять минут.       Случиться может всё, что угодно.       Он молится, чтобы это оказалась самая скучная премьера в истории.

***

      Никто ещё не сделал ничего безумного, но Фрэнсис всё равно близок к тому, чтобы рвать на себе волосы.       Видеть, как все эти люди свободно прикасаются к Фицджеймсу, — это больше, чем он был готов вынести, и он не уверен, что сможет наблюдать за этим ещё пять часов, к тому же люди с каждой минутой становятся всё более и более навязчивыми: они начинают играть с одеждой Фицджеймса, задирая рукава его рубашки, обнажая предплечья; кто-то расстёгивает первые три пуговицы его рубашки, обнажая бледную, безволосую кожу.       Они также начинают использовать некоторые предметы со стола.       В этом всё ещё нет ничего ужасного: женщина использует камеру Polaroid, чтобы сфотографировать своего мужа с Фицджеймсом, как будто они были близкими друзьями, мужчина обнимает его за спину, широко улыбаясь в камеру.       Это выглядит гротескно - широкая улыбка мужчины рядом с пустым лицом Фитцджеймса.       Кто-то берёт шляпу со стола и надевает её на голову Фицджеймса, но это такой неправильный образ, что Фрэнсис чувствует, как его собственную кожу покалывает от дискомфорта: Фицджеймс никогда бы не надел её, потому что это испортило бы его волосы, он сказал Фрэнсису об этом однажды, когда шёл сильный дождь, и Фрэнсис предложил ему своё пальто и шляпу. Он принял пальто, но отказался от шляпы.       (Фрэнсис чувствует, как в груди у него теплеет при воспоминании о Фицджеймсе, уютно закутанном в его тёмно-синее пальто).       (Сейчас это воспоминание кажется таким далёким).       Когда мужчина лет тридцати встаёт перед Фицджеймсом и просто смотрит на него, точно так же, как Фицджеймс смотрит в стену, Фрэнсис отказывается видеть это дальше.       Всё кажется слишком неправильным.       Он разворачивается и выходит из комнаты.

***

      Он плещет в лицо ледяной водой, не думая о том, что его костюм намокнет.       Он смотрит на свои руки, крепко вцепившиеся в края раковины, с побелевшими костяшками пальцев.       — Мистер Крозье?       Мягкий голос Джопсона почти пугает его. Он слишком глубоко погрузился в свои мысли.       — Джопсон, — говорит он, не отрывая взгляда от своих рук. — Грёбаное безумие.       — Это довольно неожиданно и удивительно, я согласен, — говорит он мягко, словно не желая ещё больше напугать Фрэнсиса.       Он поворачивается, чтобы посмотреть на Джопсона. Тот, похоже, не так потрясён, как он сам, но явно погружён в собственные мысли, его брови сдвинуты.       — Что ты об этом думаешь? — спрашивает его Фрэнсис. — За исключением того, что это совершенно безумно, безрассудно и глупо.       — Я думаю, что это безумие, но не глупое, — говорит Джопсон, удерживая его взгляд. — У него есть цель, поэтому оно имеет смысл.        - Какая цель?       — Ну, — Джопсон осторожно откидывает волосы назад, — я не уверен, но думаю, что мистер Фицджеймс пытается заставить нас чувствовать себя такими же напряжёнными, как он сейчас.       Фрэнсис обдумывает это. Он, конечно, чувствует себя подавленным. Если честно, то просто дерьмово.       Боже, он надеется, что во всём этом есть смысл, и это не просто показуха. По крайней мере, у этого безумия есть причина.       Джопсон смотрит на него пронзительными голубыми глазами и говорит:       — Я бы сказал, что у него получается.       Фрэнсис тяжело вздыхает и вытирает руки насухо.       Он делает глубокий вдох.       — Давай вернёмся.       Джопсон кивает с успокаивающей улыбкой и следует за ним.       Когда они возвращаются в комнату, у Фрэнсиса чуть не подкашиваются колени.       Фицджеймс стоит на том же месте, что и раньше, но кое-что изменилось.       Прежде всего, у него другая поза, а это значит, что кто-то поставил его в такое положение, кто-то прикасался к нему и двигал им, как заблагорассудится, возможно, в шутку, просто чтобы посмотреть, действительно ли он будет податливым в их руках, они, вероятно, даже не подумали о том, насколько неудобно и больно стоять неподвижно с высоко поднятыми над головой руками.       Однако больше всего Фрэнсиса беспокоит то, сколько рук сейчас на Фицджеймсе: руки в его волосах, заплетают их в косы; руки на груди, расстегивают рубашку, а руки на лице наносят на губы помаду, взятую со стола. Женщина, которая это делает, очень осторожна, следуя линии тонких губ Фитцджеймса и покрывая их кроваво-красной помадой. Она стоит очень близко к нему.       Фрэнсис делает глубокий вдох.       По крайней мере, они не причиняют ему вреда, продолжает повторять он про себя, как мантру, которая абсолютно не помогает.       По крайней мере, они не причиняют ему вреда.       Пока нет.

***

      Никогда ещё время не тянулось так медленно.       Фрэнсис постоянно смотрит на часы и обнаруживает, что с тех пор, как он проверял в последний раз, прошло всего несколько минут.       В какой-то момент, когда кто-то разрезает рубашку Фитцджеймса на куски ножницами, которые они нашли на столе, оставляя её испорченной, висящей на его теле, Фрэнсису приходится спрятать лицо в ладонях, всего на мгновение, очень быстро, никто этого не замечает, но он должен закрыть глаза и перестать смотреть на это, хотя бы ненадолго.       Он ничего не может поделать, понимая: если он попытается каким-либо образом защитить Фицджеймса, София или Джейн уведут его, чтобы перформанс продолжался, и последнее, чего он хочет, — это быть изгнанным отсюда.       Он должен остаться здесь.       Если он останется здесь, он сможет контролировать то, что произойдёт.       Если он останется, он будет знать, что происходит, и, насколько бы плохо это ни было, это всё равно лучше, чем не знать, что случится, не знать, жив ли ещё Фицджеймс или… или уже нет.       Фрэнсис делает вдох, давится им, затем делает ещё один.       Люди давно оставили попытки заговорить с ним. Он игнорировал их всех, и они, похоже, наконец поняли, что он не хочет ни с кем иметь ничего общего, не сегодня вечером. Он едва выносит Джопсона.       Он наблюдает, как другая женщина берёт со стола тюбик губной помады, красит ею свои губы и оставляет поцелуй на правой щеке Фитцджеймса.       Фрэнсис ничего о ней не знает: он понятия не имеет, как её зовут, сколько ей лет, есть ли у неё семья, какая у неё работа; он ничего о ней не знает, она ничего для него не значит, но он всё равно презирает её: она не имеет права так прикасаться к Фицджеймсу, целовать его.       Кем она себя возомнила? Никто из этих людей не знает Фицджеймса, и всё же они позволяют себе вольности, которые Фрэнсис никогда даже не рассматривал, как возможные для себя.       Такое чувство, что он смотрит фильм, который все находят забавным, и он единственный, кто считает его отвратительным, мерзким.       Он в миллионный раз за эту ночь смотрит на часы.       Сейчас 7:21 вечера.       Осталось четыре часа тридцать девять минут.

***

      В какой-то момент темноволосый мужчина в очках в чёрной оправе снимает с Фицджеймса испорченную рубашку, оставляя его с обнажённой грудью. Он бросает изрезанную ткань к его ногам, как подношение.       У Фицджеймса широкая грудь и плечи, налитые мускулами. Фрэнсис видит это, но всё, что он чувствует сейчас — это беспокойство и дискомфорт. Для притяжения не остаётся места, особенно когда кто-то другой вот так снимает с Фицджеймса одежду.       Он смотрит, и ему кажется, что его насилуют, он чувствует, что никогда не сможет никому доверить своё собственное тело - только не после этого.       Разве можно сделать это, когда стал свидетелем того, как люди позволяют себе такие вольности по отношению к беспомощному человеку просто ради забавы? Разве можно доверять людям, зная, на что они способны?       Кто-то наконец заставляет Фицджеймса опустить руки. Он делает это очень медленно. Внезапно его плечи опускаются, движения скованны: ему больно.       — Мистер Крозье, — говорит Джопсон ещё более мягким, чем обычно, голосом. Фрэнсис даже не заметил, как он подошёл. — Я принёс вам воды.       Он рассеянно благодарит и принимает стакан, даже не взглянув на него.       Он не может отвести взгляда от Фицджеймса. Если он это сделает, произойдёт что-то ужасное.       Он продолжает наблюдать за ним.

***

      8:22 вечера.       Фрэнсис уплывает, сам того не осознавая, погружённый в свои закрученные спиралью мысли, когда его резко возвращает в настоящее вздох и встревоженное восклицание.       Рядом с Фицджеймсом стоит мужчина, одетый в джинсы и повседневную футболку. В одной руке он держит коробку со спичками, в которой Фрэнсис узнаёт один из предметов со стола.       Он заставляет Фицджеймса согнуть левую руку под углом девяносто градусов, ладонью вниз, и держит под ней зажжённую спичку. Слишком близко к коже. Фрэнсис даже отсюда видит, как Фицджеймс дрожит, всё его тело дрожит, челюсти сжаты, в то время как он держит руку прямо над пламенем. Он моргает один раз, потом ещё раз и резко вдыхает.       Фрэнсис, не задумываясь, прыгает вперёд, с криком пробираясь сквозь небольшую толпу. Он отталкивает мужчину, и зажжённая спичка оказывается где-то на полу. Фрэнсис хватает его за футболку и толкает к противоположной стене, подальше от Фицджеймса.       Люди отходят от них, напуганные вспышкой гнева Фрэнсиса, как будто беспокоиться нужно об этом, а не о том, что незнакомец причиняет боль другому человеку.       — Ты что, блядь, с ума сошёл? — Кричит он в потрясённое лицо парня.       — Чувак, в чём проблема? — Кричит тот в ответ. — Мне разрешено это делать, так написано на табличке!       — Значит, если тебе позволено причинить кому-то боль, ты сделаешь это, не задавая вопросов? — Фрэнсис ещё крепче прижимает его к стене. — Убирайся отсюда к чёртовой матери.       — Господи Иисусе, ты сумасшедший, — огрызается парень в ответ, поправляя куртку.       — Я сказал, уходи, — он тычет пальцем ему в лицо. — Или ты пожалеешь об этом.       — Довольно.       Фрэнсис поворачивается на голос, благодарный Ле Весконту за то, что тот вмешивается.       — Пожалуйста, извините его,— говорит Ле Весконт мужчине. — Давайте не будем устраивать здесь сцену.       Глаза Фрэнсиса расширяются. Ле Весконт извиняется от его имени?       — Это безобразие, — говорит парень. Бросив последний возмущённый взгляд на Фрэнсиса, он разворачивается и уходит.       Фрэнсис отпускает его, слишком потрясённый поведением Ле Весконта.       — Ты это серьёзно? — Спрашивает он.       Он действительно попал в параллельную, искажённую реальность, если помощник и лучший друг Фицджеймса извиняется перед незнакомцем, который причинил ему боль.       Ле Весконт заставляет Фицджеймса осторожно опустить раненую руку. Затем он поворачивается к Фрэнсису, его серые глаза холодны, как лёд.       — Пойдём со мной.       — Куда? — Спрашивает Фрэнсис. — Почему?       — Мне нужно с тобой поговорить, — произносит он твёрдым, как мрамор голосом, — сейчас.       Фрэнсис качает головой, с трудом веря в происходящее.       Он бросает последний взгляд на Фицджеймса: тот стоит неподвижно, как и раньше, но теперь на его правой щеке мокрая полоса.       Он проглатывает крик, готовый вырваться из горла, и следует за Ле Весконтом, чувствуя себя виноватым, радуясь, что может на мгновение уйти, потому что больше не может выносить его вид.       Ле Весконт тащит его к заднему выходу из галереи.       — Я не уйду, — говорит Фрэнсис, прежде чем переступить порог, — я не оставлю его.       — Ты не бросишь его? — Ле Весконт усмехается, недоверчиво выгибая бровь. — Кем, чёрт возьми, ты себя возомнил?       — Прошу прощения?       Ле Весконт расправляет плечи и поворачивается к Фрэнсису:       — Я спрашиваю, кем, чёрт возьми, ты себя возомнил, — повторяет он. — Потому что мне кажется, ты считаешь себя единственным человеком, которого беспокоит происходящее сегодня вечером.       — Все остальные игнорируют это!       — Боже, ты слепой, — усмехается Ле Весконт. — Ты думаешь, я это игнорирую?       — Ты знал, что он собирается это сделать, и палец о палец не ударил, чтобы остановить его, так что, — Фрэнсис разводит руки в стороны и пожимает плечами, — делай выводы сам.       — Конечно, я пытался остановить его…       — Очевидно, недостаточно усердно.       Глаза Ле Весконта расширяются.       — Ты понятия не имеешь, что я сделал, — рычит он. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Джеймсе…       — Поскольку ты так хорошо его знаешь, ты должен был понимать, что он сделает всё для своей работы, но ты явно больше заботишься о деньгах, чем о его безопасности…       Ле Весконт хватает его за пиджак, каким-то образом умудряется открыть выходную дверь и грубо выталкивает наружу, заставляя споткнуться на пороге.       — Не смей больше говорить ничего подобного, - выплёвывает он, повышая голос теперь, когда они одни. — Я сделал всё, что было в моих силах, не смей судить меня…       — Кто-то жёг его грёбаную руку! — Кричит Фрэнсис. — Я не могу позволить ему делать это…       — Ты не единственный, кто заботится о нём, Крозье! — Кричит Ле Весконт, окончательно теряя терпение и самообладание.       Это - как пощёчина. Фрэнсис не может вспомнить, что собирался сказать.       Выражение лица Ле Весконта дикое от гнева и беспокойства, два идеальных серебристых локона падают ему на глаза, а щёки покраснели от ярости и волнения.       — Неужели ты думаешь, что я здесь наслаждаюсь выставкой, не беспокоясь о нём? О нём? - Спрашивает он и усмехается. — Ни разу.       — Тогда сделай что-нибудь с этим, — Фрэнсису не нравится, как отчаянно звучит его голос. — Он не послушал бы меня, но послушает тебя.       Больно признавать это вслух, но на данный момент это не имеет значения: если Фрэнсис может что-то сделать, чтобы положить конец безумию, он это сделает. Если придётся отступить в сторону - что ж, он смирится с неизбежным.       Разве это имеет значение, когда Фицджеймс прямо сейчас в соседней комнате рискует жизнью?       — Как ты думаешь, чем я занимался весь день? — Спрашивает Ле Весконт, и его голос звучит скорее побеждённо, чем разъярённо. — Я пытался остановить его с того момента, как он сказал мне, что собирается сделать, но всё было напрасно. Он сказал, что это слишком важно, что это единственная работа, которую он мог бы показать сегодня вечером.       — Господи Иисусе, его пытают…       — Я знаю, — отвечает Ле Весконт. — Не говори со мной о Джеймсе так, будто я понятия не имею, кто он и чем занимается.       Фрэнсису трудно проглотить собственную слюну, его горло сжалось от страха.       — Послушай, — говорит Ле Весконт после минутного молчания, — я этого не хочу, и если бы я мог, я бы прекратил всё прямо сейчас, но я не буду, потому что знаю, как много значит для Джеймса его выступление, как долго он работал над ним, — говорит он. — Чёрт возьми, Фрэнсис, это идеальный перформанс для выставки под названием «Помечено на теле: травма и жизнь».       — Меня не волнует эта чёртова выставка…       — Но тебя волнует он, — перебивает Ле Весконт, заставляя его замолчать.       Фрэнсис нервно прикусывает нижнюю губу. Боже, он потеет как сумасшедший, его сердце колотится слишком быстро.       Он кивает.       — Тогда лучшее, что ты можешь сделать, это уважать его работу, — заключает Ле Весконт.       Фрэнсис качает головой, чувствуя себя побеждённым, потому что знает, что он прав. И всё же он не может с этим смириться.       — Я не могу позволить ему сделать это, это невыносимо, и в этом нет смысла.       — К сожалению, есть.       Фрэнсис вздыхает, закрывая глаза.       — Как ты это терпишь? Сегодняшний вечер, — спрашивает он, отчаянно нуждаясь в том, чтобы кто-нибудь научил его, как это делать. — Как ты просто смотришь на это?       Они оба уже успокоились, не по своей воле, а потому что у них нет другого выбора.       — Потому что я знаю Джеймса, — отвечает Ле Весконт, — я знаю, что это значит для него, я знаю, как усердно он работал над этим, — он делает паузу, глядя на Фрэнсиса. — Ты много работал с ним в последние месяцы, ты должен знать, чего он хочет от сегодняшнего вечера.       Фрэнсис знает.       — Выполнять свою работу в меру своих возможностей.       — Вот именно, — Ле Весконт кивает. — Я знаю, что вседозволенность даёт много свободы и открытых возможностей, но я не хочу останавливать его. Я думал о том, чтобы оттащить его, это могло бы сработать, я знаю, что он не стал бы сопротивляться, по крайней мере, до полуночи, — Ле Весконт грустно улыбается, почти про себя. — Но он никогда бы меня не простил, а я эгоистичный ублюдок. Я не хочу его терять.       Как бы это ни было абсурдно, Фрэнсис прекрасно его понимает, потому что чувствует то же самое.       Вместе они возвращаются назад.       Сейчас 8:49 вечера.

***

      Ещё до того, как они переступают порог комнаты, Фрэнсис понимает, что снова что-то изменилось: воздух наэлектризован, и пространство окутывает сюрреалистическая приглушённая тишина.       Людей стало меньше, чем раньше: некоторые из тех, кто пришёл сюда в начале ночи, должно быть, уже ушли, но всё равно здесь довольно многолюдно. Тем не менее взгляд Фрэнсиса сразу же находит Фицджеймса.       Он жалеет, что сделал это.       — Нет, — Ле Весконт почти всхлипывает рядом с ним. — Господи, нет.       Фрэнсис видит, как он без колебаний движется к Фицджеймсу, отталкивая девушку, которая намазывает мёд на правую щёку Фицджеймса. Он бессильно наблюдает, как Ле Весконт нежно баюкает лицо Фицджеймса в своих ладонях, бросая взгляд на неприятный порез, пересекающий его левую скулу.       — Он неглубокий, — слышит Фрэнсис его бормотание. — Всё в порядке, Джас, всё неплохо, всё в порядке, ничего страшного — держись. Я сейчас вернусь.       Фрэнсис наблюдает, как Ле Весконт идёт к столу — этому проклятому столу, — как берёт салфетку из предложенных предметов. Без малейших колебаний, как будто он точно знает, что должен делать, Ле Весконт разворачивает её, затем хватает бутылку джина (ещё один из семидесяти двух предметов), открывает её, выливает приличное количество на салфетку и возвращается к Фицджеймсу.       Он прикрывает лицо рукой:       — Это будет больно, — успокаивающе бормочет он. — Но ты заслужил это за то, что так напугал меня, — говорит он, и в его голосе слышны нежность и беспокойство. — Держись крепче.       Фрэнсис наблюдает, как Фицджеймс слегка вздрагивает от прикосновения салфетки. Его челюсти сжимаются, но в остальном он никак не реагирует. Его взгляд по-прежнему пуст, он едва похож на самого себя.       Фрэнсис наблюдает, как Ле Весконт продолжает бормотать ему нежные пустяки, пока промывает рану, затем, как только заканчивает, он бросает салфетку на стол, разворачивается и выходит из комнаты, почти убегая, словно больше не может здесь находиться.       Фрэнсис наблюдает за всем этим, застыв на месте, не в силах пошевелиться. Он отстранённо думает, что, вероятно, находится в шоке, но не может вспомнить, что должен с этим делать. Он продолжает стоять там, неподвижный и молчаливый, как Фицджеймс, чувствуя себя невидимым, но тяжёлым, как целая гора, словно во сне, когда не можешь ни двигаться, ни делать то, что хочется.       Его мозг перестаёт работать, он не помнит, как правильно мыслить, потому что боль, которую он испытывает, сильнее всего остального.       Он может только смотреть на вязкие капли крови на высокой скуле Фицджеймса и полосы слёз на его лице. Он не выглядит страдающим: выражение его лица отстранённо, брови приподняты, складки возле рта едва заметны.       — Сэр? Вы хорошо себя чувствуете?       Фрэнсис поворачивается и видит женщину, ожидающую его ответа с явным беспокойством на лице. У неё тёмные волосы. На ней синий кардиган и белая рубашка.       Он машинально кивает.       — Вы уверены? Вы совсем бледный, — продолжает она. — Вам следует присесть на минутку — это нормально, у меня тоже вид крови вызывает дискомфорт.       Она мягко улыбается.       — Я в порядке, — хрипит он, отступая, фактически убегая от неё.       Сам того не желая, он оказывается рядом с Фицджеймсом, рядом со столом.       Его мысли всё ещё туманны, поэтому Фрэнсис просто следует своему инстинкту.       Он берёт со стола красную розу. Осторожно вырывает два маленьких листочка, а затем все шипы, один за другим, следя за тем, чтобы вдоль стебля не осталось колючек.       Словно издалека, Фрэнсис осознаёт, насколько сильно он вспотел под пиджаком и насколько странно он ощущает свои руки, как будто они ему больше не принадлежат, но продолжает делать то, что делает, краем глаза следя за Фицджеймсом. К счастью, кажется, что наступил момент тишины: в комнате всего около десяти человек, и никто не трогает Фицджеймса, в основном они фотографируют его или перебирают предметы на столе. Есть даже парень, который яростно строчит что-то в своём блокноте.       Фрэнсис заканчивает отрывать шипы от розы. Он собирается схватить нож, чтобы обрезать стебель на более короткую длину, но в последнюю секунду замечает капли крови, оставшиеся на лезвии.       Он отдёргивает руку.       Он срезает ножницами стебель.       Затем встаёт перед Фицджеймсом, не торопясь смотрит на него, желая как можно точнее понять, что он чувствует, о чём думает, или вообще избегает думать сейчас.       Пот выступил у него на бровях. Единственная слеза, которую он выплакал, высохла на щеке, и кровь на порезе начала сворачиваться.       Ле Весконт смыл большую часть крови, но на ране ещё остаётся несколько капель.       При свете галереи она кажется тёмной.       К счастью, это не слишком глубокий порез, как и сказал Ле Весконт.       И всё же это порез. Красоту Фицджеймса не испортить чем-то столь тривиальным, но… но его лицо изменилось. Всего час назад он так не выглядел, и Фрэнсис знает, что ему понадобятся швы, так что у него, вероятно, останется шрам, а это значит, что его лицо никогда не будет выглядеть так, как вчера или позавчера.       Фицджеймс не двигается, не смотрит на Фрэнсиса, когда Фрэнсис поднимает руки и осторожно, очень осторожно помещает розу в волосы, над правым ухом. Он старается не прикасаться к нему, даже если сгорает от желания взять его на руки и заставить свернуться в крошечный комочек, чтобы он мог положить его в нагрудный карман и убедиться, что никто больше никогда не сделает ничего подобного.       Он избегает прямого прикосновения к коже, так как делает это без разрешения Фицджеймса. https://imgur.com/8eph4rG       Роза остаётся в волосах. Фрэнсис опускает руки, но не отступает.       Он пристально смотрит на Фицджеймса, не в силах понять, о чём тот думает. Он выглядит почти гордым, но усталым: его глаза немного ввалились, кожа не такая сияющая, как обычно.       Красный цвет розы с одной стороны и красный цвет крови с другой служат почти идеальным обрамлением для его лица, с накрашенными в красный цвет губами в центре, создавая правильный перевёрнутый треугольник.       Фрэнсису хочется крепко обнять его и дать пощёчину.       Но единственное, что он делает, так это смотрит на часы.       — Сейчас 9:14, — говорит он Фицджеймсу. Его голос царапает горло. — Осталось два часа сорок шесть минут.       Фицджеймс молча сглатывает, его единственная реакция - это движение кадыка.       Он дышит ровно, очень медленно, но моргает раз, потом два, и Фрэнсис знает, что он его услышал.       Он отходит от Фицджеймса, и тут же появляется кто-то другой, готовый занять место и немного повеселиться с ним.

***

      И вновь происходят абсурдные вещи: бизнесмен в явно дорогом костюме откупоривает тюбик губной помады и использует его, чтобы написать что-то на груди Фицджеймса, в то время как другой мужчина с ним снимает процесс на свой iPhone. Когда они отходят, ухмыляясь друг другу, Фрэнсис видит, что он написал «ХУЕСОС» большими буквами, используя всё пространство, которое могла предложить широкая грудь Фицджеймса. Верхний изгиб первой буквы «С» проходит над правым соском Фицджеймса; нижняя часть буквы «О» оказывается на его штанах, пачкая их губной помадой. Не то чтобы сейчас это имело большое значение.       Это по-прежнему заставляет кровь Фрэнсиса кипеть в жилах.       В какой-то момент женщина берёт банку с мёдом, опускает в неё пальцы и продолжает мазать им запечатанные губы Фицджеймса и центр его лба.       Некоторое время спустя другая женщина в длинном платье берёт ножницы, которыми Фрэнсис отрезал стебель розы — той, что по-прежнему в волосах Фицджеймса, точно там, где он её оставил, — и подходит, чтобы встать позади него.       Фрэнсис напрягается; все в комнате замолкают. Всё стихает.       Женщина поднимает ножницы к плечу Фицджеймса.       Когда она делает первый надрез, кто-то громко ахает, шепча: «О Боже».       Сердце Фрэнсиса почти перестаёт биться, когда длинные волосы Фицджеймса большими кусками падают на пол, мягкими волнами растекаются прямо у его ног.       Его глаза расширяются, и он не моргает всё время, пока женщина продолжает резать. Все затаили дыхание, никто не осмеливается пошевелиться или заговорить.       Кажется, это длится целый час.       Когда она заканчивает, на полу между ними лежит большая копна тёмных волос.       Фицджеймс совершенно безмолвен, когда две крупные слезы скатываются по его щеке. Его волосы теперь едва касаются плеч.       У самого Фрэнсиса щиплет глаза.       Он хочет, чтобы это прекратилось.       Он смотрит на часы.       Сейчас 9:37 вечера.       Он хочет проснуться. https://imgur.com/g39lIHR       Время идёт.       Люди продолжают причинять боль Фицджеймсу, больше не боясь сделать что-то не так, но воодушевленные тем, что с ним уже сделали: между ним и публикой больше нет устрашающего барьера, когда он остаётся с обнажённой грудью, растрёпанными волосами, кровью на лице и разорванной рубашкой у ног.       Теперь люди считают себя вправе фотографировать его измождённое лицо, покалывать кожу булавками и иголками, расчёсывать волосы гребнем из слоновой кости, который они взяли со стола, а затем портить его ещё сильнее, выливая на него больше мёда.       Фрэнсис переживает это, как может, а это значит, что он проводит время, одержимо уставившись на Фицджеймса.       Боже, он хочет выпить. Быть трезвым именно сейчас для него невыносимо. Если бы он только мог затуманить мозг парами алкоголя, время пошло бы быстрее, но ясно видеть и чувствовать малейшую боль, которую терпит Фицджеймс, — пытка.       Он расправляет плечи, разминая ноющее тело. Он занимал одну и ту же позицию в течение… Какого времени? Часов? Дней? Он изо всех сил пытается вспомнить, какой была его жизнь, когда в ней не было этого удушливого страха, но кажется, он провёл в ловушке этого кошмара целую вечность.       В какой-то момент, около 11 часов вечера, невысокий мужчина с рыжими волосами и самодовольной ухмылкой на лице подходит к столу.       Вокруг него ещё трое, но именно этот человек привлекает внимание Фрэнсиса: он продолжает поглядывать на Фицджеймса и ухмыляется, поднимая почти каждый из семидесяти двух предметов по одному, как будто проверяя их вес в своих руках.       Когда в его руке оказывается пистолет, Фрэнсис ожидает, что он положит его, как сделал со всеми остальными предметами.       Он не опускает его.       Он встаёт перед Фицджеймсом, держа пистолет в левой руке.       Если бы Фрэнсис не был напуган, ему показалось бы забавным, насколько низкорослым выглядит этот человек рядом с Фицджеймсом, и он счёл бы интересным, насколько сильнее него выглядит Фицджеймс, даже когда он весь в крови, в мёде и с пятном, нарисованным на груди.       Но Фрэнсис в ужасе, поэтому он не находит это ни в малейшей степени забавным. Он отталкивается от стены, готовый броситься вперёд, но кто-то кладёт руку ему на плечо.       — Он не заряжен, — шепчет Джопсон, пристально глядя на невысокого мужчину перед Фицджеймсом, держащего пистолет в руке. — Он просто хочет напугать его.       — Ты уверен? — Спрашивает Фрэнсис с сердцем колотящимся где-то в горле. — Джопсон, ты уверен?       — Да, — говорит Джопсон, едва моргая. — Я наблюдал за ним.       — Зачем?       — Я не уверен… — отвечает Джопсон. — Он мне не нравится.       — Продолжай наблюдать, — инструктирует его Фрэнсис, — я тоже буду присматривать за ним.       Джопсон кивает.       — Пуля по-прежнему на столе.       Фрэнсис прослеживает за его взглядом и видит её, слава Богу. Он чувствует себя всё так же неловко из-за этого.       - Ты думаешь, он собирается сделать какую-нибудь пакость?       Прежде чем Джопсон успевает ответить, коротышка приставляет пистолет ко лбу Фицджеймса.       Фицджеймс тяжело сглатывает, Фрэнсис видит это даже отсюда. У него такие большие глаза. Он не моргает.       Фрэнсис начинает двигаться к ним так тихо, как только может, чтобы мужчина не догадался о его намерениях. Ему всё равно, что пистолет не заряжен, а этот рыжеволосый тип просто хвастается: он ему тоже не нравится.       — Мистер Фицджеймс, рад с вами познакомиться, — говорит мужчина громко и гордо, как будто он проводит конференцию для всех присутствующих. — Видите ли, я сам перформер, как и вы, и я пришёл сюда сегодня вечером, чтобы исполнить свой собственный перформанс.       Краем глаза Фрэнсис видит Ле Весконта на другом конце комнаты: он застыл на месте, бледный, как призрак, с широко раскрытыми и настороженными глазами.       Все, кто находится в комнате, замолкают.       Ле Весконт ловит взгляд Фрэнсиса и после минутного колебания тоже начинает двигаться к Фицджеймсу и мужчине, следя за Фрэнсисом глазами.       — Я ещё не определился с названием, — говорит мужчина, — и подумал, что вы могли бы мне помочь, — произносит он, кладя указательный палец на спусковой крючок. — Поскольку вы являетесь частью этого.       Сейчас Фрэнсис и Ле Весконт находятся совсем близко, и Фрэнсис готов прыгнуть на него, но происходит нечто неожиданное: его глаза прикованы к пистолету, поэтому он пропускает взмах лезвия, которое мужчина резким движением выхватывает из кармана.       За этим следует прерывистый стон Фитцджеймса от дикой боли, его голос впервые за эту ночь разносится по комнате.        Лезвие вонзилось ему в бок, прямо под грудной клеткой.       Затем слышится громкая какофония звуков, голоса доносятся со всех сторон, люди убегают, раздаются встревоженные визги и вздохи, крики Ле Весконта и, как понимает Фрэнсис, его собственные крики, когда они оба хватают мужчину и толкают его на пол, подальше от Фицджеймса.       Фрэнсис старается вывернуть его руку как можно больнее, и комнату наполняет громкий звук лопающихся сухожилий. Мужчина кричит. Фрэнсис продолжает тянуть.       — Ты сломал мне руку! — Кричит мужчина. - Кто-нибудь, помогите мне, он сломал мне руку!       — Заткнись на хрен, — рычит Фрэнсис, едва сдерживаясь, чтобы не ударить его.       — Какого хрена ты делал? — Ле Весконт кричит мужчине в лицо, игнорируя его крики о помощи.       Мужчина делает удивленное, невинное лицо, как будто он здесь жертва:       — Джентльмены, не нужно быть таким агрессивным или ломать мне конечности, где ваша вежливость? Как я уже сказал, я художник, я просто делаю здесь свой собственный перформанс…       — Заткнись, — Фрэнсис толкает его вниз, намеренно душа рукой. — Ты больной ублюдок, а не художник.       Ле Весконт хватает нож, мокрый от крови Фицджеймса, и тычет им парню в лицо:       — Что это?! Это не со стола. Ты намеренно ранил, ты пытался убить его…       — Ну-ну, это громкие слова, — произносит тот невинным голосом. — Это моё право исполнять свой собственный перформанс, поскольку мистер Фицджеймс недвусмысленно дал своё согласие взять на себя ответственность за последствия сегодняшнего вечера.       — Послушай меня, ты, кусок дерьма, — рычит Фрэнсис. — Ты намеренно ранил человека в общественном месте, ты принёс нож Бог знает откуда, нарушив единственное правило, установленное Фицджеймсом. Ты не художник, ты даже не смог понять текст из трёх строк. Джопсон! — Парень материализуется рядом с ним. — Звони в полицию.       Джопсон кивает, уже держа телефон в руках.       — Джентльмены! — Мужчина пытается улыбнуться. — Это было непонятно! Он должен был…       — Что здесь происходит?       Звонкий голос Софии останавливает их крики.       Фрэнсис поднимает взгляд и видит, что она широко раскрытыми глазами смотрит на Фицджеймса позади него.       — О Боже! — Восклицает она, прикрывая рот рукой. Она смотрит на мужчину под Ле Весконтом и Фрэнсисом, и всё её беспокойство мгновенно сменяется холодным самообладанием. — Что он сделал?       — Он его ранил, — говорит Фрэнсис. — Ножом, который он взял хрен знает откуда. Софи, это было не по правилам…       — Да, не по правилам, — она выуживает айфон из вечернего клатча. — Я звоню в полицию. —И добавляет, глядя на них: — Держите его там, я позову охранника.       Наконец-то, думает Фрэнсис, наконец кто-то его слушает.       — Полиция кажется немного чрезмерной, джентльмены, — пытается возражать коротышка. — Как я уже говорил вам, я просто выполнял свою работу. Мы все знаем, что исполнительское искусство может быть опасным, это, конечно, не первый случай, когда кто-то получает травму в процессе, давайте…       Фрэнсис наклоняет свое лицо так близко к нему, что кончики их носов почти соприкасаются.       — Ты явно понятия не имеешь, что такое искусство, — шипит он. — Ты просто жалкий маленький гоблин.       Он закатывает глаза, но в конце концов замолкает.       Как только София возвращается с охранником галереи, Фрэнсис и Ле Весконт отходят от мужчины. Они оба могут вздохнуть только после того, как его забирают.       — Полиция будет здесь через минуту, — говорит София. — Этого не должно было случиться.       — Да, — говорит Фрэнсис, пристально глядя на неё. — Этого не должно было произойти.       Она сглатывает и отворачивается.       Все остальные покинули комнату в хаосе момента, теперь здесь остаются только Фрэнсис, Ле Весконт, Джопсон и Фицджеймс, который, даже будучи раненым, продолжает стоять на том же чёртовом месте.       Он бледен и слегка согнут, из раны на левом боку медленно, но верно стекает кровь на бедро.       — Господи Иисусе, — бормочет Фрэнсис себе под нос. Он думает, что его вот-вот вырвет.       — Джеймс, ты должен остановиться, — убеждает его Ле Весконт. — Всё равно уже почти полночь, ты сделал это, но ты должен остановиться сейчас же, мы должны отвезти тебя в больницу. Рана выглядит нехорошо.       — Он прав, — соглашается Фрэнсис. - Перестань быть таким чертовски упрямым. Мы все под впечатлением от твоей работы и твоей самодисциплины, а теперь остановись.       Фицджеймс по-прежнему не отвечает.       Ле Весконт громко ругается.       Фрэнсис подавляет страх и ярость и пытается быть практичным в этом вопросе.       Он оборачивается.       Галерея уже почти пуста из-за позднего часа и всего того хаоса, который они вызвали, поэтому он возвращается ко входу и сталкивается с оставшейся небольшой кучкой людей.       — Здесь есть врач? Медсестра, что-то в этом роде? — Спрашивает он громко и ясно, несмотря на замирающее сердце. — У нас человек, которому нужна медицинская помощь. Срочно.       Сначала никакой реакции, но затем темноволосый мужчина нерешительно делает шаг вперёд.       — Добрый вечер, сэр, — неуверенно говорит он. — Ну, я ещё не врач, на самом деле я только практикуюсь как…       — Можете ли вы оценить, насколько серьёзна ножевая рана? — У Фрэнсиса больше нет времени, чтобы тратить его впустую.       Он кивает:       — Я думаю, да…       — Пойдёмте со мной.       Фрэнсис берёт его за руку, к чёрту манеры, на это нет времени. Он тащит его через галерею и указывает в сторону Фицджеймса, как только они возвращаются в комнату:       — Пожалуйста, скажите ему вы, что он должен остановиться.       Мужчина рассматривает рану. Не торопясь, опускается на колени, чтобы быть с ней на одном уровне.       — На самом деле, это выглядит очень страшно для того, у кого нет медицинского образования — без обид, — но это не смертельная рана, и если мистер Фицджеймс хочет закончить своё выступление, я уверен, что он может сделать это без серьёзных последствий для здоровья.       — Чёртов ад! — Ругается Фрэнсис.       — Однако, — мужчина встаёт, — вы должны убедиться, что он обратится к врачу, настоящему врачу в больнице, сразу после окончания этого, немедленно. Рану нужно зашить и продезинфицировать. Я бы посоветовал прямо сейчас вызвать скорую помощь, чтобы кто-нибудь позаботился о нём как можно скорее.       — Хорошая идея, — говорит Фрэнсис. - Позвони им.       Парень выглядит удивлённым:       — Я?       — Я сказал, звони, чёрт возьми! — Кричит Фрэнсис. И мужчина, и Ле Весконт вздрагивают.       — Да, сэр.       Он тихо отходит в сторонку, чтобы позвонить.       Фрэнсис не может перестать пялиться на рану в боку Фицджеймса. Этот грёбаный ублюдок сделал не один-единственный порез, а несколько порезов, накладывающихся друг на друга, некоторые выглядят хуже остальных. Похоже, он пытался всадить весь клинок в бок Фицджеймса, но у него ничего не получилось.       В общем, это выглядит не очень хорошо, и Фицджеймс продолжает терять кровь. Он сильно потеет и слегка дрожит.       — Они заверили меня, что прямо перед полуночью на улице будет машина скорой помощи, — темноволосый мужчина говорит мягким голосом, который тем не менее заставляет Фрэнсиса вздрогнуть.       Он резко кивает ему.       Какое-то время никто не произносит ни слова, все смотрят на Фицджеймса, в то время как Фицджеймс не смотрит на них.       Фрэнсис внимательно прислушивается к его дыханию, ставшему весьма затруднённым. Фицджеймс бледен и потен, его взгляд по-прежнему погружён в этот странный транс, но его челюсти плотно сжаты, и он слегка вздрагивает при каждом вдохе.       — Продолжай изображать статую, если хочешь, — говорит ему Фрэнсис, — но твоё выступление закончено.       Никто, даже Ле Весконт, не возражает ему.       Фитцджеймс молчит.       Сейчас 11:34 вечера.

***

      Когда наконец пробивает полночь, вся поза и поведение Фицджеймса меняются: это всё равно, что наблюдать, как он возвращается к жизни.       Он начинает медленно, со своих рук: сгибает их, сжимает в кулаки и повторяет движения.       Затем его лицо: он моргает и возвращается, вот так, его глаза насторожены, он снова здесь.       Он прерывисто вздыхает, и его широкая грудь расправляется. Он облизывает губы языком, сглатывает один раз, потом ещё. Он медленно поднимает руку, чтобы убрать с лица растрёпанные волосы, и осторожно поправляет розу, которую поместил туда Фрэнсис. Он не вынимает её. Другая его рука тянется к ране на боку. Он дрожит.       Когда Фицджеймс начинает двигаться, последние несколько человек, отважившихся войти в комнату, сразу же убегают из неё. Все, кроме Ле Весконта, Фрэнсиса, Джопсона и темноволосого доктора, убегают, словно боятся Фицджеймса, боятся осознания реальности того, что они сделали, что это не было игрой.       Двое парамедиков из скорой помощи, прибывших сюда через несколько минут после звонка, немедленно подходят к Фицджеймсу, приносят инвалидную коляску и помогают ему сесть, измеряют его кровяное давление и жизненные показатели.       Фицджеймс подчиняется без суеты и умных шуток — на самом деле он выглядит истощённым до предела — и просто кивает, когда ему говорят, что собираются отвезти его в больницу, чтобы осмотреть раны и наложить швы.       — Эй, — Ле Весконт подходит ближе, как только они заканчивают с самыми неотложными проверками, — Боже, я так рад, что всё закончилось.       — Всё в порядке, — робкая улыбка Фицджеймса не касается глаз. Его голос напряжён и едва слышен, слаб, как птичий щебет.       Звук его голоса оказывается шоком для Фрэнсиса: он внезапно понимает, что убедил себя, будто никогда больше не услышит этот голос, потому что сегодня вечером с Фицджеймсом должно случиться что-то ужасное, но теперь он слышит его снова, потому что Фицджеймс жив, с ним всё в порядке, ну, или так же хорошо, как только может быть у того, кого перед этим пытали с его добровольного согласия.       Фрэнсис подходит к нему, тыча пальцем в лицо.       — Ты безрассудный идиот.       Глаза Фицджеймса расширяются, но его движения и реакции замедлены от усталости и боли, поэтому он молчит.       Ле Весконт пытается вмешаться:       — Крозье…       — Нет, заткнись, дай мне сказать, — он смотрит на Фицджеймса, — Почему из всех вещей, которые ты мог бы сделать, ты выбрал это?       — Сейчас неподходящее время… — слабый голос Фицджеймса заставляет его потерять контроль.       — Для тебя никогда не бывает подходящего времени для объяснений! — Взрывается Фрэнсис. — Я начинаю подозревать, что ничто из того, что ты сделал в своей карьере, не имеет смысла…       Ле Весконт делает шаг вперёд.       — Как ты смеешь…       — Всё в порядке, — Фицджеймс пытается успокоить его.       — Это не нормально! — Теперь Фрэнсис кричит. — Ты просто позволяешь людям жечь тебе руку, и резать тебе лицо, и пытать тебя, Джеймс!       Фицджеймс подскакивает на стуле, широко раскрыв глаза, но Фрэнсис не может сказать, потому ли это, что он повысил голос, или потому, что назвал его по имени.       Он чувствует, что не владеет собой, как тогда, когда бывает пьян. Он ненавидит себя за это, ненавидит за то, что кричит в лицо Фицджеймсу, когда всё, что он хочет сделать - это как можно крепче сжать его в объятиях и сказать ему, что он так хорошо справился, он был молодцом, но, пожалуйста, не делай этого снова, никогда больше, он больше не сможет этого вынести, потому что он любит его, вот и всё. Фрэнсис был так слеп, он думал, что влюблён в него, что просто нашёл его привлекательным, и да, да, это так, конечно, это так, потому что Джеймс красивый и, Боже, Фрэнсис хотел бы, чтобы это была простая влюблённость, потому что идея любить кого-то снова приводит его в ужас, он не хочет снова испытывать такую сильную боль, это было бы неправильно, он уже сделал это однажды, неужели ему придётся пережить это снова? Он не может снова страдать, потому что на этот раз знает, что не сможет этого вынести.       Он просто хочет обезопасить Джеймса или, по крайней мере, сделать так, чтобы тот был в безопасности сам по себе, если не хочет, чтобы Фрэнсис сделал это за него. Он возненавидит это, но примет.       Пока Фицджеймс в безопасности, он примет это.       Он смотрит в глубокие глаза Фицджеймса, теперь опустошённые болью и усталостью, и не может найти слов, чтобы сказать всё это. Он уверен, что Фицджеймс всё равно ясно прочитает это на его лице, такова сила чувства, но он ничего не говорит о нём. Фицджеймс продолжает смотреть на него в ответ и при этом выглядит таким же потерянным и испуганным, как Фрэнсис.       Фрэнсис смотрит на дрожащие руки Фицджеймса, на уродливый порез на его скуле, на снова проснувшийся взгляд, усталый, да, но живой.       — Фрэнсис… — говорит Фицджеймс. Его голос хриплый и слабый.       — Я…— У Фрэнсиса в горле сухо, как в пустыне. Он с трудом сглатывает. — Мне нужно идти.       Он разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа.       — Фрэнсис, — зовёт его Фицджеймс.       Он не останавливается.       — Подожди, — слышит он, — Фрэнсис!       Он в спешке покидает галерею, не оглядываясь.

***

      На улице люди смеются и болтают, и всё кажется нереальным.       Торопясь уйти, Фрэнсис чуть не врезается в кого-то.       — Чёрт, извините.       — Да всё хорошо, — мягко отвечает тот самый темноволосый доктор. Фрэнсис даже не может вспомнить, в какой момент тот ушёл. Боже, он даже не поблагодарил его. — С вами всё в порядке?       Фрэнсис пристально смотрит на него и обдумывает вопрос. Он открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого дикий смех вырывается из его горла.       Он ловит себя на том, что смеётся и смеётся, не в силах остановиться. Он знает, что ведёт себя истерично, но ему наплевать на окружающих его людей, наплевать на впечатление, которое он производит, чертовски потный, смеющийся над абсурдностью ночи, смеющийся над собой за то, что боялся влюбиться, а затем так быстро влюбился в худший из возможных вариантов, в безрассудного идиота без чувства самосохранения. За исключением того, что на самом деле он не идиот, он умный, умный и заботливый человек, увлечённый тем, что делает, и Фрэнсису всё это нравится.       Доктор не пытается его утешить, а терпеливо ждёт, пока он успокоится.       Когда Фрэнсис в конце концов перестаёт хохотать, он чувствует себя невероятно усталым. Он понятия не имеет, как доберётся домой, у него болит голова от одной мысли об этом.       — Ему понадобятся швы, — мягко нарушает тишину доктор. — На рану неприятно смотреть, но она не слишком глубока и не опасна для жизни. С мистером Фицджеймсом всё будет в порядке. Вам не о чем беспокоиться.       Фрэнсис понятия не имеет, что на это ответить, поэтому просто кивает.       — Спасибо вам за вашу помощь, доктор…       — Добрый вечер. Гарри Гудсир, — говорит он, не протягивая руки. Он спешит добавить, — и я ещё не доктор…       — Вы скоро им станете, — уверяет его Фрэнсис. — Я сожалею об… Этом. И о том, что случилось раньше. Это была действительно долгая ночь.       — Вам не нужно извиняться, я всё понимаю, — говорит мистер Гудсир. — Я бы сошёл с ума, если бы что-то подобное случилось с Силной.       Фрэнсис переспрашивает:       — Силна?       Мистер Гудсир мягко улыбается, его глаза сверкают в темноте:       — Мой партнёр.       Несмотря ни на что, Фрэнсис чувствует, что улыбается этому совпадению.