россыпь самоцветов

      это начинается так - у него нет сил встать с потасканного футона на полу контейнера для грузоперевозок.       дадзай смотрит на качающуюся от сквозняка оголенную лампу, которая создает все больше теней в захламленном жилище своим тусклым неверным светом, и ему кажется, будто его глаза чем-то обожжены. его тело свинцовое, и веки тоже, он не способен ни закрыть их, ни открыть, так что он продолжает смотреть воспаленным взглядом на качание тусклой лампы, выключить которую прошлым вечером - или это было еще раньше? - не потрудился. на нем грязная одежда, не изменившаяся с последнего задания, грязные бинты, сдавливающие тело так, что дышать получается через раз, и много, много грязи - как реальной, так и метафорической. у него не получается смыть ни ту, ни другую, потому что он живет в списанном контейнере без современных удобств, куда он сбежал от социума или же самого себя.       на помойке снаружи воют псы. иногда они просовывают в приоткрытые створки тощие засаленные морды, окидывая черными глазами-провалами внутренность контейнера и, не найдя ничего, чем можно поживиться, уходят незамеченными.       осаму не видит их.       его руки под жесткой подушкой покалывает от долгого нахождения в одном положении, но он продолжает лежать неподвижно, лениво следя за лампой. в голове у него иногда проплывают ошметки мыслей - уже раннее утро, скоро начнет светать; ювелирный бизнес идет в гору после того, как он отдал его в чужие руки; ему необходимо встать и попытаться привести себя в порядок, чтобы отправиться в штаб, потому что последний телефон, где есть номера курьеров и босса, он оставил сломанным где-то посреди бесконечных куч мусора. но дадзай не обращает на них должного внимания, продолжая плавать на грани сна и бессонницы, усталости и опустошенности. его тело холодеет, одежда неприятно сковывает тело, чувствительность кожи постепенно пропадает в знак протеста над неудобной позой - а осаму смотрит вверх и не может встать, не может заснуть, не может начать функционировать, не может думать.       и последняя мысль проходится по позвоночнику куском льда, накрывая его остановившийся разум очищающей волной ужаса.       дадзай вскакивает с неудобного футона с прервавшимся дыханием и бешено колотящимся сердцем, пробивающим хрупкую грудную клетку, вскакивает с липнущими к вискам прядями волос и взвывшими от боли надтруженными мышщами, он вжимает ладонь в ребра, отыскивая по ударам ужаснувшееся сердце, и думает - он жив, он жив, он жив, он способен думать.       лампа гаснет.       осаму поднимает взгляд и видит рассветное бесцветное небо сквозь приоткрытые створки контейнера.       осаму шестнадцать, и это продолжается так - в один момент он смотрит на плащ в своих руках, а потом кидает рассеянный взгляд на треснувший циферблат и понимает, что прошло полчаса.       он не может вспомнить, что происходило вчера. он не может точно сказать, когда произошли те события, которые он, пусть и в тумане, но все еще помнит. он не может определить время. он теряется сначала в часах, потом в днях, а потом и в месяцах, ловя на себе недоуменные взгляды и переводя свое незнание нынешних событий в шутку. он не помнит, когда в последний раз менял одежду или мыл волосы, потому что все эти детали теряются в лабиринтах его опустевшей головы.       и он не знает, когда это началось.       сначала это пугает. сначала дадзай недовольно думает о рассеянности и усталости, пишет короткие заметки и прикрепляет их скотчем к рифленым стенам, усиленно приводит замусорившийся разум в порядок, но в какой-то момент ему становится наплевать на это. он понимает, что теряет то единственное ценное, что имеет в жизни - свой разум, но больше не боится этого. он растворяет себя, свою личность в размытых буднях, и это неожиданно оказывается легким и удобным решением.       осаму все еще придумывает необходимые портовой мафии великолепные планы, обманывающие противников и соперников по рынку, роняет беспечные острые шутки, ведет интеллектуальные словесные игры, заглядываясь на блеск в чужих черных глазах, делает то, что необходимо мафии и боссу - но приходя домой, открывая створки контейнера с перегоревшей лампой, он понимает, что больше у него не остается никаких сил. лежать в постели, глядя на темный высокий потолок - это все, на что его хватает бессонными невыносимо долгими ночами.       а в какой-то момент все сходит на нет. ярость накахары тусклее, потому что шутки забинтованной скумбрии вымученные и повторяющиеся из встречи в встречу. блеск пропадает из глаз мори, потому что теперь осаму молчит в ответ на все слова босса. планы все так же великолепны, но теперь и редки, потому что дадзай все реже появляется в штабе и все чаще игнорирует входящие вызовы от курьеров.       пока в портовой мафии недовольны его упавшей ценностью, осаму лежит на холодном футоне в старой одежде и смотрит на потолок. ему больше не интересна жестокость и попранные рамки морали, которые ему преподносит мафия, изнанка цивилизованного мира, ему больше не интересны способы найти свою смерть или ценность жизни, ему больше не интересно ничего. его голова пуста, а руки опущены, взгляд поднят наверх, но его глаза больше ничего не видят - они просто блуждают по пространству.       все чаще дадзай думает о том, что хочет заснуть и никогда больше не проснуться, ведь так намного проще.       все чаще дадзай не встает с постели, не видя смысла в своей повседневности, делах, настоящем.       все чаще дадзай приходит к мысли, что он слишком устал.       и это не заканчивается.