Однажды на Диком Западе

Чуя сидел за сосной и точил палку своим ножиком, подаренным вождём после одного случая. Его крайне раздражала физиономия Дазая, его наглая ухмылочка. Более того, он опозорил его перед товарищами, насмехаясь над ростом рыжего и ставя под сомнение его силу. Тонкие брови сошлись на переносице, а голубые глаза сверкнули в темноте. Вдруг, из-за кустов, со стороны лагеря, послышались шаги. — Ааа, это ты, а я думал, кто-то важный сидит и тренирует свои навыки боя, — Дазай облокотился о дерево и скрестил руки на груди, закинув одну ногу за другую. Чуя поморщился. — Иди спи, иначе прям здесь ляжешь. " Даже одному побыть не дают " промелькнуло в голове у Равнины. — Какой ты злой, угрожаешь ценному пленнику. Осаму театрально закинул руку на лоб. — С каких это пор ты стал ценным пленником? Такой же, как и все. — Ах~я не нужен никому в этом мире, — генерал-майор подошёл к небольшому склону и вытянул ногу вперёд, давая понять, что вот-вот прыгнет. Накахара насторожился и отложил палку и ножик в сторону. — Эй, чего удумал. Ты нам живой нужен, — индеец стал тихонько подходить к Дазаю, отходящего все дальше и дальше от него. В конечном итоге Осаму прыгнул вниз. У Чуи распахнулись глаза в немом шоке, первый раз кто-то за всю его жизнь совершает суицид прямо перед ним. Но спустя пару мгновений он услышал тихий смешок, и, взглянув вниз, покраснел от злости. Этот имбецил сидел на земле и смеялся. Расстояние между ними было маленькое, но полностью закрывало макушку Осаму, из-за чего его не было видно. Чуя замахнулся и хотел уже ударить Дазая, но тот перехватил его руку и опрокинул на себя. Картина получилась интересная: Накахара лежал на Осаму, свесив ноги на его плечи и упираясь задом об его… достоинство. Рыжий раскраснелся, а генерал-майор, дабы смутить собеседника ещё больше, обхватил его ноги и стал их гладить, томно прикрыв глаза и улыбаясь. Чуя быстро оттолкнул Дазая, который спиной ударился об землю и схватился за раненное плечо, шипя от боли, и встал напротив него. Луна светила ярко, а звезды, сопровождавшие её, лишь дополняли всю красоту тёмно-синего неба. Шелест деревьев приятно ласкал слух, однако, Накахара ничего не слышал кроме своего учащенного сердцебиения. Он наклонился к Дазаю и увидел кровь на плече. Тому оставалось только тяжело дышать. Рыжий быстро отстранился и побежал в сторону привала. Осаму сидел и сжимал рану, запрокинув голову назад. Капли пота стекали по лицу, плавно переходя на шею. Тонкие светло-розовые губы были приоткрыты, тёмные слегка кудрявые локоны чуть шевелились из-за ветра. Одежду жаль, испачкалась в земле, но и черт с ней. Сейчас все мысли заполнял рыжий индеец, который, к слову, уже вернулся с чистыми тряпками, водой и какой-то мазью из трав. Ничего не сказав, Накахара снял рубашку пленника под ухмылочку последнего, и, придерживая за спину, стал вытирать кровь пропитанной водой тканью. Дазай следил за действиями индейца и отметил для себя, что тот довольно изящно и аккуратно действует, даже нежно. Обработав непонятной жижей рану и замотав, Чуя одел француза, сел напротив, скрестив ноги, и стал внимательно изучать генерала-майора. — Красивый? — Осаму хохотнул. — Вообще нет, — пафосно отвернул голову и прикрыл глаза Накахара, — не пойму, где берут таких уродов. — Обидно, — смешно надул губы собеседник. — Так тебе и надо. — Вот скажи, чего ты такой грубый? Обзываешься, язвишь, злишься… Так ненавидешь меня? А за что? — поймав недоуменный и сконфуженный взгляд рыжего, он обратил внимание его на правую щеку, — А, как твоя щека? Чуя провёл пальцами по царапине. — Заживает. — Кстати, откуда ты знаешь французский? 12 лет назад. Чуя потерял родителей во время одного из нападений индейцев на их караван. Он не помнил ни их имени, ни то, сколько им было лет, ни других родственников. Помнил только своё имя и возраст. Индейцы взяли того в своё племя и растили, как своего, не обращая внимания ни на происхождение, ни на внешность. Накахара — француз. Это он тоже знал, иначе как объяснить безупречное владение языком? Втихоря многие годы он читал книги, которые находил в повозках, на нём [французском языке] и совершенствовал его. Какое-то время он переводил то, что говорили пленные, пока не стал обучать и других индейцев. — Не важно. — Но мне интересно! Расскажи, пожалуйста, — Дазай жалобно проскулил. — Ведешь себя, как ребёнок! Ты меня видишь 3 раз в жизни, тебе это зачем?! — Чуя искренне не понимал, с чего бы левому человеку настолько личная информация. Дазай накинулся на индейца, обнял и вернулся в прежнее положение. Центральная Равнина пинался и брыкался, пока не понял, что всё это бесполезно. Он сдался, но молчал. — Пока не просвятишь меня, не пущу. — ..... — Чууяяя~~~ Индеец вздохнул.