россыпь самоцветов

      часами я могу разглагольствовать о родине страсти, где зародилась моя любовь и из которой вышла дамасская острая сталь твоих цепких взглядов и пунцовые розы, на твоих щеках расцветающие от рассеянных слов, о реках грусти, сладчайшем плене, луне моей и пионах в волосах испанки, о возвращении апреля, вместе с порывами сладкого весеннего ветра приносящего нежность, тлеющую подобно страсти, о дурмане, переплетении судеб, звездном свете, о благословлении персефоны, царицы плодородия, и антерота, жемчужного насмешника, но зачем мне сотрясать воздух, когда всё о моей любви уже сказано? ты найдешь мои чувства в строфах поэтов, живших за пять веков до нас, когда чувства горели ярче и сжигали половину мира, в строках, посвященных свободолюбивым вакханкам, в чьих чёрных глазах луна отражалась, а на смуглых ладонях выбиты были стрелы эрота, в черно-белой съемке, где кожа к коже и вдохи мешаются, интимность момента возводя на трон мироздания, в воспоминаниях старух на берегу каспийского моря, с сухой усмешкой рассказывающих о былых днях страсти и пламени. я не стану говорить, потому что слова мои – враги мои, бегущие в страхе, но слова – моя единственная накидка, и я не могу предложить ничего, кроме пустых слов, в которых не найдется смысла, ведь смысл потрачен людьми, жившими за много поколений до нас.       и всё же я не осмелюсь отомкнуть губ, чтобы не обидеть тебя случайно, когда буду восхвалять твои взгляды дамасской сталью, где грусть мешается с розовоперстным рассветом, твою улыбку украдкой, уголком губ, что не сравнится ни с солнцем, ни с луной, ни со звездами, потому что улыбка твоя – свет и эфир, который рукой зачерпнуть можно, и прикосновение это будет ощущаться касанием святости, твою красоту обыкновенную и человеческую, её я ни за что не променяю на афродитово золото, анхисово наказание, награду аполло, ведь гневом олимпа давно уж доказано, что красота человека много ценнее идеальности богов, и ты прямое тому подтверждение.       я буду молчать, хабиби, чтобы боги не забрали тебя у меня, позавидовав драгоценному дару.       о любви моей к тебе достаточно рассказано в закоулках разума-алмаза, километры бетонных стен которого я исписал арабской вязью, в сложно постижимом совершенстве рассказав о своих чувствах, ни разу не оторвав кисти, и никому даже не понадобится ташкиль, чтобы прочитать вязь эту вслух и прославить тебя, как делаю это я, в арабесках, что прячутся у меня на веках каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу твой облик, и в моресках приморских храмов, увитых лозами. о любви моей к тебе я расскажу соловьям под кронами самшитовых деревьев, чтобы они унесли эту тайну с собой в небеса, напевая о ней в гранатовых садах на неведанном никому языке, и мускусной розе, любовнице любви, утомленной страстью, что зардеется багрянцем, не сумев нежность мою безграничную осмеять, как осмеивает она обыкновенно влечение. под звук акустической гитары я не расскажу о прописных истинах, о том, что искусство – хуйня, что музе нужны только лишь мученики, а бумажные фениксы горят в пламени надежды, ведь это уже спето четыре года назад, но напою гекзаметром о моей любви к тебе, так же умело, как гекзаметр рассказал о любви ахилла и патрокла, то есть, в высшей степени плохо, но это и к лучшему, ведь любовь моя не нуждается в словах, чтобы оказаться понятой.       в миг, когда нюкта накроет меня своим саваном, моя любовь не пропадет, ведь что есть нюкта? первородица жизни и смерти, мать сна и судьбы, и под саваном её дети её будут олицетворением моих чувств к тебе, подобных сну и предначертанных мойрами. под светом астрея и улыбкой нюкты мои губы прикоснутся к твоему виску в безмолвной молитве, когда ты будешь спать в моих объятиях, и мы будем двумя смертными, не анхисом с красотой в его бережных руках или ганимедом в плену царя царей, а всего лишь счастливыми благословленными антерота, и знаешь, я думаю, мы сумеем найти в этом большую радость, чем благословленные любовью богов. когда гемера облачится в абаю и поднимет саван, моя любовь не исчезнет, а лишь расцветет, ведь свет тянется к свету, а ты – мой свет и эфир, которому я строю алтари в закоулках памяти и приношу жертвы поцелуями, заботой и нежностью.       я приеду к тебе на берег холодного галькового моря, прямиком в желанную ловушку твоих ласковых рук, став первым зверем, попавшим в капкан по собственному желанию, я покину серый безнадежный город с зеркалами, отражающими искажения, запутанными улицами и сигаретным пеплом, заволакивающим рябью тумана свинцовое низкое небо, я сбегу от безысходности и отчаяния, царапающего ребра, чтобы приехать в твое приморское убежище и вкусить дар антерота. клянусь, я позабуду о чернооких лейлах, в чьих волосах ночь мешается с благовонными маслами, забуду об их страстных смуглых руках, которыми они держат в слугах эрота, и томных касыдах, которые они читали мне шепотом под пологом мрака, кривя губы в усмешке и оплакивая моё ледяное сердце, забуду о пряной мадере, пролитой на скатерть, и горьком табаке, забуду о кинжалах в груди, подаренных страстью, дурмане таком желанном, что с ним дни пропадали в листах календаря вместе с прожитой жизнью, забуду о ленных дождливых буднях, когда я скучающим движением кисти писал о караванах горя, самумах, пальмовых рощах и забытых халифатах, в строфы складывая лишь свое уныние, и предсказаниях, что мне читал цыган столь расплывчато, что я со смехом облек их в касыду и рассказал лейле, с туманом боли заметив, как в её глазах начала тлеть ночь, пока её волосы продолжали пахнуть сандалом и дождем.       я забуду всё это, я сбегу из городов с красными черепицами к тебе на берег холодного моря, я отрекусь от всего, что знал раньше, потому что мне давно уже опротивели знойные ласки, в которых ни следа чувств отыскать не сумеешь ни под светом солнца, ни в темноте ночи, опротивела пустая любовная лирика, аравийские шумные базары, тягучий аромат мирры и амбры, сабейские царицы со станом пальмы и черными очами, лихие юноши, украшенные серьгами, что в кубки вино льют вперемешку со смехом над любовью, опротивело чернила тратить, стихи писать ни о чём, звезды считать от скуки, тоску заливать мадерой и насмешничать зло над агапэ под стать всем вокруг, лишь манию одну восхваляя.       мне опротивела пустынная томность, дым можжевеловых кустов, дети луны и страсти со сладкими устами и янтарными словами, опротивело себя искать в ласках незнакомцев, шептать о любви, любви не зная, и стихи писать, когда душа погорела давно, мне опротивело всё, но ты – но ты мне никогда не опротивишь, хабиби, потому что я сомкну губы и не скажу ни одного слова о своих чувствах, о чернилах и бумаге позабуду, чтобы поэзию творить на коже твоей прикосновением осторожным пальцев, я о любви не скажу никогда, потому что любовь – голубка, боящаяся слов, готовая вспорхнуть от неосторожного признания, а я тебя терять не хочу. я не посвящу тебе ни одной строки, как посвящал их чернооким лейлам и лихим юношам, чернилами только лишь пачкая душу, и этим сделаю тебе одолжение. слова – всё, чем я владею, поэзия – моё естество, но я изменю самому себе, чтобы тебя не утратить. ты найдешь любовь на дне моих нежных глаз, в движении холодного сердца тебе навстречу, и поцелуях в висок под пологом ночи, ты найдешь её, когда ранним утром я буду варить кофе в турке и лениво в объятиях тебя хранить, когда буду читать тебе низара каббани, которого никогда никому не читал, и с улыбкой твой светлый облик в памяти хранить, когда ладонь твою кротко сожму и ласково обращусь «хабиби».       так знай же – я люблю тебя, хабиби.