россыпь самоцветов

      осаму семнадцать. у осаму разбитые в кровь коленки, черника на обед, ложь, тающая на губах падающими остатками звезд, никогда не достигающих поверхности земли и никогда не исполняющих обещаний, ощущение сухих горячих губ на шрамированном предплечье, оставленное сонливым накахарой, одиннадцать минут каждое утро, во время которых он мучительно легко и тяжело принимает решение, стоит ли ему проживать сегодняшний день. у осаму град в конце мая, солнечные блики в рыжих прядях, забинтованные тонкие пальцы, цепляющиеся с детской наивностью и совсем взрослой скорбью напополам с недоверием за чужую, такую же нескладно-подростковую ладонь, запрятанная между ребер трепещущая испещренная душа и колодцевые черные глаза пустого, но это, конечно, так, эпитеты. у осаму болезненная любовь, ломающая его изощренно, и паразиты внутри сознания, что крючками-присосками закрепляются за края изможденного болезнью разума, беседы с собаками в солнечный холодный день, потому что глаза у них такие пустые и глупые, что они, наверно, единственные на этой планете, кто его не понимает. у осаму ранним утром в распоряжении персиково-белые худые плечи в веснушках, на которых он оставляет неловко-неумело поцелуи обветренными искусанными губами, ломкие глянцеватые осенние листья под подошвами ботинок, по которым он ступает поздней безлунной ночью, склонив голову перед судьбой и бутылкой сидра, острое отчаяние в груди, когда не понимаешь, почему мир скалится тебе в ответ, когда ты всего лишь с ним здороваешься, и такая же острая обида на справедливость, по каким-то совсем неважным причинам решившей оставить его, у осаму скомканная ткань рассказов, семнадцать следующих за ним по пятам годов, аббревиатуры, скрытые в медицинской карточке, синяки под глазами, что с каждым сезоном становятся будто больше, тракты сахарного сока из слезных обожженных каналов, сменяющиеся солевыми бунтами, глаза-лазуриты, вытащенные из глазниц, и прочее, прочее, прочее.       осаму семнадцать. осаму черной гелевой ручкой пишет на краешке вырванных страниц энкомии в честь самых теплых на этом свете карих глаз, гордится анхисовой гордостью, потому что в его смертных объятиях спит лучезарное божество, уже привычно нашаривает холодной ладонью чужую горячую руку, дарящую не сравнимую ни с чем безопасность и комфорт. осаму не знает, как описать живущие внутри него спутанные, темные, грязные, захламленные, болезненные, горькие и огненно-опасные чувства, что становятся причинами красных незаживающих полос на его запястьях и одиннадцати утренних минут, когда не совсем понятно, для чего нужно вставать с постели и бесцельно жить. осаму в декабре, в обильный снегопад надевает черное пальто и идет на каток, чтобы смотреть на красивую улыбку на чужих губах и сцеловывать снежинки с рыжеватых ресниц, в апреле приносит контейнеры с черникой, в мае смотрит на град и играет израненными пальцами на фортепиано в незнакомой гостиной эйнауди для другого человека, игнорируя туго забинтованные свои запястья, в августе прыгает в играющую солнечными бликами гладь озера вслед за чужой глупостью, попадая прямиком в ловушку осторожно-трепетных рук и пузыристый смех, зарождающийся в глубине легких, где-то на концах альвеол, в октябре же ныряет с головой в новый эпизод, во время которого его волосы становятся грязнее, конечности - худее, кожа - бледнее, взгляд - тусклее, а жизнь - на множество дней беднее, и оказывается вытащен уже в ноябре, вытащен к свинцовому осеннему небосводу, непроглядным дождям, крепким объятиям и сигаретному дыму, бьющему в ноздри, дыму, который знаком осаму только благодаря тому, для кого он когда-то писал энкомии. сначала проходит месяц, во время которого не меняется ровным счетом ничего, и пучина отчаяния не уменьшается ни на миллиметр, потом два месяца, три, пять, наступает весна и лето, а карие глаза, веснушки на персиковых плечах, ладони с грубой кожей и нежными касаниями, сухие губы, низкий хриплый голос, дым от сигарет с кнопками, слова, своей искренностью ломающие осаму сильнее, чем вечные оскорбления, никуда не уходят, остаются подле и будто безмолвно обещают - навсегда. осаму семнадцать. осаму учится доверять.       через два года, через ливень в январе и град в начале мая, туман в июле и снег в октябре, через два поломанных сердца, смытые в унитаз пачки антидепрессантов, скомканные листы с неровными строчками сменяющих энкомии инвокаций, мозаики лживых слов, которые принимают с очевидной покорностью, через два депрессивных эпизода, череду сменяющих друг друга бесполезных психиатров, сданные молитвами, кровью и осколками психики экзамены, поступление в университет и переезд в новую квартиру, через две тысячи поцелуев и сто признаний в любви, несколько успокаивающих касаний плеча в общественных местах и десяток ночных объятий после кошмаров, через двадцать пять месяцев и одну юношескую любовь осаму исполняется девятнадцать. осаму девятнадцать, и у него больше нет ни контейнеров с черникой, которую он ненавидит, ни худых дрожащих персиковых плеч, веснушки на которых целовать стало уже привычной молитвой, ни анхисовой гордости, что исчезла на олимпе, ни эйнауди, ни играющих на солнце золотом вьющихся рыжих локонов, ни сигаретного дыма, ни бутылок сидра, распитых на двоих, ни поцелуев, обещающих несбыточное "вместе и навсегда". осаму девятнадцать, и он больше не влюблен в накахару чую, потому что любовь эту он запрятал на дно комода после насмешки "это и правда лучшее, что было у тебя в жизни?"       осаму девятнадцать. у осаму кровоточащее сердце и билеты в берлин, продуваемые северными несчастными ветрами аэропорты, клубника в декабре, фонарные аллеи, два месяца на хоккайдо, академ в токийском университете, то же самое черное пальто, в котором он два года назад ходил на каток признаваться в любви, и чужой блюз. у осаму побледневшие шрамы на холодных предплечьях, на которых больше никто не оставляет сухих поцелуев ранним утром, вылеченные слезные каналы, двадцать одна минута после сна, когда спрашиваешь у себя, чего стоит твоя жизнь, и с каждым месяцом время увеличивается на тридцать секунд, ведь пока что осаму ни одного подходящего ответа не нашел. у осаму сожаление о том, что он сказал и не сказал два года назад, о чем умолчал или о чем соврал, позволив звездам привычно таять на губах, может, если бы вышло все немного не так нескладно, то у него бы и сейчас была черника, энкомии и эйнауди, но мечтать - грех, и осаму - самый пропащий грешник в этом мире. у осаму вишня в цвету, раскрашенное акварелью небо, храмы, куда он приходит не молиться, но любоваться, пары четыре дня в неделю, холсты, заставляющие все стены в его съемной квартире, бары, затерянные в лабиринтах токио, где он встречает двух декадентов, чернильные ночи, новые антидепрессанты, каникулы в берлине каждые три месяца, на улицах которого он однажды завороженно заглядывается на пурпурно-фиолетовые глаза и слышит жесткий акцент в чужом английском, когда решается заговорить с иностранцем.       осаму скоро двадцать. у осаму девяносто самых ярких кадров в жизни.       осаму, возможно, счастлив в берлине и без черники, фортепиано, энкомий, рыжих локонов и сухих поцелуев.