По безнадёжному пути (как на тебя мы все похожи)

***

«Я плыву к тебе медом поцелуев, ты поишь меня нежностью морей.

Незачем кричать – снайпер безоружен, это только сон, это только...

Все хотят спать, все уже уснули и я не исключенье, я тоже сон».

***

Все ещё было темно, когда Миша открыл глаза. Даже близко не уснул, а прошло уже два часа. Он наблюдал за тем, как в спальне таяла темнота, не двигался, будто врос в простыню и, казалось, думал ни о чëм. Неродном запахе наволочки, внезапной тишине бессмысленного спокойного района и о своей неприсущности к нему... Если он от усталости прикрывал веки, то видел закопченные окна и слезающие обои... Будто бы прошлое его хотя бы раз оставляло? Пьяный в стельку он или трезвый – в его жизни не составляло разницу, пока не случился этот раз.. с ним. Степа спал к нему лицом. Глупо было опасаться смотреть на него. Застывшее умиротворённое выражение, словно иней в ресницах и седые скулы. Утро затягивало в его спальню. Все, что их окружало, стало прозрачно-серым... В теле начиналась паранойя. Дома он так беспрепятственно его хотел. Но что именно он хотел? Рвущийся вдох, когда врезался в его плечо во время разрядки. Иссякшее напряжение, с которым он живёт, но не хочет этого признать. Смызывать губами его солено-сладкий пот; обжигаться об нежные прикосновения. Миша терпел их как разряды тока. Он в этой боли терялся. И секундное принятие. Это было ужасно в самом лучшем смысле. И он мог несмело представить, что будет после, но не хотел этого... Он всегда готов только к чему-то наразрыв грубому, и ему нужно то, что тело уже никогда не забудет. Это всегда будет внутри него. Он же не хотел? Глаза защипало, Миша стиснул зубы. Рано или поздно Стёпа поймет, как он плох. Хорошее быстро закончится, обещания в конце концов нарушатся. До этого момента Миша думать не смел, что испытывает столько надежды. И даже с таким, как он, это случилось.. Он отдался иллюзиям. Расплатился тем, что снедал себя презрением. Это всё их разочарует. И хотя ожидание неизбежного успокаивало, за это Миша ненавидел себя. Стоило оторваться от постели, изнутри начал бить озноб. Стёпа так упоенно спал... Миша только и мог, что поднести кулак к своей внезапной горькой улыбке. Когда оставался один, он действительно слушал песни о любви, робко представляя его. Снайпер безоружен. Стёпа стал его сном.

***

Он практически бесшумно вышел из квартиры. На пустынной улице Миша наконец перестал сдерживать воспоминания, но каждый отдаляющий его от Степана шаг абсолютно не стоил этого...

***

Он открыл глаза и тут же проверил, лежит ли под его кроватью большое увеличительное стекло. Вчера Миша спалил им полиэтиленовый пакет на улице и выжег на лавочке три шестёрки и пятиконечную звезду. Поставленный ожог на руке был похож на след от потушенной сигареты... Миша разглядывал его под увеличением, во рту растворялась соленая корочка. Он вспомнил, что просыпался ночью. Уже две недели отца не было, но каждый хлопок дверью будил его. Брат приходил поздно. Он сел за свой заваленный стол. Шершавые ступни не касались пола. Стоило сделать щелчок по стеклу, жук-трупоед, посаженный в банку без крышки, начал ползать кругами. Миша вытряхнул его в лабиринт, построенный из спичек, пластилина и металлического конструктора. Ночью он долго лежал с открытыми глазами, слушая голоса... Подперев голову рукой, Миша безотчетно водил за жуком глазами; задумался о том, что видел аппарат для пайки в гараже, но папаше не нравилось, когда он приходил за позволением что-то взять. Никогда не давал. Хотя порой после встрепки он добрел, и в Мишины руки всë-таки попадал честно награбленный рэкет. В основном, музыкальные центры и кассетные магнитофоны. Радоваться приходилось не долго, брат многое отбирал, продавал своим дружкам или присваивал себе. На его личном магнитофоне нельзя было слушать хэви-метал. Миша цокнул. Его точно не заинтересует паяльник. Гена не интересовался чем-то кроме пива и гоп-стопа. Трупоед опрокинулся вверх брюхом, и Миша, дав ему схватиться за свой указательный палец, перевернул его. Он не чувствовал присутствие отца, но сквозняк словно доносил нахождение кого-то...

***

В раковине плавал окурок. В закопченные окна прорезался бледный свет; в чайнике пересыпалась рыжая накипь. Миша собрал все рассыпанные сгоревшие спички обратно в консервную банку и взял с плиты коробок с целыми. Комната брата была заперта изнутри. Чувствуя облегчение, Миша вернулся в свою спальню за кедами. Уйти можно было без всякой опаски. Но он не ожидал, что, стоит согнуться над шнурками, у него закружится голова, а разбросанная обувь не облегчит ему задачу мягко приземлиться. Миша скорчился от песка и мелких камушков, врезавшихся в голые коленки и тут же застыл, вглядываясь в проход. Минуту, две, пять. Висок пульсировал. Никто не вышел, но, когда он вновь собрался с силами, его внимание привлекли чьи-то босоножки в пыли. В некоторых местах от них оторвались перламутровые бусины, с оставшихся облетела краска. Кто-то был в квартире. Брат привел девушку... И опять он замер, прислушиваясь к обстановке. Он не знал, что более несправедливо, когда у него нет выбора, или когда приходится выбирать. Ночью никто не кричал и не бился в истерике, не разбивались бутылки, даже кровать не скулила под телами. Гена не был таким, как их отец, но едва ли был милым с девушками, которых приводил в последнее время. Ему было восемнадцать, и он хвалился своим дружкам тем, что спал с кем-то старше. Гена менял их без разбора. От компании брата Миша невольно выслушивал, что ничего такого в этот нет – это всего-то лишь мочалки... Он появился в дверях зала, сам того не осознавая. Сквозняк гугял из-за настежь открытых окон. Холодно не было, но Миша почувствовал мурашки. Он заметил. Он заметил и тут же перестал смотреть в ту сторону. Девушка лежала на разложенном диване. Белая спина, черные вьющиеся волосы. Простынь была сбита в ногах. Когда, подавляя дрожь, Миша обошёл вокруг, то увидел, что она вытянула перед собой худые руки без всяких синяков... Чёрные колготки были разорваны на коленях. Его успокоило то, что на ней были джинсовая юбка и лифчик. Под глазами осыпалась тушь, губы потрескались, но она, кажется, была красивой. Он видел её впервые. Миша отвернулся и стоял так не меньше минуты, ярко представляя, что может случиться дальше, как врывается отец, стаскивает её за ноги на пол, как задирается её юбка... Он что-то чувствовал. Как будто нечто внутри собиралось разорваться. Резко схватив край простыни, Миша накрыл её ноги. Только он собрался выбежать из комнаты, а затем из квартиры, девушка пошевелилась и открыла глаза. Она смотрела на него. Стоило развернуться, чтобы удрать, Миша услышал: – Погоди, ты его брат? Чтобы избежать шума, пришлось остаться на месте. Он оглянулся через плечо. Девушка склонила голову набок и улыбнулась. – Ты не похож на него. До этого Миша смотрел сквозь неё, на кусок отошедших, жёлтых от курева обоев. – Я знаю, – повернулся он. Их глаза встретились. – Как ты попала в квартиру? Она перекинула запутанные волосы с одного плеча на другое. Сердитый детский голос совершенно не тронул её. – Твоего брата избили поблизости. Я увидела это случайно. Он запретил звонить в скорую и полицию, но я не могла его оставить. Он назвал этот адрес, и мы пришли сюда. Миша не поверил. Насуропив брови, он прошёл мимо неё, к двери на балкон, затем вышел наружу. Мельком брошенного вниз взгляда хватило, чтобы заметить девятку брата. Гена всегда ставил её там. – Как сильно ему начистили? – всё так же сурово спросил Миша, зайдя обратно. – Сильно. Ты проверил его машину? Миша не стал отвечать. – Ты умный мальчик. Не избежав любопытства и чего-то ещё, он поднял на неё глаза. Она еще улыбалась, но улыбка ее стала кривой. – Я села за руль. У тех типов была бита, они побили ему стёкла. Да и не смог бы он повести. Миша продолжал не верить. Он слышал про разборки банд, но брат явно не станет рассказать ему, как именно его отмудохали, и в какой момент появилась девушка. – Я подожду его, ты не против? Она села на колени. Стрелка на колготках потянулась под юбку. Оказалось, у неё был православный крестик на груди... Миша почему-то не мог оторвать глаз. И она смотрела на него в упор, не мигая. Что-то было не так. Сердце забилось быстрее. Забилось, словно он в тисках. Она перестала улыбаться. Она словно заглядывала в банку, в которой вместо жука ползал он. Словно хотела вытряхнуть его в лабиринт. Зажмурив глаза на секунду, Миша развернулся и выбежал из квартиры.

***

– На своих двоих пришёл? Он понял, что это доктор, стоило услышать звук шагов, отразившихся от стен в другом конце коридора. Ему просто не хотелось обнаружить себя издалека. – Сегодня даже без конвоя, – обернулся Миша. Сложно было поверить, что человек с такой бандитской физиономией – врачеватель. – Значит, ты настроен поговорить, – доктор махнул в сторону двери снятой фуражкой. Мише абсолютно не нравилось его ликование. И находиться в наркологии он не хотел, но что-то заставляло. Что-то привело его сюда. – Может быть.. – шаркнул он ногой, борясь с желанием скрестить на груди руки. – Знаешь, моя супруга, много лет назад, согласилась пойти под венец только после того, как я перестал пить, как Александр Блок. Миша наигранно шире распахнул глаза. Ему не нужны были никакие откровения человека, который большую часть жизни кодирует забулдыг, хотя в лихую молодость был таким же. Но к этому моменту он достаточно изучил доктора. Тот ни разу так и не дал списать себя со счётов. – Так вы догадались? Доктор отвернулся к двери и похлопал себя по карманам лишь затем, чтобы скрыть победную ухмылку. Он открыл дверь. – Заходите, Миша. В ногах правды нет. У меня как раз полчаса до прихода доходяг. Не пациентов, а моих интернов. Это я, любя, так их называю. Его первой реакцией стало желание сделать шаг, но Миша этого не ожидал. Невольно он дёрнулся, и от злости на себя сжал челюсти. Доктор так и не зашёл, преспокойно наблюдая за ним. – Ты и сам не знаешь, почему захотел поговорить? Он не ответил и посмотрел куда-то в окно, за пределы проклятой наркологии. Доктор вздохнул. Миша ухмыльнулся. Пусть спустится с облаков, он ему не подопытный. Но стоило силуэту переступить порог, почувствовал укол стыда. Дверь осталась открытой. Всего лишь не хотелось, чтобы его опять увидели поврежденным отбросом. Он встал в проёме. – И вы не спросите, какие у меня успехи и прочую ерунду? Это не в его стиле – не возомнить себя самоуверенным. – Ну.. ты не побитый, опрятный, и не похоже, чтобы чем-то злоупотребил, исключая одно, – доктор посмотрел откуда-то из-под лба. – След на шее не тянет на побои, но как и в случае той драки, я не имею права лезть в твою душу. Миша ещё сильнее поднял подбородок. – Давай с этого дня на ты. Есть одно важное условие для твоей реабилитации. Так работает со всеми, к кому ты обратишься за помощью. Чтобы начать помогать, мне нужно услышать, что тебя волнует... Это могло надолго затянуться. Никакого терпения он уже не имел. – Выбор. Доктор замер и взгляд его упал на носки собственной обуви. Миша свёл брови к переносице. Тут нечему было так впечатляться. – Выбор – это хорошо, – словно апробировал ему доктор. – Важно понимать, что каждый выбор имеет последствия. Впервые смотря так прямо на человека, к которому он относился прохладно, от случая к случаю даже неуважительно, Миша отчаянно ждал. – Выбор – необходимость принятия решения о дальнейшем пути. Я не по-врачебному скажу, но про иллюзию контроля употребления, трезвость, как истинную свободу, можно долго беседовать. Не это ты рассчитывал услышать. Скорее ты хотел... Миша повёл подбородком. Весь путь сюда он уверял себя, что понятия не имел, чего хотел. – Скажу тебе позже, – продолжил доктор. – Мне близка мысль одного еврейского прозаика, примерно процитирую его. Сам я не хочу углубляться в религиозные соображения, но всё же возможность выбирать – дар. И мы всегда потакаем себе в выборе. Если мы уделяем внимание чему-то одному, значит, мы выбрали именно это объектом нашего внимания. Если мы любим кого-то, значит, мы выбрали этого человека объектом нашей любви. И так в каждом человеческом поступке. Наш дух всё время сражается. Демоны появляются, когда люди отказываются от себя, когда люди говорят себе: "Я не собираюсь больше делать какой-либо выбор. Пусть просто действуют те силы, которые есть". – Я, знаете ли, не выбирал, стать ли мне алкоголиком, – развёл Миша руками, стараясь подавить раздражение и тревогу одновременно. Доктор почему-то снял очки и посмотрел ему в глаза. Он не понимал его полуулыбку. – Я знаю. Зависимость означает конец свободы выбора. Употребление – это следствие, а не причина, вот к чему я хочу подступиться. Миша почувствовал, как предательски окаменели мышцы, тело отозвалось непонятной укоренившейся болью, особенно в спине и шее. – Я вижу, что... – начал доктор. – Это несправедливо, – перебил он. Миша прислонился к откосу двери. Солнце залило светом коридор. Стало тошно. – Да. Конечно, это несправедливо, Михаил, – тихим, низким и спокойным тоном произнёс доктор. Он слышал его будто из-за стены, приглушенно. – Это парализует. Это тяжелая, но важная истина. Причины находятся, всегда находились, вне твоего контроля, но ответственность за преодоление последствий и возвращение контроля над своей жизнью неизбежно ложится на тебя. И это достижимо. Миша невесело усмехнулся. В представлении доктора со всей его утопической речью, это – единственный путь. А в его представлении? Исцеления все-таки исключения, а не правило. Последняя степень падения – скорее всего смерть, сумасшествие или тюрьма. Последние годы чужие эмоции блекло долетали до него. Постепенно до него доходило, что своих он не ощущал вообще. В другом конце коридора послышались шаги. Это были интерны нарколога. Врямя вышло. – Я провожу тебя. Миша отрешённо согласился. –Ты должен поверить, тебе помогут. Опять этот спокойный тон. Они спускались по лестнице. Миша скользил взглядом по краю ступеней. – Но сами вы не хотите? – больше из вредности, чем из-за внезапной искры, спросил он. Доктор улыбнулся. – Нарколог не заменяет психиатра. Мне попросту не всё известно. И мы уже достаточно изучили друг друга, знаем друг друга. Мне кажется, с самого начала у меня не вышло соблюсти профессиональную роль. Миша покачал головой. – Я не уважал. Они вышли из здания. – Или, как я думаю, тебе неосознанно важно было добиться пристрастных отношений, родственных, и быть услышанным. Ты хотел быть услышанным. Тихо шумели кроны тополей. Тихо билось его сердце. – Что это значит? – тихо спросил Миша. – Близкие не оставят тебя в тени. Близкие дают любовь и принятие, а терапевт – методологию, – доктор вновь освободил себя от очков, убрал их в нагрудный карман рубашки. Они дошли до торца здания. От заливающего солнца свербило в носу. Миша отвернулся. Это был не свет, это свербила мысль, что, может быть, действительно пришло время. Тугая жизнь швыряла его туда-сюда. Казалось, всех добрей к нему был именно коньяк. Ошибочный выбор. Теперь пришла очередь правильного. – Откуда вы знаете? – поднял он лицо к небу. Доктор опустил плечи, как будто для него это само собой разумеется. – Я же видел Арсения и девочку. И, может, ты сейчас чей-то полюбовник? Почему-то Мише не хотелось скрыть, что он был застигнут врасплох. – Может, я просто страшный грешник–похабник. Доктор по-доброму посмеялся. – На мой взгляд, нельзя преуменьшать роль сексуальных активностей. Но только когда они сотворены в безопасном пространстве и сознательно. Не бойся обратить внимание, каким может быть удовольствие, когда ты трезв. И времени то сколько освободилось? Миша легко усмехнулся. – Вы недалеко от меня откатились. Он посмотрел в сторону ворот, давая понять, что собрался уйти, но доктор дошёл с ним до самого шлагбаума. На прощание и похвалу в свою сторону Миша кивнул медленно, почти машинально. Неопределëнность перехватывала ему горло. – И что у меня может быть шанс с полюбовником? – резко спросил он. Доктор с искренней теплотой посмотрел ему в глаза. – Я хотел бы сказать «да».

***

8:51 Вы: Ночь была чудесной, особенно твой мелодичный храп. Приезжай в студию, когда очнёшься. Миша вымотанно покачал головой и написал ещё одно сообщение. Вы: И прости, что ушёл. Я скучаю, совсем как полный идиот. Палец замер над отправить...