Морская седмица

Ли Юэ — совсем не самое любимое место Люмин в Тейвате. В Ли Юэ красиво, в Ли Юэ обычно солнечно, в Ли Юэ гармонично и свежо. Ли Юэ это теплый ветер в высоких горах, съестные сладкие цветы и всегда свежие сочные ягоды. Ли Юэ это невероятной красоты драгоценные камни, мягкий свет бумажных фонарей ночью и всегда оживленные улицы и ресторанчики. А ещё Ли Юэ, недовольно думает Люмин, это вечно запутанные волосы. Это противные острые камни в ботинках, которые искалывают ей все пятки, и красные-красные обгоревшие после лазания в горах лопатки. Это поцарапанные руки от кучи мелких веток и огромные противные пауки. Это постоянно спотыкаться и оббивать все ладони о грубые камни, пока архонт этих самых камней аристократично пьёт чай. Ли Юэ это холодный проливной дождь, который пробирает ее до самых косточек. Люмин частенько завидует Паймон — малышка-фея может раствориться куда угодно когда угодно. Как только ей на макушку падает холодная капелька — она сверкает звездочками перед глазами Люмин, и след ее простыл. А Люмин приходится идти дальше — и хорошо, если рядом есть какая-нибудь пещера, или большое дерево с корнями, или хотя бы трава под ногами. После инадзумской сырости, песка и грязи ее белоснежные сапоги всегда выглядят так, будто ходила она в них примерно лет пятьсот — и не снимала. И пахнут примерно так же. Люмин сырость и слякоть абсолютно не любит. Ноги разъезжаются на бетонных дорожках или траве, каблучки застревают в земле; эфес так и норовит выскользнуть из пальцев. Гидро шамачурлы всегда первыми падают смертью (не)храбрых от лезвия ее меча. Люмин лучше опоздает на поручение или важную встречу — но переждет дождь рядом с грудой камней или под раскидистыми ветвями деревьев. Она лучше подтянет ноги к груди и попытается стать как можно меньше и незаметнее для холодных острых капелек; и лучше подремлет, уткнувшись носом в острые коленки. Ей бывало в дождь одиноко. Потом дождь ей понравился чуть больше. Не потому что он стал теплее, не потому что он был менее мокрым, нежели раньше. Потому что Аякс снимал пиджак и бережно набрасывал ей на плечи. Придерживал чуть выше головы, приговаривая: давай, Царевна, найдем тебе сухое местечко. Под деревом садился рядом; обнимал одной рукой, и Люмин сворачивалась клубочком под его боком. Ухом слушала теплое и гулкое биение сердца под щекой; и оно успокаивало и убаюкивало лучше всяких дождей. — Беги, Царевна, — улыбается он, — я тут еще немного помокну! Люмин держит над головой его пиджак; оборачивается, хмурясь так по-взрослому мило. — Зачем? Пойдем, — она делает несколько спешных шагов вперед, — уже совсем ничего осталось! Осталось и правда мало — они уже на мосту у постоялого двора Ваншу. В такой ливень наверняка и Сяо спустился с крыши в какое-нибудь более укромное местечко; возможно, уплетает миндальный тофу на кухне. Возможно, Люмин (не)много ему завидует. Совсем чуть-чуть. — Беги, — снова говорит Аякс, — я тебя догоню. Только ты выйди на площадку! Он только улыбается; а Люмин совсем не понимает, почему он такой веселый. Однако сырость — явно не та опасность для предвестника, из-за которой она так сильно должна переживать. Но переживает. — Ты заболеешь, — пробует она. Сама дрожит от ветра; пусть и теплого. — Я тогда не буду тебя лечить!  Аякс смеется звонко, перебивая барабан капель по лужам. — И славно! Люмин бежит вперед; вокруг нее брызги из-под сапожек, но высохнуть она еще успеет. На постоялом дворе она вешает пиджак на стул у кухни, рядом с Сяо; сама бежит наверх. Дожди в Ли Юэ, как и всегда, недолгие; он еще льет, но начинается распогоживаться. Из-под туч еле-еле проникает теплый белый свет. Пока что незаметный, он в свои права вступает несмело и совсем по капле. Люмин берется руками за перила, чуть нагибаясь, но оставаясь под крышей. Аякс стоит внизу, поднимает руки; довольно улыбается. Вокруг него уже резвятся какие-то дети, прыгают по лужам, брызгаются; будто им и без того мало воды вокруг во все остальное время. Аякс складывает ладони у рта и кричит ей наверх: — Посмотри на радугу! Люмин оборачивается. Длинные мокрые прядки мягко хлещут прохладой по губам; она видит радугу позади, и снисходительной улыбки держать не может.  На постоялом дворе им все же приходится остаться — уже к вечеру у Аякса поднимается температура, а следующим утром он просыпается с заложенным носом. Конечно, Аякс считает, что полностью здоров и вот прямо сейчас готов идти и покорять весь мир; Люмин считает, что Аякса надо привязать к кровати и напичкать бульоном с морковкой. Может быть, так и поумнеет. Пока Паймон приглядывает, чтобы он не натворил глупостей, Люмин делает наваристый суп. Аякс любитель покушать, а когда болеет, пусть и нет аппетита, ему тем более нужны силы. — Говорила же, — не может не упрекнуть Люмин, садясь с тарелкой на край кровати, — что заболеешь. Аякс забирает одной рукой суп; звонко чихает в локоть, отвернувшись, но улыбается потом как ни в чем не бывало. — Но я увидел тебя и радугу. Это того стоило. Люмин хмыкает. Совсем не стоило — пусть ее щеки и заалели, когда Аякс, весь мокрый, как мышь, радостно сообщил, что увидел свое родное солнце на фоне радуги. Что это самое редкое и прекрасное явление в мире; и что было оно только для него одного, и запомнит он ее янтарные глаза на фоне всех нежных цветов на всю свою жизнь. — Стоило шмыгающего носа, — Люмин тянет ладошку и ласково зарывается пальцами в волосы у его виска. — Вылечусь, — легкомысленно отвечает он.  Аякс прикрывает глаза. Суп ставит на коленки, а сам приласкивается к маленькой ладошке. — Вот и пей теперь горькие лекарства, — хмыкает Люмин. — Разведу тебе волчий крюк, точно отобьёт желание под дождем мотаться. Он мягко улыбается.  — Зато мои воспоминания будут сладки.  Люмин снова чувствует, как горят ее щеки. Она мотает головой, прогоняя это смущение; и не стыдно ему вгонять ее в краску?! Хочется даже сказать что-то такое чуть-чуть злое, чтобы перестать смущаться, или наоборот — смешное; но Аякс тяжело вздыхает и в ее ладошку тычется носом. Он, конечно, очень сильный, но Люмин аккуратно забирает тарелку из его рук и садится поближе. — Давай, — тихо зовет она, ласково улыбается; и Аякс подчиняется. Аккуратно ест с ее рук, как прирученный только ею зверек. Потом он уснет тяжелым сном; болезненным, неприятным, неясным. Но Люмин заберется к нему в кровать; аккуратно обнимет, прижмет голову к груди и поцелует рыжую макушку. И в его снах засветится солнце.