россыпь самоцветов

      - ты грустный.       ацуши улыбается мелко, кротко, опускает взгляд ниже, разглядывая очертания сияющих в солнечном свете половиц и не решаясь взглянуть на влажный блеск, чуждый обыкновенным, родным карим глазам, колени подтягивает ближе к груди и всеми силами пытается не подавать вида, как одно брошенное вскользь замечание способно в миг пошатнуть его самообладание. он старается обращать внимание не на глухую тоску и сжатое в спазме горло, от которого на глазах наворачиваются слезы, но на ощущение холодных пальцев, пропускающих между собой нагретые солнцем белые пряди, на тепло разгоряченного чужого тела, на сладкий медовый запах от алкогольных напитков, подающих в любимом баре осаму. ацуши знает, что будет потом, но сейчас он греется в солнечном свете, ласке пьяного осаму, собственной малодушной лжи, благодаря которой он и позволяет себе подобные минуты слабости, пусть даже знает, что потом от них больно будет гораздо сильнее, чем от любого вечера ссор.       холод рук пропадает. дадзай тяжело опирается на ладонь, под его весом кровать прогибается сильнее, и тянется за початой пачкой сигарет на тумбе. ненадолго он замирает, вспомнив о нелюбви ацуши к сигаретному дыму в их квартире, но, впрочем, в силах ли осаму сделать хуже, чем есть на данный момент? накаджима расправляет плечи и откидывается назад, укладывая голову на мягкий матрац, касаясь бедра парня, но не смотрит наверх, боясь пьяного румянца, блуждающих глаз, приторной искусственной улыбки, горя, читающегося среди осколков масок, а обводит рассеянно взглядом привычную картину перед собой - окна, ярким светом залитые, пепельница на подоконнике, распухшие учебные тетради с теорией по литературе, принадлежащие дадзаю, одинокий горшок с раскидистым алоэ. спальня никак не меняется, она остается все тем же царством льда, которым ацуши и помнит ее последние полтора года - как осаму начал приходить домой навеселе, в один момент сломавшись окончательно.       щелкает зажигалка, и сигаретный дым расплывается по комнате.       давно ли это произошло? когда ацуши заметил первый надлом в безупречной маскировке осаму, которую он накидывал на себя каждый раз, встречаясь с людьми? или же он знал это с самого начала, интуитивно понимал, что холеное равнодушие, благоденствие, сияющие улыбки на следующий день после похорон оды - всего лишь попытки оставаться на плаву посреди отчаяния? накаджима держал в своих руках ломающегося осаму, когда они только узнали о смерти оды, встречал его на перроне с мягкой понимающей улыбкой после того, как осаму взял академ и уехал из токио, не предупредив его, проигнорировав каждое сообщение, которое ацуши тщетно отправлял ему на протяжении тех двух недель отсутствия, покорно забирал любое проявление любви, какими бы болезненными и неумелыми они не были. ацуши любил осаму - так что еще нужно? он видел и принимал каждый его изъян, сносил язвительные шутки и тихие стыдливые извинения, утирал немые слезы, с пониманием относился к исчезновению и отсутствию ответов, давал необходимое личное место, обходил зону комфорта по краю, с удивительной точностью избегая неудобных тем, он с трудом, но уживался с последствиями психических расстройств осаму, и никогда не корил его, ведь, по сути, не имел права на это - ацуши сам решил, что в силах справиться со всеми нюансами отношений с дадзаем, и помнил об этом всегда.       и так было, пока беззаботные пятничные вечера в баре, своей атмосферой напоминающие те далекие дни в люпине, не перетекли плавно и незаметно в ежедневную алкогольную дымку, в разных ситуациях принимающую облик либо хмурой печали-тоски, либо неестественной энергичности. привязанность осталась на месте, долгое время, проведенное бок о бок, напоминало о себе в будничных моментах, осаму все также нерешительно и неумело показывал скудную свою любовь, а ацуши без слов ее принимал, согласный и на это, однако все принимало иные черты, появлялись тревожные привычки, заставляющие накаджиму хмурить неодобрительно брови и излишне беспокоиться, заводились и тут же обрывались робкие беседы с неясными намеками на лечение, немо себя показывал новый раскол и новые трудности. осаму - другой теперь осаму - вызывал у ацуши противоречивые чувства, заставляющие его то злиться, то стыдиться, то грустить, в бессилии коря себя за неспособность помочь. казалось, что за прошедшие года он должен, обязан был привыкнуть к роли бессильного человека, все же дадзай - не тот совсем человек, которого можно спасти, пока он сам не пожелает спастись, но ведь и дело приняло совершенно другой оборот. раньше у него была надежда, была любовь, были ложно-правдивые обещания от дадзая об еще одной попытке, но сейчас все становилось хуже. несколько дней в алкогольном опьянении превращались в неделю, те - в месяцы, и не успел ацуши достаточно пролить слезы в своей скорби, как оказалось, что прошло уже полтора года с похорон оды и начала алкоголизма дадзая.       порой ацуши чувствовал себя узником, неизменно после ощущая чудовищный груз вины за подобные сравнения, когда больным человеком в их истории являлся уж точно не он. но возвращаясь в квартиру, замечая початые бутылки алкоголя, обнаруживая отсутствие осаму дома, встречая его в бессознательном состоянии вечером, когда он приходил лишь ради нескольких часов пьяного сна и поддержания фальшивого покоя отношений, накаджима не мог не задаваться вопросом, что останавливало его от ухода, если ему так тяжело было ежедневно встречаться с подобной реальностью. глупый вопрос, конечно. его останавливала не любовь, его останавливал долг, обязанность, которую он сам взвалил на себя, пообещав в юности дадзаю быть рядом, поклянувшись в любви и получив ответное признание. он должен был остаться, потому что иначе осаму... осаму, несомненно, вновь попытается покончить с собой и уж точно на этот раз добьется успеха. каким был бы уродом накаджима, если бы оставил того, кого он любит, в столь плачевном состоянии, если бы не старался помочь, а только причинил еще большую боль расставанием и уходом?       только вот он помогал уже столько лет, а результата никакого никогда не было.       - это чертовы оковы, - позволяет ацуши горько-усталым словам жестоко соскользнуть в воздух.       осаму замирает с тлеющей сигаретой у губ.