И это моя награда?!

      Полупрозрачный парок, поднимавшийся изо рта, улетал в тёмное в звёздах небо, хладом довлевшее над серостью поздней осени. Совсем уже скоро посыпят первые крупья рублёных небрежных снежинок. Зарождающаяся Луна вела средь тьмы искажённых силуэтов потерянной ночи. Чужие следы на грязи троп уходили и расходились, пока ноги ступающего сейчас шли по их застывшим в морозце очертаниям, ломая и хрустя иной застоявшийся путь, прокладывая тем самым свой собственный и отличный от прочих.       Совсем близко слышны были раскаты вод Нода, мерно цвёкавших о каменные валуны этой стороны побережья. Сухой камыш и рогоз, за метрами осоки, шелестели баюкающую песню в дремоте природы. И только человек всё ещё не спал, ведь род его давно позабыл со временем о том, как пережидать зиму, ютясь у огня; давно человек понял, что в его силах взять тот в руки и продолжить бодрствовать во весь сезон.       Мог бы Ицуки сразу пойти в шпионскую вылазку, да вот совесть не позволяла пройти мимо. Стоило ему выйти за пределы городской префектуры, на спавшую в тот момент улицу, как почти сразу, сойдя на окраину, обнаружил пьяного вдрызг бойца из войск освобождения, сопевшего в дрёме прямо рылом в грязь. Юноше стало жалко этого пропойцу и перевернув оного навзничь, руками потормошил отекающее лицо. А то было совсем молодое, почти что ровесник и уже пьяница… Как-то померзело на сердце у Ицуки от такого зрелища.       — Эй, не спи, ты ведь так замёрзнешь здесь!       — Оууэооогххх… — Верд кое-как проморгался отстающими друг от друга глазами. — Каво?.. У гдей-то менэ занесячило?..       — Ты недалеко от главной площади города. Тут за поворотом префектура.       — … — Естественно, пьянтос в таком состоянии вообще ничего не понял.       — Проклятие, — выругался Ицуки, — давай тебя отведу к твоим товарищам?       — Ты… ты у с Мелромарки?..       — Да, я… — чуть дрогнув, соврал: — я маг из отряда героя лука.       — Эээ… У то-то лико знакомуче… Взаправду, как баба… Спасибочки вашеству герою передай… Ежели б не он, мы б Мехса Пантса и не сдюжили бы…       — Х-хорошо… — Улыбнулся неожиданной похвале. Но после он свёл брови. — Ты лучше мне скажи, куда тебя дотащить надо! — Снова потряс пьянь за плечи. — Замёрзнешь ночью, чёрт тебя побери!       — П-под у берег… к Ноду менэ подмоги подойтить… Братушки со мною ставкой усталвенны Смоляной мост стеречь…       Глубоко вздохнув, он потащил нового знакомого в направлении великого моста. Искать долго не пришлось — свет костра виднелся заревом за многие мили, не говоря уж о сотнях метров близ городка. Герой не сильно печалился из-за той петли, что ему пришлось сделать, памятуя на доставку выпивохи, ведь именно у таких и подобных ему он и смог бы выведать нужные слухи.       Подходя к группе солдатни, травивших байки, сидя у костра, они остановились. Навострив уши, Ицуки старался внимательно и главное тихо вычленять речь вердов, которая и с переводчиком была не столь уж разборчивой. А его попутчик спал прямо на плече добряка, помогавшего ему вернуться обратно, — прямо как конь, — спал стоя и даже тихонечко передвигал ногами, пока сильный юноша тащил его за собой.       Впереди послышалось:       — И у гдей-то Торека заносило? Уж за пивом с три часу послали. — Чесал бровь мужик постарше. Он был получеловеком-козлом, с бородкой, копытами и рогами. Настоящий сатир.       — Нехай и ты ж его посылал?! Он же ж пьяный был, что еле видал! — Возмущался его товарищ помладше. Простой человек. Чуть за тридцать, немного лысеющий, но подтянутый.       — Сам бы пшол!       — Нээ… Мы у как с тобою труп старшого Мехса из утопли достали, так у менэ руки еле держутся…       — У самого трошки не отнялися… Ещё и вода у Ноду — лёд…       — Доброй вам ночи, господа-солдаты, — из тьмы появился юноша в форме, тащивший на плече другого парня, — не сочтите за наглость, но вы обмолвились, что вытащили из реки покойного Пантса Мехса, если ничего не путаю?       — А ты откель вылез! — Перепугался солдат.       — Не пужай, — притормозил взволнованного товарища сатир, — видал форму на нём? Енто ж волшбарь из отряду героя лука.       — Верно, — врал им Ицуки, — шёл по улице после застолья и на вот, наткнулся на вашего приятеля.       — Ооо! Торек! — Тут мужик резко скривился: — Ты посмотри только на эту скотину! Она же вся обоссанная у тебя!       С неудовольствием герой обнаружил, что и в самом деле его новый знакомый… напустил в штаны и даже попал на его собственную штанину. Скорчившись, благодетель чуть ли не отшвырнул от себя парня-солдата, поскольку брезговал и ненавидел всякую грязь.       — Тю… — Всплеснул руками мужик. — Пива не принёс, деньги… проссаючи… Что ж ты за дитятко таков, Торек?       — Трошки пользы от егойного рыла у в наших рядках, — старший солдат вытянул из подсумков снятого седла кусок сушёного мяса, а после начал чекрыжить его жёлтые края ножичком. — Совсем упился, бедолажный.       — Пожалей-пожалей негодяя, — нахмурился на него товарищ, потирая залысину на лбу.       — Кстати, волшбарь, а наколдуй-ка нам у пивку? Смогёшь?       — Извините, — «маг» усмехнулся, до конца не понимая, шутка ли это или сказано всерьёз, — подобная магия не в моей компетенции.       — Эх-мо, комптьтитенции вашишшные… — Вздохнул солдат.       — Парню в жизни не повезло? — Поинтересовался Ицуки, переводя тему и укладывая пьяницу на лежанку у костра. Сам он уселся подле пары солдатиков и, выудив платок, начал в свете и тепле костра оттирать неприятное желтоватое пятно на краю своей штанины.       — Что жидовит и на том будь добр. — Кивнул сатир. — Его батя помёр во времячко революции, а матку поимели и прирезали прямечко на егойных глазьях.       — Кошмар… — Ахнул мальчишка.       — Правно, в самом деляшний кошмар, только Торек сам насильник и пьянь.       — … — Жалость героя как-то резко улетучилась.       — Поентому-то вот, его к Кустосу в сотню и отдали. Спуску злобень не даст такому-то.       — Вы говорили о теле Пантса Мехса. Его в самом деле удалось найти?       — Да, было таке.       — Руки чуть не отвалилися его со дну у Ноду вытащивать… До сей порушки потряхивает от холоду.       — На нём брони, как железа на дому у богачу — весит, как падла!       — И всё этот гхадостный Кустос, лиходей треклятый, нам покою не даить!       — Чёрт он безрогий, Кустос! Тьфу! — Выругался козлорогий.       — Тьфу! — Сплюнул и его друг. Полная солидарность.       — Хмм, а мне показалось, что господин Кустос вполне честный военачальник. — Выпалил Ицуки, чем навлёк на себя злобные и непонимающие взгляды обоих собеседников.       — Енто ж какие в Мелромарку командиры тогдашки, что у наш Кустос тебе здравым показучился?!       — Правно! Соколик, ты енто брось! Кустос — гадх, что ядом не плюётся! В самом деляшний подколодный! Аспид! Во!       — И ведючи был шансик его чикнуть… — Вздохнул старшой, придавшись воспоминаниям. — Он же ж беглый, перебежчик в понимании. Воячил за Григса Мехса, опосля припомнил про сродство свойное с северным вердом и переметнулся у к Петрусу Мехсу.       — Да, было таке… — Покивал младший, подкидывая дров в костёр и поправляя котелок с водой над ним. — Мы его и словили, как к позициям нашим полз.       — Знамо дело, у тут война, а этот жирный кустами-лесами ходить у к нашему лагерю. Поймали мы его, значиться, и говорим: «ты кто таков будешь? Какая нелёгкая принесла?» А он злобень шипит, вырывается! Экмо дело, двое солдат уровнем выше егойную тушу прижали. Отплевался, да потом и говорит: «из вердов я буду, сотником у Григса служил, хочу вот перейтить к Петрусу в войско, его дело правнее и сердцу мойному ближе-родимее».       — Тут-то всё нам у стало яснючи, я ему как вдал в глаз, а он потдых и ногами давай вместе сволочь пинать. — С усмешкой дополнил младший. — Так бы и прибили гхада, так Ход, что сотник зверомордый, не дал…       — Ещё нам черенок алебарды вставил… Мол, не видите рожи кривозубые, что знатный верд и справен и статен, явно не из простых, а вы его ногами. Влетело нам тогда…       — Значит Петрус всё-таки принял Кустоса в своё войско? — С интересом слушал Ицуки, стараясь не перебивать.       — Ещё б он его не принял, — сплюнул сатир, — он же ж с собой полную сумку карт наступления и переписи солдатни Григсовой припёр тогда! Сдал прошлого своего воеводу! С потрохами сдал, паскудник! Предавши раз — предаст и вновь!       — И тогда-то нам житвы не стало…       — Кстати, — неожиданно оборвал герой под прикрытием, — а чего вы, — указал он на старшего, — говорите «жидоба», а вы, — на младшего, — «житва»?       — Экмо дело, — переглянулись солдаты, — он с северных вердов будет, а я с южных. У него «житва», а у менэ «жидоба».       — Господи… — Опустил мальчик голову. — Ещё и внутри этого диалекта есть какая-то разница…       — Ты, вроде бы, соколик, до этого был непридирчив, — буркнул старший, — так вот, видимо на зло нам, но Кустос поставлен был сотником нашим.       — И житва спокойнюча в Нод убёгла…       — Правно… Таков он гхад, ух и таков гхад!       — Как в разведку, так мы, как на постой поста, тоже нас, в первых линиях всегда сражаемси, больше всех гхад имеет нас…       — Даже сегодня труп старика Мехса с Ноду нас вытягивать послал. Ну и этого вона, — кивнул он в сторону пьяного, видевшего третий сон, — так и загнёмси, домов не увидав во вновь… Как поглянучи на поля у мосту… где-то ж и мои бабка с любушкой без менэ рож жнут… сынишок и батьку-то и не узнает… Третью годину без отдыху и возврату домой…       — И что, неужели нет никакой управы на такое начальство? — Возмутился Ицуки. — Почему другие ваши товарищи молчат и терпят произвол?       — Соколик, видать и житвы не житовил, не знамо тебе, как дух вышибают розгой и сапогом в живот. — Чуть оскалился исподлобно на него молодой. — Верд знает чувство рангу… даже если это не ранг, а сранг, как Кустос. Я уж и извёлся весь об том, как бы стикнуть от ентого бису.       — Заладил песню… — Вздохнул старший, слышавший эту историю, видимо раз в сотый, но перебивать не стал.       — Как мы в предместьях Шобра, села в пятнадцати милях отседа встали, так и думаю, пора тикать. Был шанс, ведь лекарей с храму для нас пригнали, дабы орденарцев осмотрели и кто не здоров, так оставили бы в церквушке на попечении высокоблагородных монахинь, да под взором всемогущей Эссенции. Так, как на зло, был я что рогонос, хоть лобешником у камни лупись, только искры с глазьев на место огнива заменой были б. Но верд он на то и верд, что матёр и с выдумкой. А я верд кровешный всамомделяшний! Ну, думаю, надыть мне не пальцы рубить на руках — позориться, а разжиться какой-нибудь болячкой поспецифичнее и противнее.       — Угу, так делали некоторые, — покивал старшой, тряся бородкой, — был недалеко от храму там доходный дом, а у в нём, у в погребках, бордель-проститутошная.       — Вы в самом деле хотели подхватить?.. — Догадался о гадостном Ицуки, не сумев выговорить.       — Правно, — спокойно ответил младший, — триппер, почесун или скрободник, всему б был радючь… Эх-мо… Так ничегошеньки! Все деньжатки на шлюх спустил тогдашенки и как у в Нод!       — Ну ты енто не совсем горячкайся, не у в Нод, а для нас с толком, — засмеялся старшой, тряся козлиной бородкой, — мы тогда к тебе, товарищи по сотне, знамо, как к авгуру-мудрецу, значится, ходили за советами. С кем спать, пфф-х, кто на передок силён, а кто на задок, ха-ха-ха!       — Замовкни! — Шикнул младший. — Опосля этого услышал, что, мол, живёт в селе бабёнка, стра-ааааа-шная, у вся у прыщах, жирна и уродлива. И значится ведомо было, что у каждый денёк ходючит к лекарям в церковь.       — И вы с ней… — Всё сильнее бледнел «маг» из отряда героя. Он ставил себя на место этого мужчины и приходил в ужас.       — Эх-мо… был тогда тяжбины выбор… — Понуро покивал рассказчик. — Я к ней и так и эдак, ни в какую! Цветы дарил, стихи стихотворил! А она, шельма центнеровая, всё ломалась как палка ракиты. И раз уж не сдержался, завалил кабаницу на кровати, у той аж ножки стреснули, навис как ива над водою и говорю: «любушка, я вас люблю, люблю ещё быть может, страстно без остатку у сердце!» А она: «простите, я ж нетроганная, боюся, кабы вас обижу…» Ну, стало быть, настал часок. Снимаю с неё одёжу… БРАТЦЫ!!! Й-оххх!.. — Он закинул голову, закрывая глаза, как в посмертной скорби по убитому. — …превозмог…       — Лучше плавать по волнам, чем биться о скалы, — подколол его еле не ржущий сатир.       — И-и?.. — Чуть ли не дрожал Ицуки, ожидая развязки.       — НИЧЕРТА!!! — Подпрыгнув, подался лицом прямо на героя горемыка. — Ничерта! Здорова как рогарь, во всех смыслах была моя центнеровая любушка!       — Пффф-хххгххх… — Аж сжался, хватаясь за живот, его товарищ-сатир.       — Как лекаря меня осмотрели, раздосадованный, вернулся к ней и спрашиваю: — «Чего ж ты, любушка, к врачеватилям ходила?! Чего ж вся в мазях воняешь вечно?!», так шельма выдала: — «Я ж, мой милочек, от прыщучков лечучись у сколюшки себя помнючи». Ты подумай, а?! Вмазал я ей в рыльник, упала, аж-но дом своюч чуть не сотрясла до основания…       — Хооо-хххх-ооооххх… — Умирал со смеху старший.       — Ну бить-то её зачем было?.. — Скис их новый знакомый. — Понятное дело, обидно, но она же ни в чём не виновата, да и Вы поступили, мягко скажем, совсем не красиво.       — Энто в вашных Марках бабьё на тронах воссидаючит, а у вердов всё, как у нормальных людей. — Заметил сатир, мигом вернувший самообладание. — Верд не верд вовсе, если не умеет бабу луплять. Каждый энто знаючит.       — Правно. — Кивнул младший. — Гость из Мелромарку, чай с нами будешь? Закипел.       — Спасибо вам, господа, но пойду-ка я назад. Меня герой, уже, наверное, ищет. Я же и не собирался так далеко из города уходить, если бы не наткнулся на вашего пьяного товарища. — Ицуки поднялся на ноги и поклонился им. — Бывайте и спокойной вам ночи, а по поводу Кустоса я могу спросить у героя, может быть он… — Его оборвали.       — Не лезь в дела вердов, приблуда, — грозно оскалился младший солдат. — Верд не верд, если от чужака милостыни выпрощает.       — Правно, — согласился старшой, приспуская голову, выпячивая рога вперёд, — ступай, соколик, не держи на нас зла, но и не забивай бошкирку. Жидобь себе дальше, а мы свою жидобу сами перейдём.       На том и разошлись. Вновь углубившись в души сынов Вердайта, предложив тем помощь, в ответ получил он только холод. Как же были дети Нода похожи на своего тёмного морозного отца.             

***

             Отойдя от стражей, Ицуки вздохнул, он хотел услышать о войне, о революции в Вердайте или о Петрусе, как лидере восстания, но уж точно не о похождениях кабеля-уклониста в поисках спасительного триппера…       — *Глубокий вздох* — Поплёлся дальше, не успев, правда, уйти далеко.       Где-то под берегом раздался громкий всплеск воды, как вёслами там били. Гулкое звериное мычание, знакомое до боли. Лязг тяжёлого металла. Влекомый интересом и внутренним чутьём, мальчишка полез средь береговой сухой осоки, коловшей кожу, и, ступая по влажному суглинку остывшего берега, нашёл средь шептавших камышей, на склоне, почти канувшее в Нод прошлое.       Из воды, примерно до лопаток передних лап, торчала туша шерстистой носорожихи павшего Пантса Мехса. Первого клинка её морды не было — случайно снялся с паза специально пропиленного рога, а второй покосился набок. Животное утробно мычало, тужась взобраться на берег и всё-таки оно было так тяжело и избито, что собственная немалая масса утягивала в ледяные воды, жёгшие уставшие мышцы. Громадные расписанные пластины металла брони Лютика не давали ей выбраться на берег — груз войн с отпечатками битв обременял этот реликт ушедшего времени.       — Бввв-ввв-ууу… — Низко замычала зверюга, завидев перед собой мальчишку. Она плохо видела, особенно ночью, но запахи узнавала сразу. Особенно тех, кто повинен в смерти её хозяина.       — Тише!.. — Он выставил руки, показывая, что безоружен и не желает ей зла. — Ты сильно ранена. Я хочу помочь.       Обходить носорожиху пришлось сбоку, памятуя на опасность удара мордой с обломанными рогами. Ноги еле переступали по отвратительному песку, норовившему, то и дело, сползти целым пластом вниз по покатистому склону солончака этого берега.       — Бвууу!.. — И вот Лютик мотнула головой, чуть не вдарив мотавшимся без закрепления клинком на втором к носу роге.       — Успокойся, глупое животное! Я хочу тебе помочь! Помочь, слышишь ты!       Ицуки почти что вжался в тушу Лютика, удерживаясь в растопырку на куске заросшего травой песка и липкой глины, вымешанной предыдущими попытками носорожихи взобраться на берег. Как на зло и без того тощий как клипса месяц скрылся за одной единственной тучей на всё звёздное и чистое небо.       Решение нашлось не сразу, но хорошенько подумав головой, герой вспомнил о наличии в его арсенале особенного лука из лазуревых кристаллов, светившихся в темноте. Но…       — Лишь бы никто меня не увидел… — Прошептал малец, ошарашенно вертя головой. — Была ни была!       — Бвууу!.. — Перепугалась Лютик, когда в руках Ицуки вспыхнул голубоватый светящийся лук. — *Чшррршшш*. — От её вздрожек земля поехала вниз.       — Глупая! Я тебя не трону! — Он сам чуть ли не свалился за ней следом и упал ровно на морду носорожихи, перехватившись за её обломанный первый рог. — Слушай сюда, разумная скотина! — Терпение покидало его стремительно. — Я знаю, что в этом мире вы все — разумные сволочи! Так что повторяю снова: я хочу тебе помочь! Не знаю, может быть ты не понимаешь меня из-за того, что тоже мыслишь на местном древнем наречье, но уж извините, с меня ещё песок не сыпется, чтобы разговаривать как деревенский дед из эпохи Эдо.       Толстые пластины имели совсем небольшие зазоры между собой, да и те находились ровно на сочленении горба спины, который прикрывала брезентовая ткань. Такую тушу, закованную в тонну железа, ему в одиночку никак было не вытянуть. Кратко осмотрев зверя, мальчишка пришёл к выводам о том, что она сильно ударилась об воду, после падения с моста и скорее всего что-то повредила изнутри тела.       Выбора в этой ситуации было у него не то, чтобы много — звать хоть кого-то гордость не позволяла, как и маскировка на нём, да и боязно было за несчастного зверя. С неохотой руки вытащили из печати единственное по-настоящему мощное зелье исцеления — зелье, купленное в Мелромарке и… содержавшее на своём флаконе печать героини щита. Так унизительно — даже здесь она была лучше во всём, и он вынужден полагаться на её силу.       — Не двигай губами и пей! — Ицуки пальцами отвёл толстую губу животного, вливая из флакончика с тонкой шеей прямо в рот, стараясь не пролить ни капли.       Стоил пузырёк целых два золотых, однако мог отличиться способностью чуть ли не воскрешать. Наверняка ни один из героев, кроме героини щита, разумеется, не знал пределы возможного для данного зелья, поэтому каждый из троицы парней, на всякий случай, прикупил минимум по одному такому чудодейственному флакончику, — уж умерли раз, — больше не хотелось. Инициатором был Рен, долгое время выведывавший секреты Нао и нашедший, как он его обозвал: — «Экстренный рес». Дыхание носорожихи через пару секунд стало куда как спокойнее и легче.       — Можешь обижаться на меня, но нам придётся как-то снимать с тебя доспехи, иначе ты свалишься и уже не выплывешь из воды.       Решение пришло в голову не сразу, однако зоркий глаз заприметил нечто блестящее и сияющее в этой тёмной ночи — качавшийся клинок на роге. Следя за реакцией скакуна, рука аккуратно, вначале, коснулась места крепления страшного орудия, длиной почти в метр, а после быстро выдернула его из пазов. Клинок итак еле держался, поэтому нечего было жалеть совсем безрогую носорожиху. Та, впрочем, будто догадалась о чём думал спаситель и лишь устало моргала большим глазом, посматривая за действиями этого громогласного крохи.       К счастью, система лука не расценила данный поступок за атаку инородным оружием и Ицуки сумел подцепить брезент краем лезвия. Ужасающе-твёрдая ткань с большим трудом поддавалась и трещала, сопротивляясь усилиям.       — Вот оно! — Обрадовался мальчик, заметив под приподнятой накидкой узлы, воедино связывавшие пластины брони носорога. Чёрные, толстые, сплетённые жгуты стали и дратвы сложным узором уходили к шейной пластине, опоясывавшей голову зверя. — Отрежем здесь и здесь… хм… а ещё, наверное, здесь…       Этот Гордеев узел был хитрым и даже, когда казалось, что большая его часть разрезана, пластины отказывались открепляться. Ещё и густая шерсть подливала масла в огонь, ведь в ней так легко терялись более тонкие крепления.       — Чёрт!       Латы странно дёрнулись и взъерошенная Лютик поддалась панике, ведь задние её лапы уже поползли вниз по песку. Передними она загребла чуть вперёд, но пласт земли и песка просто провалился под массой древнего зверя, завлекая под себя и спасителя.       Чуть не повалившись на спину, Ицуки начал резать всё подряд. У него не было уверенности в том, что латы крепились только к шейной пластине и не цеплялись где-нибудь в поясе или на ногах. Клинок в руке был тяжёлым, однако бритвенно-острым и эффективным. Всё-таки сам герой видел, как целого всадника и его лошадь разорвало на части ударом данного куска стали.       — Вот оно! — Он отыскал наощупь толстый жгут, шедший ровно по горбу Лютика. — Один надрез и… АЙ!!!       С щелчком толстые листы стали поползли вниз, в самом деле они крепились именно за счёт этой плетёной нити из тонкой проволоки. Было лишь одно подлое «но» — броня стремительно падала и скользила в воду, весила она не мало, имела сотни торчащих узелков, которые так хорошо цепляются ко всему… например, за руку с клинком, что их потревожила.       — Нет-нет-нет!!!       Его потащило в воду, а глубина тут не шуточная. Руку больно стянули стальные жгуты, до крови раздирая кожу на пальцах. Ещё и клинок вывернулся, резанув по перепонке между большим и указательным пальцами. Теперь сам Ицуки мог уйти на дно Нода. Раздался тихий гул и целый пласт песка и земли, на котором они держались обрушился. В последний момент мальчишка собрал остатки сил и выдернул руку из пут, раздирая кожу и рукав маскировочной формы.       Он кое-как взобрался повыше, наблюдая за тёмными волнами, блистающими под вышедшей из-за облака Луной. Лютика нигде не было видно… Хлад реки времени пожрал живое прошлое, обременённое кровью лет войн, что то несло на горбу. Однако…       — Тц… Ну… Наверное, это можно считать успехом… — Чуть с обидой улыбнулся герой и спаситель.       С другой стороны Нода послышался всплеск воды, топот, шелест осоки, а ещё чуть дальше захрустели кустарники и молодые деревья. Как оказалось Лютик избавилась от лат и вынырнула с другой стороны великой реки — с ней точно было всё хорошо. Герой сумел снять этот груз былого, он не испытывал ненависти, даже зная, какой страшной то было.       Истинный герой, что помогает всем, оказавшимся в пасти у невзгод.       — Хах, Мэри прибьёт меня за то, что я сделал с её формой… — Встав на ноги, он посмотрел на клинок в руке и швырнул его в воду. — Ну, Нод, надеюсь ты и вправду можешь «есть» такие вещи. Но на меня даже не засматривайся.       Река не ответила ему, продолжая молча взирать отблесками тысяч мелких волн, сверкающих небесным серебром хладной осенней ночи.             

***

             Сон. Во сне всегда так. Мерцание небес, что проливались вниз на эти тёмные улицы из каменных домов и грязных троп. Тысячи придавались здесь сладким грёзам, позабыв о дне и ярком золотом свете, принёсшем угрозу. А она сама, дыша пьяным тяжёлым вздохом, храпела нагло, словно всегда тут и была.       Перевязав руку и протерев царапины особой мазью от ран, мальчишка отошёл от береговой линии, вернувшись в черту жилых районов Мглы. Ноги, всё ещё нёсшие на себе следы песка и глины, держали путь в сторону особняка самих Мехсов, но вначале им предстояло пройти здесь — по кварталам знати герцогства.       Светло-серый береговой камень и частые окованные в металл крыши отражали Лунный Свет и бледно-голубое сияние установленных в кварталах магических кристаллов-фонарей. Средневековый лоск, в худшем и в лучшем смыслах. Двери с увесистыми ручками в виде лиц или животных морд. Решётки с узорами из цветов на окнах. И гирлянды из флажков, пересекавших улицу. Красота чистых улиц, пышущих сытостью достатка.       Увы, но именно тут и жили самые недовольные властью Григса Мехса. Множество родов знати встали под знамёна Петруса, услышав о его победе над отцом — стражем Смоляного Моста. Некоторые из здешних рыцарей ударили силы обороны в спину, приветствуя своих освободителей, заметно упрощая для оных захват этого городишки. Как часто самые обласканные властью держат для неё в кармане сжатую в кулаке фигу…       В одном из высоких белокаменных домов находилась ставка командования повстанцев. За толстыми стенами расположились сотники и прочие командиры армии. Правда и они сладко спали, опьянённые, как победой, так и десятками литров пива «конфискованного» в местных тавернах.       — *Чшш-чшш* — Металлический скребущий звук привлёк внимание Ицуки. Похоже, что кто-то здесь ещё не спал.       Задний двор, средь каменных особняков, в грязи и тьме, освещённой одинокой свечой, чадившей от дешёвого жира из которого она была слеплена. Здесь пахло прогорклым изжарившимся маслом и мылом, пригодным лишь для стирки портянок. Большего он позволить себе не мог, да и не дали бы. Этим бодрствующим был мальчик-зверолюд, который сегодня утром попал в оказию с испорченным завтраком — поварёшка.       Чешуйчатые желтоватые руки с коготками орудовали металлической губкой-ёршиком, отскребая толстые слои гари и жира на огромном, с его рост, чёрном котле, где варили мясо и супы. Серые перья крачки или чайки замазаны в копоти и пепле. Жёлтый клюв был чуть приоткрыт, словно в тяжёлом дыхании. Совершенно человеческие голубые глаза источали тоску и дикую усталость. Ровесник Ицуки практически рыдал, занимаясь работой в глубокую ночь, пока прочие спали. И ведь он тоже победитель сегодняшней битвы…       — Неужели они заставляют тебя работать даже после застолья?       — А, у кто зде… — Птицелюд обомлел. — Ох… Вы вестомо волжбарь из отряду гхе… героя… Герой… — Мальчик выронил губку из пальцев.       Сам же горе-шпион растерялся. Это первый случай, когда его смогли узнать в маскировке. Выставив руки, он обратился к бедолаге:       — Спокойно! Я тут не затем, чтобы… чтобы… В общем, я просто гуляю.       — Герой г-гуляет… в одёжах спутника… — Говорил за Ицуки мальчишка. — П-простите!.. — Он склонился. — Кто ж я такив, чтобы выведывать у герою!..       — Прекрати, — он подошёл ближе, и уселся на придвинутую к котлу лавочку, на которой сидел его собеседник. — Говори не боясь. Я тут затем, чтобы узнать ваш народ как следует и особенности солдат Петруса Мехса.       — Та что туто и гутарить… — Выпрямился птицелюд. — Ведомо, — кивнул он к кастрюле, — посуду драю. Наш главный повар пьяный, поэтому вся дрязга теперячки на мни. Вот и драю, что глазья бы глядели.       Наблюдая за действиями зверолюда, Ицуки подмечал дёрганные движения в работе рук мальчика. В столь юном возрасте на этих пальцах было слишком много мозолей и заживших шрамов от ожогов. Как и взгляд — совсем не юный и такой разительно отличный от того, каким сам иномирец взирал на бытие. Именно в глазах, а вернее под ними, он и заприметил главное.       — У тебя большой синяк.       — А?.. Н-ну… Да… Давеча, у-у… ударился… Нога у жиру скользнула…       — Врёшь, — твёрдое слово вдарило молотом ночь тишины, — вижу, что врёшь.       — …       — Это был сотник Кустос? — Не получив ответа, но заметив, как зрачки убежали в сторону, герой убедился в собственной правоте. — Прости… это была моя вина.       — Ч-что Вы?!       — Это я высказался об утреннем тухлом мясе в супе Мехсу, от чего от того влетело Кустосу, а от него уже тебе.       — …       — Если бы знал, что так случиться, то не влез бы… Только хуже сделал.       — Герой, вам правно гутарить не об чем. — С какой-то тоской в голосе ответил, наконец, поварёшка. — Хоть бы так, а то ли эдак, всё равно б я крайнёшенек там был. Уж завелось у нас вот таковот… Кто слаб, на того и у все оплеухи ссыпаются. Кто силён, за тем и правда. У всегда так было. Иль у вас, герой, не такушки?       — … — Теперь был его черёд молчать.       — Кустос… вредный сотник. Гнилой, что мясо за которое мне он и вдарил по желвакам… Да и не влюбит он таких-то вот, как я…       — Таких как ты? Поваров?       — Хах, поваров все в войске любят. Нет… Зверолюдов…       — Т-то есть? Он даже дружит с тем полукотом!       — Сам в удивлении. Он же ж ранёшеньки на той сторонке воячил. Токмо там, у Григса Мехса, воячут ведомо за то и чтобы зверолюдов в цепи заковать. Правно дело Петруса-воеводы, ведомо зверолюд такой же верд, что и человек — сын Нода, оба дитяти его.       — Я впервые узнаю о том, что ваши противники выступают за рабство зверолюдей и полулюдей…       — Эвоно как… А разве ж в Мелромарку не рабы? Я житову всего с четырнадцать разливов Нода прожил, трошки не знамкою чуток чего.       Простые и искренние слова мальчишки как-то особенно неопрятно растеклись внутри дурной головы, что так усердно пыталась разобраться что здесь и к чему. И вновь в уме тот же самый вопрос и упрёк к самому себе — «Не лишний ли я в истории всех этих людей?.. Ведь в Мелромарке отнюдь не спокойно, не стоило бы разобраться вначале там, а не лезть сюда?»       — Г-герой, В-вы чего енто?.. — Опешил поварёнок, когда увидел, как руки Ицуки взяли губку и стопку грязных тарелок.       — …помогу немного тебе с посудой и пойду… Переживать не стоит, я люблю наводить чистоту. Тем более, когда занимаешься таким трудом, мысли приходят в порядок. Мама приучила…       — Эвоно ка… — Он притих на полуслове. — Моя меня и забыть забыла.       — Ты в плохих отношениях с семьёй?       — Правно… Батька мой в воины ушёл с года три тому назад, как революция взвертелать, там и полёг. Домучко осталось семеро нас братьев и сестёр. Вот я и убёг… чтобы не объедать матку.       — И тебя приняли в армию? В двенадцать или одиннадцать лет?.. — Ошеломлённо уставился иномирец на собеседника.       — Чего ж должны не взяти? Верд он тот, кто мужиком рождён и оружье могёт держати.       — А повара, получается, взяли за умение и любовь к готовке?       — Нээ, каков там. Ранёшеньки и яичницу сготовить не сдюжил бы. Распределили. Тогда у наших только Акса сготовить могла чего-либо, нынешки поваров поболи стало. Она менэ и обучала… хорошая баба — как матка добрая.       Ицуки удивился, ведь мальчик-птица был первым, кто мог спокойно говорить о той несчастной женщине. Он решил получше узнать об этой особе:       — Да, утром довелось поесть еды жены Петруса Мехса. Отменно готовит.       — Жены? — Удивился собеседник. — Ежно ж она ему жена? Токмо ж сошлись. Братья-солдатушки постарше гутарили мол она кузины сюзерена дочка, так ищё и за Григсом должна быть в жёнах. И то ли в плену она у наших, то ли сама сбежала с Петрусом — ентого не разберёшь. Гутарить только об ентом при воеводе не надыть — убьёт… Он не любит, когда об ней интересуются… Да и всяк верд скажет вам, герой, что баба в войске — жидьба на мыломойске.       — *Глубокий вздох*. — Досада на народ, где с юных ногтей приучают к дискриминации по полу человека.       Время потекло как-то само собою и не замечал того получаса, что провёл в беседе с этим мальцом. Впрочем, зол не остался, как-никак узнал за один разговор во время мытья посуды больше, чем от своих товарищей по отряду или от высшего командования данных войск.       Смерив взглядом сложенные стопкой чистые тарелки, так и хотелось гордо упереть руки в бока. Чистота и порядок в любом пробуждают его внутреннего довольного сноба.       Пришло время идти дальше:       — На вот, возьми. Вначале смажь синяки и ссадины, а потом выпей, разбавив водой. — Герой протянул мальчику пузырёк среднего зелья лечения. — Отказ не принимается.       — Б-благодарствую… в-вашество… Истрачиваете такую ценность на… менэ…       — Не принимается отказ, тебе же говорят. — С напором отрезал он. — Бывай, поварёнок и начинающий воин Вердайта. Но вначале, — парень протянул руку и представился: — Ицуки.       — Тибольд, герой. — Робкий ответ и чешуйчатая ладошка в мыле сжала руку.       — Удачи тебе, Тибольд, и спасибо.       — За что ли?       — За пищу для размышлений.       — Эк-мо как… — Он не понял и воспринял это за глупую шутку. — Правно, повар не накормил, только словечком угостил. Хи-хи.             

***

             Покинув нового друга, герой под прикрытием решил продолжить свою нелёгкую, но до дурости тупую миссию. В его голове появились новые выводы по происходящему здесь и его собственной роли в данных событиях:       «Революция расколола Вердайт на два противоборствующих лагеря. С одной стороны, есть поддерживающие уже покойного короля, место которого занял Григс Мехс. Они удерживают вердов методами тирании, обкладывая непосильными налогами, продвигают расизм и доминацию людей над зверолюдами и полулюдьми. Им противостоят силы повстанцев, на чью сторону встали несколько гильдий, знатный род торговцев и тройка частей армии королевства, среди которых есть даже перебежчики из командования. Петрус выступает за сохранение старых порядков, но он против расизма, кажется более терпим к женщинам и даже приютил или захватил родственницу прошлого короля… И на его стороне я — святой герой, что дополнительно подчёркивает правильность мотивов Петруса. Сложно…»       От чего-то так чужеродно смотрелся здешний затишный покой, вставший скалой в уме, зрящем лишь парадигмой лихолетья и огненных дней. Вислые ветви, шелестящих сухим листом ив, кланялись шедшим по мощёной дороге, целовавшей бережок нежного прудика, в котором плескались заморские рыбки, привозимые в Вердайт целыми поколениями воинов, желавших порадовать жён и ребятишек, всегда ждавших отцов дома. Сказочная красота веками выстраиваемого здесь уюта баюкала и ластила очи.       Такова была жизнь, купленная реками крови и загубленных жизней. Таков был эскапичный покой, в который прятался древний воин, дабы забыться о тысячах смертей, лежавших оковами на его разуме. Чтобы жить как в мечтах, позабудь о реальности и горах трупов на пути к ней. Как и сами трупы этих жнецов, что ложились на отдельном кладбище здесь, за красивым прудом и рощею ив, любуясь ночами на Свет Луны, играющий в волнах, и на светлячков, жужжащих в траве.       Громада каменных стен особняка Мехсов приземисто вжималась здесь в землю, цепляясь как древо корнями, и не желая ни на пядь покидать этих мест и своей любимой Родины. Перестроенное из древнего форта родовое гнездо, поражало какой-то странной общностью и союзом размаха и стройного изящества в тонкости задумки.       Сухой, но всё же красивый узор плюща, цеплявшегося по изразцам кованных решёток, для закрепления этого самого плюща. Металлическая крыша из небольших пластин, уложенных под черепицу. Квадрат из четырёх башенок и центрального трёхэтажного здания с узким чердачком-наблюдательной вышкой. Сотни окон-изразцов блистали, отражая звёздное небо. И всё в теле из отёсанных блоками камней с пузатыми выступами.       Но пустота… Ни души среди этих волшебных просторов. Только свет крошки-месяца в погасших окнах жилого особняка.       Бродячий ободранный кот, чьи салатовые глаза во тьме робко цеплялись за каждый силуэт, аккуратно и тихо ступал вдоль стен, вздрагивая от любого шороха. Он знал — прогонят лишь только завидят, хуже если поймают и поймут, какой именно тот породы — ряженый под другого.       Расстроившись за зря потраченному на горе-шпионаж времени, мальчишка собрался было возвращаться восвояси, — веки давили тяжёлым грузом двух дней безо сна, — как вдруг заприметилось окошко на первом этаже одной из башенок; загорелся во взоре желтоватый свет. Двинувшись в его сторону, уши начали улавливать бормотание низкого мужского баса, чей гомон иногда обрывался на взрыдлый голос и хриплое шипение обречённого траура чернейшей меланхоличной тоски.       Петрус Мехс был там, за толстым окном, под слоем плюща на решётке. Вглядываясь в щели между листвой, становилась видной небольшая комнатушка, служившая чей-то спальней. Сейчас кровати здесь не было, как и ковров под нею, лишь тяжёлые книжные шкафы из толстого тёмного дерева и бельевые антресоли с резьбой, уставленные роскошными серебряными часами с фигурками зверей и монстров, по бокам от которых радовали интересностью шкатулки и антикварная посуда с вазами под цветы. Даже следы от койки и более тёмная, не выгоревшая стена, сокрытая ранее балдахином, пошло шутили о том, насколько резко постановили здесь гроб. Пантс Мехс был там, за толстым окном, под слоем плюща на решётке — лежал хладным трупом с посеревшей кожей.       Черты древнего воина исказило посмертием: его орлиный нос как-то заострился и крючковато теперь кренился к приоткрытым синим губам, что не договорили нечто сокровенное и важное этому миру; вислая старческая кожа земляным цветом покатисто потянулась к краям угловатого мужского черепа с впалыми ныне щеками. С него сняли доспех и обмыли, нарядив после в белоснежные домашние вещи. Морщинистые крупные руки старика, лёжа поверх ввалившегося большого живота, сжимали навершие церемониального серебряного изогнутого клинка — по традиции вердов страж моста становился собой, получая от сюзерена символ жизни в новом статусе и по окончанию оной, он уходил в иной мир вместе с ним. Удивительно тонкие ноги без обуви вывернулись ступнями с жёлтыми наслоившимися ногтями, царапавшими крышку гроба, напрягая вздутые даже после смерти вены. Так неприятно-обыкновенно смотрелся мертвец — просто почивший в течении Нода старик, а не рыцарь-монстр, могущий разбить всадника вместе с лошадью одним ударом своей левой руки.       За деревянные края гроба цеплялись сжатые пальцы тоже отнюдь не молодого мужчины, но тому было плевать, как выглядел он со стороны, — он был сыном, что горевал и голосил по ушедшему отцу. Неизмеримо горе с которым Петрус Мехс стискивал зубы и выл, сожалея на собственную глупость, из-за которой пал его предок.       — …отец мой… не сумел твой первенец быть новым достойным нашего родового щита… — Бормотал плакальщик, лбом трясь о руку отечи. — …собрал, как бандит, шайку отребья и бьюсь теперь с братом и Родиной на деньги вражья… чёрт пойми за чем, и чёрт пойми за что… всё ж давно пропало и осыпалось прахом между моими пальцами… не видать Вердайту свободы… Я тяну его под сапог Фобрея, а брат к каблукам Мелромарка… позорные наши имена сгинут в водах Нода… — Он стиснул зубы и по-звериному зашипел, рыча: — Всё сгубил!.. Всё возложил на алтарь своего голодного сердца!.. — Мокрые и помутневшие безумные глаза обречённо молили об ответе, что никогда не раздастся. — Ради Эвелины!.. Всё только ради неё, моей музы, дорогой груди отдушины… моей бледной любушки, вырванной куском из сердца… как и ты теперь…       Слыша и видя насколько жалок был сейчас Мехс, Ицуки посмурнел, устыдившись глупости собственной затеи банально подслушать разговоры в особняке семьи воеводы. Он чуть дёргался при каждой тройке слов, выдавливаемой из груди скорбящего мужчины. Однако, он аж подпрыгнул, когда стена дома содрогнулась от резко распахнувшейся и ударившейся в неё входной двери в комнату.       — Когда ж ты уймёшься, стонущее ничтожество! — Раздался скрипучий, как стекло, женский голос древнейшей старухи. — Всё воешь, как пёс на небо ночное! Ты кто? БАБА?! Или воитель?!       — Сгинь, холера костлявая!.. — Зарычал, блестя безумными глазьями, Петрус, поднимаясь на ноги. — Без тебя, окаянная вонь, здесь тошно!       Тяжёлый стук дерева по дереву с долгими интервалами предвещал её приход. Такая же древняя, как и Пантс, но пока что ещё живая. Иссохшая в старости низкорослая старушка с бледной больной кожей со вздутыми сине-зелёными венами. Однако хитрые, злобные и до чёрта умные карие глаза, смотревшие из-под прядей порядевших мышиных с сединами волос, ничуть не остыли и были отчётливо ясны. Её тонкие губы маленького рта перекосило в презрении, от чего нижняя губа чуть оттянулась вниз, заставляя кожу с старческими волосками на подбородке морщиться.       Рукава синего халата дёрнулись, дабы старушка могла прокинуть вперёд свой деревянный с серебром ходунок. Скребя пол резными тапками, она перекинула еле живые ноги, перешагивая низенький порог комнаты.       — Сам катись отсюда шаром, дутый невежда! — Без затей ответила ему бойкая бабка. — Это мой дом! А ты заливаешь слезами и слюнями тело моего покойного мужа! В доме Мехсов Пантса и Григса! В доме законного правителя Вердайта и моего сына! Ты, мой пасынок, треклятый перерожденец!       — Пусть ты и мать моего брата, но не моя, ведьма-искусительница. — Зарычал на неё сквозь зубы Мехс. Он подошёл и навис над старушкой. — Великая честь. Приставили тебя в наше имение моей наставницей, и ты не растерялась. Сразу к отцу в койку впрыгнула. Как в уходящую лодку, дабы шанс не упустить и на тебе, мать законного властителя Вердайта Григса Мехса.       — Порычи-порычи, щенок, побрызгай на пол слюнями, поссышь потом поменьше! — Но ей он был совершенно не страшен. — Мы с Пантсом по любви сошлись и статусом были равны друг дружке. А НУ ОТОШЁЛ НА ШАГ НАЗАД! — Она вмочила ему по коленям своим ходунком.       — … — Воитель повиновался, дёрнувшись и отступив от входа.       Старуха закрыла за собой дверь и проковыляла к телу покойного мужа, нависнув над его грудью и лицом. Взгляд её глаз мигом смягчился. Сухая трясущаяся тонкая ладошка в родинках коснулась больших рук Пантса, гладя грубую, но такую родную кожу на них.       — Что ж ты наделал, Петри… — Эти слова она произнесла с такой материнской тоской, что Петрус вздрогнул, совсем как в детстве, когда его так и называли. — Отец тебя так ждал, ой ли, ждал тебя-то он как… Каждый денёк всё вспоминал тебя маленького, смеялся, а после грустил по множеству раз заходя и закрывая потом твою комнату в доме… Говорил мне: «Петрус у нас горячий, но сердце у него доброе и ранимое. Встретимся с ним на Смоляном Мосту, мы ему с Лютиком надаём по рёбрам и образумится уже дома». — Она подняла голову и посмотрела пасынку прямо в глаза: — А ты взял и убил его. Отца родного… что так тебя ждал, Петри…       Никто не может ранить сердце так сильно, как родной и знакомый с самого детства человек. Даже подслушивающему за стеной Ицуки поплохело — подступивший к горлу ком мешал держать ровное дыхание. Что и говорить о Петрусе просто уничтоженном на месте словами мачехи.       — На мир обрушились волны. Сюзерен Вердайта мёртв. Палая принцесса погибла. А два брата, что должны были стать наследниками трона, подняли революцию, а после ввергли страну в гражданскую войну. — Старушка отвернулась от него, снова удостоив взглядом покойного мужа. — Пантс даже к твоему приходу рыбы наловил… Думал, что вы с ним пожарите её на углях во дворе, как в детстве… Стоит теперь ведро полное… тухнет…       — Я сделал это ради Вердайта. — Холодные и лишённые эмоций безумные слова.       — Ради своей Палой шлюхи ты это наворотил! — Она злобно уставилась на него. — Прокрутила вас Эвелина как круглых идиотов! Поверили в её сказки о переменах! Предали всё, за что стояли, чему отец вас в детстве учил! Ради этой шлюхи, голодной до маленьких мальчиков! Она специально всё так подстроила! Чтобы изничтожить Вердайт!       — НЕ НАЗЫВАЙ ЕЁ ТАК. — С напором рычал Петрус своим ровным ужасающим басом.       — А то что? — На старческих губах заиграла язвительная улыбка. — Как мне называть ту, что совращала десятилетнего и пятилетнего, когда самой ей было за двадцать? Да сейчас бы она была чуть младше меня самой! Такая ж мумия! Полоумная Палая шлюха, возомнившая себя всезнающим пророком и авгуром перемен!       — Если бы Эвелина во время революции не исчезла, то Вердайт сейчас бы обгонял сам Фобрей по развитию. — Он начал грозно надвигаться на мачеху. — НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ ПРО НЕЁ.       — Да что ты, нытик Петри, — бесстрашная бабка стукнула ходунком и пошла к нему на встречу. — Думаешь боюсь я тебя? Да твой отец знаешь, как лупил меня по пьяни? Мать-то твою он вообще в белой горячке убил. Что? Сможешь, думаешь, напугать меня?! Плаксивый соплежуй!       Он навис над ней, а она пилила его ядовитым взглядом и надменной улыбкой. За окном один горе-шпион замер, ожидая развязки.       — … — Петрус молчал.       — И ты смеешь считать себя вердом?! *ШАРАХ* — Бабка со всего размаху вдарила серебряной перекладиной своего ходунка прямо в морду пасынка, от чего тот схватился рукой за нос и губы, повалившись назад. — Даже бабу ударить не можешь! ТЬФУ!!! — Она плюнула ему в открытые и удивлённые глаза густой слюной с кусками засохших на губах белых её же струпьев. — Всё вердское из тебя вынула палая шлюха. От всего ради неё отрёкся. Родного отца сгубил… Петри… — Она отвернулась и быстро поковыляла из комнаты. — НИЧТОЖЕСТВО! *БАБАХ* — И вышла в коридор, громогласно захлопнув за собой дверь.       Оглушительный раскат тишины. Ни звука не было больше в доме, только шелест сухого плюща за окном. Морщинистые большие руки стареющего мужчины сложились на лице, скрывая град слёз. Он заорал… Навзрыд… Как маленький ребёнок, но был-то взрослым и его бас уродовал этот чистый крик…       Отринув от окна, Ицуки скорее пошёл прочь отсюда. Его самого будто окатило ведром ледяной воды. Жаль ему стало этого человека с напрочь выжженной душой…             

***

             Пока ноги перебирали по мощёной дорожке вдоль пруда, трепещущий разум сделал нужные выводы: — «Останусь. Помогу им». Страшно хотелось спать — усталость почувствовала, как спокойный ум уступает ей власть и та, трёхдневным грузом, орлом взмостилась на ссутуленные плечи.       — Кто здеся?!       Он аж подпрыгнул, будучи застанным врасплох. Заозиравшись по сторонам, глаза упёрлись в отблески ночного масляного фонаря в глазах гулявшей под сенью гнутых и сухих ветвей ив.       — Волшбарька из отряду героя? — Подошла она ближе, являя себя. — Нээ… у сам герой.       То была Акса в плаще, который прикрывал под собою тёмно-зелёный бархатный и толстый халат. Не то жена, не то пленница Петруса Мехса вышла на вечернюю прогулку, ведь была не в силах заснуть в особняке, где крики и плачь гудели в опустевших мёртвых коридорах, из которых изгнали даже прошлых слуг герцога Мглы. Вряд ли женщина ожидала застать во время своей прогулки героя, так ещё и переодетого.       — Д-доброй вам ночи… я…       — Шпионажем промышляешь?       — …       — Не трясучись, эк-мо б я не знамучи.       — Ч-что?       — С первого дню у нас ты бродишь, слушая людив. — Женщина мягко улыбнулась, но смерив взглядом мальчика, заявила: — По что ж ты так у грязен?!       — П-просто… на грязи поскользнулся…       — Рукав вона в глине, а штанина в чём? Эссенция! Герой, ступаючи за мной, трошки одёжку твою подновим.       Совесть не позволила ему спорить с этой несчастной женщиной. Вилось в Аксе нечто властное, но при том и очень мягкое, словно материнское. Пришлось ему идти за ней следом, ведь форму Мэри действительно угробил вечерней вылазкой полной разведки и даже спасения представителей утопающей ледниковой фауны.       На удивление Ицуки привела его Акса не в главное здание особняка, а в небольшое одноэтажное, спрятанное за дюжиной высаженных в древности дубов. Жилище обслуги и прачек. Даже удивительно, что она предпочла на ночлег его, а не особняк, впрочем… наверное, нет.       Молча следуя за ней по тёмным узким коридорам, мальчик волновался. Поймали, как вора, наругали за грязную и драную форму, словно ребёнка шкодливого, а теперь заманили в домишку, где свет не горит. Истории из прошлой жизни всплывали в памяти недобрым предзнаменованием.       — Раздевайся.       — А-а?..       — Раздевайся, герой.       — Н-но… — Он ссутулился, отступая на шаг.       — Эссенция…       Вопреки надуманным мыслям, Акса со вздохом прошла в центр небольшой и полностью чёрной комнаты, оставляя его стоять в коридоре. Фонарь из рук опустился на что-то деревянное, а после послышался похожий скрип металлической дужки другого светильника. Пара ударов карманного кресала и россыпь искр зажгла большую и пузатую масляную лампу, которая на крюке подвисла под низким потолком, освещая комнатушку.       Прачечная. Несколько ванн, стиральные доски, запах мыла и блеск металлических тазиков.       — Здеся ширма есть, а покеле, — она юрко скользнула к нему за спину и из другой комнаты вынесла комплект точно такой же солдатской формы, — вот, девайте. Енто я на вашу подругу предложила Петрусу солдатиков форму надыть. Сама так ходючила трошки восстание вскипело.       — Вы ведь из знати, но почему тогда говорите как?..       — Как простая вердка? — Ответила она с грустью и на чистейшем мелромаркском. — Потому что я люблю свой язык и разделяю тягу Петруса к тому, что наши элиты должны говорить на родном языке.       Мальчик благодарно поклонился, принимая обновку, затем ненадолго закрылся за дверью, спрятавшись за ширмой.       — Спасибо за одежду, хах, Мэри бы не оценила, если бы получила её в таком виде. — Переоделся быстро и после вышел в коридор, поправляя ворот уцелевшей рубахи, но тем он привлёк внимание особым символом-нашивкой.       — Что это у вас? — Она обратила внимание на тыльную сторону рубахи мальчика. — Интересный символ. Это что-то из Мелромарка?       — А? Вы про эти песочные часы в круге, похожем на пентаграмму? Нет, мне её выдали вместе с формой. Думал, что в Вердайте это что-то вроде оберега.       — Хмм… — Почесав подбородок, женщина оставила попытки понять, что это. — Наверняка Гвобот хотел вам угодить и выдал самую дорогую рубаху из фобрейского кроя.       — Госпожа Акса, я лезу не в своё дело и понимаю это, но… Меня беспокоит ситуация, в которой оказались воины Освобождения. Будто господин Петрус ведёт войска, идеи которых он не разделяет.       — … — В миг она расстроенно свесила нос. — Так и есть… Наше «войско», если это благородное слово применимо к этому сброду, как снежный ком катится по Вердайту, становясь больше и больше.       — Тогда за что вы воюете? Ради чего всё это?       — Месть. Злоба. Желание исполнить мечту покойной любимой, оправдавшись в глазах таких же теперь мёртвых родителей.       — Эвелина — Палая принцесса Вердайта, кем она была?       — Двухметровой дылдой с кожей и волосами абсолютно белого цвета. Сирота, которую сюзерен подобрал, увидев в той воплощение феи из легенд королевства.       — Феи? — Ицуки напряг память и вспомнил кое-что из талмуда истории, подаренного Бартом. — Ааа, легенда о том, как первому владыке вердов явились фея и дракон леса, подарившие особый меч, сверкающий светом бликов на водной глади.       — Да-да, Вы хорошо знакомы с нашей культурой. — Чуть похвалила его женщина. — Пошли на кухню? Это всего лишь жилище обслуги, да и ситуация, в которой мы встретились…       — Госпожа Акса, у вас… не будет из-за меня проблем?       — Я ничего и никому не расскажу, даю своё слово. Да и Петрус никогда не поднимет на меня руку. Заметил, как верды боятся распространятся обо мне? По моей просьбе Петрус запретил им это… Он слишком добр… Он слишком добр к той, кто убила любовь всей его жизни… — Внезапное откровение. Было в этом юнце что-то такое, что помогало вымолвить самые тяжкие слова, унимая их груз на сердце.       — В-вы?!       — Опосредовано… — Не дожидаясь мальчика, она медленно пошагала в сторону крохотной кухоньки. — Когда революцию подавили объединённые войска старой власти, они штурмовали королевский дворец. Меня заставили назвать место, где пряталась Эвелина…       — Тогда Вы не виноваты, — вступился Ицуки, — любой бы на вашем месте…       — Нет. — Наотрез перебила Акса. Усадив гостя за столик, она разожгла небольшую печку-буржуйку, поставив кипятиться воду. — Тогда было много вариантов, как я могла обмануть захватчиков, я же намеренно сказала им, где Палая принцесса, потому что ненавидела ту, кто украла сердце Петруса… Я любила его и продолжаю любить. Достойнее верда нет в королевстве и мне так больно смотреть за тем, как сгорает в муках его истерзанная душа… Он не заслужил столько горя…       — Но чего вообще хотели достичь Петрус и Григс, когда устраивали революцию? Я уже знаю о талантах принцессы Эвелины и её видении Вердайта, как промышленного гиганта, не уступающего Фобрею, однако, как она сумела убедить в этом настолько?..       — Узколобых и укоренелых традиционалистов? — Еле усмехнулась женщина. — В этом была вся Эвелина… такая выделяющаяся во всём, что казалась инородной самому нашему миру. Впрочем, не будет и ложным сказать о её… сомнительной морали.       — То есть?       — Герой, как бы Вы отнеслись к тому, что я сейчас начну с вами флиртовать? Буду делать сальные намёки. Каждый день с утра пораньше начну наведываться к вам в покои.       — … — Он покраснел.       — А она делала всё это. Делала с ними, десятилетним Петрусом и четырёхлетним Григсом… Когда ей самой было двадцать два года.       — И король молчал?!       — Ей дозволялось всё, вернее, мало нашлось бы таких, кто смог переспорить Эвелину. Ужасная женщина, словно она родилась под саваном власти.       — Так значит, оба брата поддержали идеи принцессы? Но зачем?       — Потому что в Вердайте женщина никогда не будет править. — Акса поставила на стол два блюдца и по чашке чая, достав откуда-то из кармана коробочку монпансье. — Её должны были выдать за принца из Мелромарка.       — Принца?! — Всё новые и новые откровения.       — Да, у королевы и короля Мелромарк был сын. Был… Подробностей о его судьбе я не знаю.       — Многое мне становится теперь куда как понятнее и всё же… сколько лет это уже длится? Уж извините, если звучит обидно…       — Ничего, герой, — она опустила взгляд на морщинистые руки и прядь седых волос повисла у щеки. — Множество. Слишком долго… Вердайт больше двух десятков лет вёл одну войну за другой, предоставляя лучшие войска для найма другими королевствами и везде Петрус был на передовой.       — Обделённый даром к родовой магии туманов, в отличии от младшего брата, его сделали генералом. — Покивал мальчишка, пробуя чай на вкус. Очень мягкий, но терпкий. — Хотел жениться на любимой, но ту пообещали малолетнему принцу другого королевства, а когда восстал, то всё рухнуло. Брат предал, перейдя к противнику, любимая умерла… Господи… Как этот человек ещё может сражаться?..       — Любовь, герой… всё из-за любви. — Она утёрла слезинку. — Петри так трепетен, когда любит. Он очень красиво поёт и добр ко всем без исключения. В нём это от его родной матери Рейи… пусть душа её вечно блаженствует в эфире Эссенции. Почтенная Рейя всегда была болезненной, но однажды, когда она в отсутствии господина Пантса присматривала за сыном, тот зимой провалился под лёд Нода и…       — Спасла его, заболела ещё сильнее и уже не смогла встать на ноги. Можете не продолжать… теперь я могу понять Петруса, как человека. Ещё и мачеха — это его собственная наставница.       — Не воспринимайте Фойол настолько критично. Она была спасением для рода Мехсов. Добрая женщина, пусть и становится ужасно сварливой, когда выходит из себя… Она всем сердцем любит Петруса как родного сына, поэтому теперь… я не представляю, как ей горестно…       — Акса, скажите, я, как герой, могу освободить вас и перенести в Мелромарк, где… — Его оборвали.       — Не нужно, я не в плену, — женщина спокойно помотала головой, — Петрус спас меня… ту, кого ненавидит больше всех прочих на свете. По одной моей просьбе вытащил на собственном горбу… Я никогда не перестану любить его, человека с таким добрым сердцем. Судьба обошлась с ним несправедливо сурово. Он заслуживает куда как лучшего. Как Вы считаете, герой? — Она от чего-то опустила правую руку к животу, приложив ладонь к пупку.       — Последний вопрос.       — Да, как пожелаете.       — Эвелина ведь исчезла? Но вы утверждаете, что солдаты по вашей наводке убили её.       — Тело так и не было найдено, но коридоры по которым она убегала от преследователей были залиты кровью, да и после она бросилась в Нод. У замка река раздваивается на два русла, что служат рвом и там ужасающие острые каменные пороги. Никто бы не выжил. И буду честна, какой сумасбродной выпендрёжницей была Эвелина, выживи она, и мы уже неоднократно о ней услышали бы. А так… Палая принцесса наверняка мертва.       — Что ж, спасибо вам огромное, госпожа Акса, — Ицуки поднялся изо стола и поклонился, — теперь я готов поддерживать Петруса Мехса и те идеи, что он приводит в жизнь. Простите за доставленные неудобства и желаю вам крепкого сна.       — Благодарю и Вы выспитесь как следует. Пусть мы сегодня и справились с самой сложной целью на пути, но дальше ещё множество преград не меньшей угрозы.       Так и разошлись. Акса помогла юноше покинуть территорию особняка, а сама ещё долго стояла у ворот имения, глядя вслед герою и завидуя той лёгкости, с которой он согласился им помогать. Её глаза застелили блики слёз, а раненое собою же сердце заставило руку стиснуться на груди, сжимая мантию. Та обнажила огромный шрам от ключицы и до груди — след от меча, которым она когда-то давно не сумела свести счёты с жизнью после убийства ненавистной конкурентки и той, из-за которой любовь всей жизни теперь смотрит на неё безумным волчьим взглядом.             

***

             Груз знаний и ответственности тяжко повис на плечах, обхватывая цепко шею, утягивая за собою вниз. Узнал столь много, и рассчитывать на то не мог. «Останусь. Помогу им» — закрепилось в мыслях. Шаг лёгкий, как улыбка на устах, принесли юнца назад к постели, где, расплывшись в бренной неге, он уснул, позабывши обо всём. За зря…       Глух и слеп он стал, вернувшись со своей разведки, когда бы надо навостриться. Где был в тот час Маруд? Расположившийся в соседней комнатушке. Где были Барт и Мэри, у ютившиеся в большой парной комнате напротив? Что за тени иногда проносились позади в углах зрения?       Внимая словечкам вердов, выискивая средь оных ответы для себя, в голове как-то странно затесались мысли о своих же спутниках, которые так часто недосказывались и темнили в, казалось бы, простых вещах. Но мысль та улетучилась лишь только развеялись опасения на счёт лидера бунтовщиков.       В потоке дум, бурном, как сужение Нода, он сумел обойти стремнины и водовороты, не уйдя на дно, — наивный, — под водой, где Нод до опасного мельчает, сокрылись острых камней пороги, об которые любое судно разлетится разобьётся на щепу. Бойся не только лишь громад, нависающих дамокловым мечом, бойся и того, на чём возлежит твоя же шея, пока тот меч не опустился на неё. А слушая других, не поддавайся на их воззрения — иногда и сам рассказчик может самозабвенно врать самому себе и вам. Увы, юнец, как хромая лошадь поддался на морковку и похвалу по гриве, потянув скрипучий воз вперёд…       Смыв с себя пот и грязь, обтёршись полотенцем, он нырнул в постель, укутавшись одеялом с пледом. Дремота накатила быстро, с излишком. Он даже не услышал, как в комнатушку пробралась Мэри, и забрав свою одёжку, ускользнула через окно наружу…             

***

             Крючковатые пальцы юноши-клерика кропотливо перебирали белоснежные листы договоров, написанных мелким канцелярским подчерком, иногда останавливаясь для проверки подписей и постановки собственных. В тишине богато-отделанной золотистым лакированным деревом комнаты, над большим столом, чью поверхность укрывала зелёная бархатная скатерть со следами от донец кружек, в роскоши дома крупного главы целой ассоциации торговцев герцогства, проходило всего на всего полуночное чаепитие.       Чуть сгорбившись, разглядывал бумаги клерик из отряда героя Барталамеус, бывший докой в подобных делах — и статус с образованием обязывали, и его цель в землях Вердайта принуждала к подобному. Облокотившись спиной о кресло, и откинувшись назад, покачиваясь туда-сюда, что заставляло несчастные ножки стула скрипеть, вальяжно восседал Март Гвобот. Сигара — новомодная «сласть» богачей, утвердившаяся в таком статусе в Фобрее, отравляла из его рта всё пространство комнаты. Напротив важного гостя, скрежетал зубами подобострастный услужливый мужичок и глава торговой ассоциации, бывший самым богатым человеком Мглы и всего её герцогства. Приняв невероятно важных гостей, он надеялся извлечь наибольшую выгоду.       Смена власти не страшила торговцев, в конце концов патриотизм торгаша в той же степени рьян, сколь он ему выгоден.       Супясь и дёргая носом, юноша из отряда героя с отвращением терпел вонь сигары. Если простой табак, который постоянно курила его любимая Мэри, он худо-бедно ещё мог вытерпеть, то вот эту пакость переваривать совсем уж отказывались его лёгкие. Дворянские дети рано вовлечены в богему и им прекрасно знакомо, какого это — терпеть дрянь, что наделяла статусом.       Как-то однажды, лет пять тому назад, в Фобрее, а следом и в других странах, пошла мода среди знатных дам на особый способ омоложения кожи лица и головы. Ооо… Барталамеус надолго запомнил те дни… Драконий помёт. Они буквально наносили его полоски в области носа и щёк, утверждая, что, впитываясь, чудодейственное средство отлично увлажняет и смягчает кожу. Дуры. И всё началось из-за одной фрейлины в Фобрее, убедившей подруг, а там уж по цепочке. Многие дамы не хотели зловонить, однако пришлось — статус обязывал, и если все мажутся калом, то и им положено. К счастью, мода очень скоро прошла, всё решила статистика — кавалеры пусть и нахваливали уход дам за собой, но как-то не спешили следовать за модамами в будуар, от чего количество династийных браков в тот год резко упало.       Так и эта сигара — не более чем кич, очередной помпезный выверт в желании крикнуть: — «Я лучше, чем ты!»       За Гвоботом, впрочем, Барталамеус замечал не только лишь это. Тот мог отличиться внушительной эрудицией, умением слушать, в коей мере и говорить, но помимо всего прочего, Март выделялся чрезмерной целеустремлённостью, коия и выделяла его на фоне всех войск Освобождения. Он как несущая спица в колесе, где каждая имела несгибаемый стержень: Петрус Мехс — перемены и планы Палой принцессы; сотники, такие как Кустос и Ход — сохранение чуть не уничтоженного уклада и традиций; чемпионы Мехса, они же «Гончие» — надежда на спасение страны от бедности и разгрома; а уж обычный солдат, — сотни поддерживающих спиц, — мечты, начиная о богатстве и заканчивая доминацией Вердайта в регионе; таких не счесть. Все эти спицы расходились по разным углам, никогда не пересекаясь, но у всех них был единый центр, общее начало, место крепления — все они есть Армия Освобождения. Они все, как спицы в колесе, выходят из этого общего места крепления и держат шину колеса, способную преодолеть кучу препятствий на пути.       — Повыфаю, — пальцы-сардельки Гвобота положили на стол десяток серебряных монет, когда как правая его рука вынула несколько новых карт из колоды.       — Хах, удваиваю! — Улыбнулся торговец-хозяин.       Покер был и в этом мире, что не удивительно, ведь герои любой эпохи почти всегда знали его правила. Так игра и попала в массы. И, как и в обычном покере, тут всё решало умение выдерживать мину.       — Флэш! — Смеясь, выкинул карты на стол хозяин дома. Его глаза поскользили к серебру.       — Хм, — легко хмыкнул Март. Он перекусил сигару на другую губу и выдохнул клуб дыма, устеливший его руки. Когда зловонная серость развеялась, он утвердительно заявил: — Роялф флэш. — И потянулся рукой за серебром.       — Э!.. — Выпучил глаза ошарашенный соперник.       Парочка картёжников оставила безо внимания протяжный вздох клерика, наблюдавшего за ними со стороны. Тот прекрасно видел, как руки каждого лазили в карманы и рукава за дополнительными картами. На то они и торговцы.       — Визфу, госповин Барталамеус, вфы законфили? — Улыбнулся толстяк. Из-за фаллического предмета во рту его речь стала совсем еле разборчива. — Надфеюсь усвфовия сделфки удовлетвовяют вафшим офжиданиям?       — Ночь, как саван Эссенции, мне свидетель, ибо человеку должно протягивать руку другому, ведь святые герои учили нас единству и взаимопомощи.       — Ммм… — Как-то сник глава торговцев, слыша проповедь, что не осталось незамеченным.       — Мусье, вфы долфзно быть не слиском вевфующий? — Появившаяся смешинка на лице Гвобота так и вовсе отозвалась дрожью у мужчины. — Енто вфы звфя, увазфаемый. Всфе взнают, фто, если твы вфевишь, то и дела ладятсфя.       — Верно, господин Март. Эссенция поощряет тех, в ком сильна вера в её незыблемые своды. Впрочем, дело здесь скорее в том, так полагаю, что Вердайт не всецело разделяет убеждения церкви Фобрея.       — Фобрея? — Удивление. — Разве вы не клерик из Мелромарку? — Говорил он чисто, но акцент оставался уловимым.       — Видфите ли вфы, двуг мой, — Гвобот подошёл к мужичёнке и, нависнув над ним, приобнял за плечо, — Фобвфей всегдфа был центвом поквовения Мивовой Эссенции. И мусье Барталамеус оттого и испфоведует исконную вефву, такую, как в Фобвфее.       — Мелромаркская церковь трёх сгинула, когда воплотила собственные догматы в жизнь. Щит стал их дьяволом… Она уничтожила веру Мелромарка, от того теперь так важно, чтобы исконная и изначальная церковь Святых Героев выстояла. Лишь только Фобрей всё ещё чтит и верен заветам Мировой Эссенции. Но мы отвлеклись. Господин Гвобот, документы удовлетворяют нашим условиям и я, Барталамеус Корбет, как представитель дворянского дома Корбетов, готов исполнить свою роль посла доброй воли.       Передав половину стопки бумаг Гвоботу, Барт направился в сторону выхода из дома с таким видом, как если бы сам жил здесь. До того нагло они себя здесь вели, однако торговец, который когда-то давным-давно брал взаймы у Гвобота, сносил и это, ведь перед глазами так и маячила возможность встать в ряды победителей. Наверняка уже по всему Вердайту прокатилась волна слухов — Пантс Мехс, сильнейший воин королевства, был побеждён; Смоляной Мост, один из двух связующих мест страны, под контролем повстанцев.       Прокручивая эти мысли, он, торговец, млел, ведь скоро, совсем скоро его торговая ассоциация начнёт снабжать Освобождение всем, начиная от оружия, и заканчивая гвоздями и стройматериалами для укреплений. Блеск золото так и манил, пусть приходится переступать через собственную честь, становясь союзником тех, кого явственно направляет и кормит ненавистный вердам Фобрей.       На улице, в голубоватом свете магических кристаллов-ламп, их поджидала группа хорошо одетых солдат, под командованием лысого здоровяка, дымившего трубкой. Сотник Кустос обменялся поклонами и рукопожатиями с высокопоставленными господами:       — Ночьки доброй, надысь усё улажено?       — Вефно, мусье Кустос, — улыбнулся сальными губами Гвобот. — Госповин Бавфтавамемуфмф… — он замялся, сбитый с толку, — Бафвтвамамефвмф…       — Можно просто: «Барт». — Смекнул клерик в чём было дело.       — Госповин Бафт остався удовлетвовён нашими усвовиями и готов окавать всфю вофвмовную помофь.       — Энто трошки внезапнучи, что героев монах и у за спиной у господину воротит дел.       — Господин Ицуки пока не способен оценить всей тяжести положения, в котором он оказался, однако по истечению бега золотых песков Часов Эпохи Драконов он останется благодарен собственным спутникам. За сим за мной, многоуважаемые. Под взором Мировой Эссенции да будут проведены души ваши и я, как ваш пастырь, несу благословлённое оружие защитникам истиной веры.       Группа из дюжины человек выдвинулась к стойлам войсковых скакунов. Если Кустос и глава торговцев, вместе с солдатнёй сотника, не понимали о чём в своей проповеди говорил им Барт, то Гвобот уже успел догадаться. Этот нелепый толстяк кого-угодно усыплял внешним видом и странной манерой речи, однако от него самого ничто не ускользало. Только такой человек мог бы в будущем возглавить род Гвоботов Вердайтский — боковой ветви великих торговцев-аристократов Гроботов Фобрейских.       Добрались быстро, почти между собой не разговаривая, лишь торговец и Март обсуждали задел на будущие отношения ассоциации и армии Освобождения. Правда краем глаза толстяк следил за поведением Кустоса, его людей, за тем сколь уверен сейчас Барталамеус и нет ли хвоста. Лишь только далёкая во тьме фигура крадущейся к мосту Мэри — волшебница отряда ненадолго удивила его, ведь до этого он прекрасно видел самого героя лука в той же самой маскировочной форме. Впрочем, ему давно известно насколько блудной была данная особа.       По приказу Кустоса солдаты выкатили ту самую скрипучую повозку, на которой прибыл в Вердайт отряд Ицуки. На звёздную данная рухлядь точно не тянула.       — Подсветите мне чуть-чуть. — Попросил Барт.       Руки вытащили из уголка короба повозки ящик инструментов, которыми, матерясь на чём свет стоит, Маруд ремонтировал транспорт по пути из Мелромарка. Стамеска в руках юноши-клерика вонзилась в доски дна, отгибая те со скрипом. Солдаты, как и высокопоставленные господа командования, толкали друг друга, желая первыми воочию узреть дивный подарок церкви.       — Бава?       — Палки в свёртках?       — И что это за чушпань?       В лучах масляной лампы им явился тайный схрон в двойном дне повозки. Слой плотной соломы, укрывал дюжину скрученных в брезент вытянутых предметов. Барталамеус лишь усмехнулся:       — Господа верды, церковь Фобрея жалует вам благословленный «меч правосудия».       — Ружа!.. — Обомлел Кустос, узнавая оружие. — Присносущая Эссенция, целых дюжины ружей!       — Двузья, как видитьфе мисье Бафт севьзьёзен в намевхеньях, так не уступим вже и мвы! — Гвобот с победоносной улыбкой взял одно из ружей в руки, то блистало в Лунном Свете. — Истовия Вевдайтва заповнит вас!       — Правно, — согласился сотник Кустос, — теперя нету смыслу нам терпеть, ребяты, самодурства братьев Петруса и Григса Мехсов! Теперя мы, ребяты, сами своей судьбой распаряжати будем! Не нужон нам воевода, чей взор до сих пор устилает, мысля от Палой шлюхи.       — Правно!       — Верно!       — Да не горлопаньте вжэ, полудурки!.. — Шикнул на них глава торговой ассоциации Мглы.       — Верно, под саваном Эссенции должно быть нам всем тишайшими, ибо терпеливый и готовый ждать лишь сможет обуздать невзгод засады. Так учил нас древний герой лука и так его новое воплощение приказывает вам. — Заладил молитву Барталамеус. Нечто хищное и до селе неведомо-властное появилось в его кротком взгляде. — И помните, дети Нода, кто помогает вам в борьбе. — От его пронзительных глаз окружающие содрогнулись, сказанные же затем слова и вовсе печатью заклеймили сами души: — Помните помощь Церкви великого Фобрея.              

***

             Кипучая кровь бурлила, выплёскиваясь, уродуя воздух смрадом ржави — так пахли вызревшие гроздья гнева, лопавшиеся обидой и ненавистью. Все мы ищем лёгких ответов и как хорошо, что есть те, укажи на которых пальцем, воскликнув: — «Это они виноваты во всём!», можно избавить себя от тяжёлого бремени дум и нудных суждений об истинных причинностях бед. Зная о том, где надавить на больные места, что и у самого ровно такие же, ты забываешь, как ненавистный тебе превращается из родного брата в злейшего врага и причину всех твоих мук. Нет хуже гражданской войны, нет врага страшнее, чем предатель. Вчерашние дети подымали оружие на отцов, а после друг против друга — так братья зверели в бешенной ярости, не понимая, что все они жертвы единой судьбы и одних и тех же на всех тягостей.       Когда багрянец заиграл на восточном горизонте новым рассветом, с двух сторон по Мгле был нанесён чудовищный в своих темпах удар. Город взяли в клещи: со стороны Великого Тракта подошла конница лоялистов текущей власти, тогда как из-за Смоляного Моста, пересекая прошлую ставку сопротивления, атаковали всадники на филориалах.       В полнейшем смятении, продирая заплывшие в пьяни глаза, вскакивали горе-освободители, подхватывая оружия и, стыдясь, натягивали норовившие свалиться портки да рубахи. Позорнейшим образом выглядели многие из них: кто-то, забывшись, спал в грязной подворотне, от чего смотрелся как свин, некоторые до того заплыли от сини, что как распухшие сине-зелёные трупы ковыляли в рядах себе подобных. Бандитская шайка, без выправки и чести не более.       Пробуждение Ицуки было под стать — свалился с кровати от резкого грохота и удара в стену. Там, за окном, он, не понимая происходящего, уловил чудовищный жар и крики людей. Несколько боевых магов в силах нападающих обрушили на ставки сопротивления огненный град. Соображал мальчишка быстро, мигом одевшись в доспех, призвал наиболее сильный лук в руки и направился на помощь, ища по дороге сопартийцев, но тех, как на зло, нигде не было видно. Пришлось в одиночку идти на подмогу. Коридор, лестница, первый этаж, дверь на улицу…       Ад.       Глаза сощурились от красных всполохов гигантских столпов пламени, пожиравших дома. Оглушительный треск и хруст, в котором еле улавливались истошные вопли пока живых трупов. Отшатнувшись назад, не до конца осознав, что он только что узрел, Ицуки передумал выходить на площадь, выбравшись из префектуры через боковой вход. Там же его встретила яростная битва в узком проулке.       Солдаты Мехса по-львиному оборонялись, заслоняя бежавших гражданских, чьи дома зацепило огненными шарами от всадников и пеших раненных солдат-лоялистов. Последние были теми, кто сокрылся в своём родном городе, ожидая подкрепления и времени расплаты. Как много из них покидали дома, оставляя за спинами родню, вопившую остановится…       Яростный клин влетел в стену шипов, выбивая из той искры, что кровью людской текли ручиями средь грязи и меси отвратных поздних осенних дорог, припорошённых хрупким серым снегом. Вопреки ужасам никто не хотел уступать, втаптывая противника в эту самую грязь или ложась туда следом за ним.       Практически неразличимы промеж собою были враждующие: те же физиономии, то же оружие в руках, такие же доспехи и ярость… это звериное бешенство в обиде на брата, тоже было единым для них всех. Родные братья.       Точный залп стрел шокировал лоялистов, завидевших в стане ненавистного врага самого святого героя чей сверкающий золотой с серебром лук разил прямо в цель, сбрасывая всадников наземь. К сожалению, святой после был не готов видеть, как рьяно союзные верды закалывают упавших… Это война и здесь человек забирает или отдаёт человеческую же жизнь. Можно сколько угодно убегать за ширмы возвышенных идей и оправданий убийства, прятаться под массивным весом оправданий крови на руках, только как не беги, тут ты изничтожал другого человека точно такого же, как и ты сам. Убийство всегда остаётся убийством, какой бы мотив за ним не стоял.       — Господин Ицуки!       — М-Маруд?..       Мальчика вырвали из прострации мощные руки соратника, что легли на дрожащие плечи, возвращая их хозяина в явь, где пламя пожара подступало всё ближе и ближе. В глазах рябило от всполохов, но взгляд всё никак не отрывался от вида растерзанных трупов на земле. Более пары минут назад проулок был отбит, и солдаты увели мирных жителей, однако герой как вкопанный застыл, глядя на мёртвых.       — Проклятие!.. — Прокряхтел Маруд, догадавшись в чём было дело. — Простите, иного мне не остаётся! Держитесь крепче! Петрус Мехс уже идёт, а с ним и подкрепление! На нас напали воины Гнедого Рога — это всадники второго генерала Вердайта, Енгуса из Ормса! Я знаю этого жестокого человека, поэтому нам никак нельзя сейчас медлить!       Мужчина подхватил его, и закинув на плечо, побежал следом за отрядом солдат видневшимся вдали.       Сейчас Ицуки Кавасуми чувствовал себя как никогда жалко. Мечты опять просыпались песком сквозь пальцы. Вот же оно, — предел его грёз, — место и время свершений и перемен! Подвиги вершатся! История оживает! Слава зовёт! Пролей только кровь…       Непосильно в каждой доли капля крови, капля крови… капля крови…       Потерянный ребёнок вдруг осознал себя юношей-воином и мало того, святым героем пред которым постановили долг спасителя и судьи человеческих. Проснувшись в кошмаре, полном огня, смерти и предсмертной агонии криков, наконец-то стала понятна та жизнь, о которой когда-то невежда мечтал.       Тёмная реальность взирала пустыми глазами с пламенем заместо зрачков, улыбалась отвратительным осглабом, чьи клыки обтекали кровью невинных и обманутых, а её смехом стал гул пожарища и криков, гибнущих в нём.       — ПЕРВАЯ СОТНЯ! ЗАНЯТЬ ПОЗИЦИЮ СПЕРЕДИ! ВТОРАЯ СОТНЯ, ЗА СПИНЫ К ПЕРВОЙ! ТРЕТЬЯ СОТНЯ, ЗАКРЫВАЙ ПРОХОДЫ ИЗ ГОРОДА! ЧЕТВЁРТАЯ СОТНЯ, СТРЕЛЯЙ! ПЯТАЯ И ШЕСТАЯ СОТНИ, ОТВОДИТЕ ГРАЖДАНСКИХ И РАНЕННЫХ! ПРОТИВНИКА НЕ ЩАДИТЬ! КОННИЦА НА ПОДХОДЕ! ПО КОМАНДЕ — РАССТУПИТЬСЯ И ДАТЬ ВСАДНИКАМ ХОД!       И в этом аду был свой дирижёр, чей силуэт чёрным пятном застилал зарево пламени. Ворвавшись в самую гущу бойни, Петрус Мехс верхом на коне одним взмахом гигантского меча убил сразу двух нападавших. Он был в одной рубахе и штанах, даже ботинки не поспел нацепить, ринувшись на подмогу своим ребятам. Суровое лицо и гулкий бас стальными цепями сковали движения подвольного войска, направляя не людей, но боевые единицы — расставляя шахматные фигуры.       — ГЕРОЙ! ВО ИМЯ ЭССЕНЦИИ, ПОМОГИ! БЕЙ ИХ! РАЗИ ИЗ ЛУКА ПОГОНЬ И ВРАГА ВЕРДАЙТА!       И он был маленькой послушной пешкой пред этим колосом. На пару с Марудом они помогали воинам освобождения вытиснять противника за пределы поселения. Находясь будто не здесь, словно в забытом сне, Ицуки натягивал тетиву и разил врагов стрелами, убеждая себя, что всё это лишь сон, игра, иллюзия, морок, да хоть что угодно, но не реальность в которой он прямо сейчас убивает людей.       Через десяток минут к ним присоединился Барталамеус, до сего момента помогавший раненным. Он нараспев зачитывал святое писание, ободряя солдат и внушая благоговейный трепет в противников, идущих против святого героя, за чьей спиной громогласно звучали заветы самой Мировой Эссенции. Верды поголовно безграмотны и от того истово верующи, и клерик использовал данную их слабость, конечно же во благо. Чего греха таить, и сам герой уверовал в то, что творил. Не на долго…       Это случилось уже на самом краю Мглы, где конница противника, отступая, столкнулась с заградом на великом мосту и валилась с кривой и зыбистой кручи песчаного берега в бурные стремнины Нода. Один совсем молодой, ровесник Ицуки, всадник, не зная, что делать, боясь упасть в реку, рванул вперёд в надежде вырваться и спастись, размахивая своей алебардой. К тому времени и сам Ицуки обзавёлся скакуном, однако ж резкий таран в лоб, чуть не свалил горе-всадника наземь.       — Он скачет в лагерь раненных и гражданских! — Спохватился Барталамеус. Как и Маруд он был обделён лошадью.       — Господин Ицуки, скорее! Остановите его! — Заорал Маруд. — Здесь мы справимся! Быстрее!       — Да! Сейчас! — Глупец опять не понимал, что его спроваживают подальше, дабы тот не мешался у них и не видел затем, как будут забивать под берегом остатки противников.       Двое мальчишек поскакали какими-то бедными закоулками, где то и дело каждый норовил врезаться в стену или зацепить боком ветхие ограды из дряхлого тёса. Стрелять, сидя на лошади, приходилось с трудом и каждый новый выстрел был сродни чуду, но это лучше, чем молиться сидя в седле, как бы не поймать спиной стрелу.       Наконец, покрепче сжав ногами круп лошади и припав копчиком к краю седла, Ицуки натянул тетиву, плечи лука издали звон камертона, а зеленоватая магическая стрела клацнула промеж рёбер с хрустом, за которым последовал сдавленный крик.       — Агха!..       — *Лошадиный визг*.       Несчастный мальчонка рухнул со своего скакуна, прямо в момент резкого поворота между домами. Пролетев с метр, он ударился боком в деревянный забор, сминая тот и укладывая плашмя, колясь о гвозди с занозами. Попытка вскочить на ноги не кончилась ничем, только ещё большими криками в боли, ведь ноги-то оказались изодраны в мясо.       — П-пощади… П-п-пощади… Смивжуйся надо мною…       Взведённая стрела дрожала. Выставленная против неё окровавленная рука сухого и совсем юного парня-замухрышки колотилась от страха ничуть не меньше. Ему сломало рёбра ударом, весок рассекло, а обезображенные ноги придавило кусками забора. Но он пытался пятиться, бьясь телом о ловушку в гвоздях, как заяц, угодивший в капкан, уродуя конечности и тряпьё лохмотьев.       — П-пожалуйста!..       Как можно решиться убить человека? Что должен вызывать вид такого же, как и ты сам? Почему одному из них необходимо было здесь расстаться с жизнью?       Из-за того, что он обороняется, а перед ним враг? Нет. Он первым напал на Мглу, захватив город, а второй был освободителем. Из-за жестокости всадника? Но тот на глазах только и делал, что размахивал неумело алебардой, да убегал. Из жалости к заведомо мёртвому?.. По приказу… друзей?..       И мир помрачнел, стоило пальцам ослабить хватку на тетиве. Герой купил себе славу и почёт, сразив ужасного пособника тирании — этого забитого жизнью оборванца, коий в свои семнадцать был вынужден уйти в армию, дабы не умереть с голоду. Каков герой, таковы и подвиги…       Никогда отныне Ицуки не забудет лица того, кто умолял о пощаде, но был убит в угоду долгу и статусу. Больше не было никаких оправданий, даже если он убил парня лишь только из страха дальнейшей своей же судьбы…       Осознание не заставило себя долго ждать, накатив позывом рвоты и слёз. Мальчишка завыл, ненавидя себя… Он был не в силах изменить что-либо…       Вернувшись к мосту, застал ещё более отвратную сцену… С убитых противников его союзники снимали броню и оружие, укрощая лошадей, дабы затем присвоить и оседлать. Проехав ещё немного, увидел Ицуки толпу:       — Конец ему…       — Нод вот-вот заберёт.       — Уоогрргххх!..       Протиснувшись сквозь мужиков, герой узрел страшную сцену: двое лекарей возвышались над тем самым молодым солдатом Тореком, которого пьяного вусмерть вчера ночью тащил Ицуки из города к берегу, к его старшим товарищам-охранникам. Он не выдержал и крикнул на горе-докторов, игнорировавших мольбы несчастного:       — Помогите ему! Чего ж вы стоите и ничего не делаете?!       — А кель ему поможечи сможем? — Искренне удивился первый.       — Покойничек мальчик… Нод бы поскореючи его присобрал бы…       — Но как?.. — Его перебили.       — Ты гляды получшечи, герой… погляды…       Врачи расступились. Лёд встал острыми шершавыми струпьями в сердце у Ицуки… Салатовые глаза сузились до бешено-испуганных крошек-точек, когда те увидели, что сталось с новым и недолгим знакомым. От парня осталась если только половина: ног не было по самый пояс, даже культей, оторванный снизу живот разматывался по песку метрами кишок, серевших от прилипающей на них пыли. Загребал, проталкивая остаток тела вперёд, правой в крови рукой, левой поддерживал корпус, но не более, ведь кисть левой оторвана и обрубок венчали два куска костей.       — Братцы!.. — Истошно надрывно в агонии заверещал Торек, поднимая невидящие глаза на отзвуки голосов вокруг. — Придайте смерти, братцы!.. Придайте смерти!.. От чего ж стоите?!.. От чего ж не пощадите!.. Братцы!.. Придайте смерти, братцы!..       — Не повезло пацану…       — Его старших огненным дождём поубивало у сразучи, а ентому вот… ножья поотрубало, да швырнуло у овраг и то вонучи у жидобит до сих пор…       Мир закружился перед глазами калейдоскопом страстей и тягучего ужаса. Находясь в этом насущном кошмаре, Ицуки был готов молить высшие силы о собственной смерти, не в силах выдержать столько смертей за один несчастный день…       Ноги понесли героя прочь, а позади раздался облегчённый, но ужасный хриплый стон. Алебарда одного из товарищей опустилась на лоб несчастного Торека, обрывая краткую, глупую и, не знавшую ничего кроме горя и лишений, жизнь…       Хотелось снова вырвать, да только рвать было после первого раза совсем нечем… Припав к земле у первого дома, уткнувшись лбом в холодную стену, Ицуки изрыгнул из себя лишь струйку слюней и крови… Надорвал зоб в попытках… А потом заверещал совсем как ребёнок, не понимая, что дальше уготовано ему ещё похуже…       Лёд под ногами глупого мальчишки-героя затрещал и совсем скоро хлад Нода обожжёт и поглотит новую жертву.       Так окончилась вторая битва за Мглу.             

Осуждение судей

             Пламя пожара продолжало гореть, но теперь не жаркими голодными языками, а человеческой ненавистью; ослепительным в своей жестокости заревом на главной площади Мглы. Когда огонь был побеждён, армия Петруса Мехса зачистила последние остатки противников, выуживая, на этот раз, и тех, кто пытался спрятаться по домам у горожан, сочувствовавшим им. Теперь никто не смог уйти — вытаскивали даже из погребов и подвалов, проверяя всех и вся, руша жизни, судьбы, узы целых семей.       Их выставили вряд — этих смельчаков, оспоривших власть Освобождения над Мглой и её Смоляным Мостом. Избитых, в крови и грязи, злобных, глазами ненавидевших братьев перед собою. Оскаленные мины, кровь на руках, побитые тела. На многих броня и форма превратились в лохмотья. Только вот стоя даже на коленях, в грязи земли, помешанной с кровью и пеплом, лишь малая их доля остудила свой пыл. Они ненавидели, как если бы ненависть была всем, чем полнилась их несчастная жизнь.       По другую сторону победители нашли нужные себе ответы — вот они, причины всех их бед, сидят тут рядочками и смотрят на них как злобные побитые псы. Разве это не доказательства всех их мучений? Может ли кто-то оспорить то, что люди Петруса Мехса добродетельны в своей сути, побеждая таких?       Как можно жалеть тех, кто в подлости напал на рассвете, убивая всякого на своём пути, сжигая дома простых людей, калеча и без того раненых в госпитале? Разве… разве воины Петруса Мехса не занимались ровно таким же?       Взирая на мир тех, кому он не принадлежал, его святейшество герой лука победоносно сдерживал пустые рвотные порывы, стоя в бледности и с испариной пота на лице. Печать оружия мельтешила на его дрожащих ладонях, ведь в глазах так и стояла сцена убийства несчастного загнанного мальчишки-противника, убитого им из страха быть осуждённым своими же соратниками и смерть искалеченного Торека, изуродованного огненным дождём. И вот теперь… Теперь он взирал на целую серию казней противников Освобождения.       Поставленный лично Петрусом Мехсом для заверения приговоров в роли судьи, несчастный дурак лишь кивал головой, молча одобряя следующую партию висельников, восходивших на плац с гордо поднятыми головами и выпяченной вперёд широкой грудью. У него не было сил что-то оспаривать. Обо всём позабыл, опустев душой и умом. Хотел лишь промотать это время, дабы забиться где-нибудь в уголке и уснуть.       — Нод улыбается, глядя на меня, предатели, а вам он улыбается? — Высокомерно сказал напоследок один из сотников противника, перед тем как повиснув в петле долго и мучительно умирать от медленного удушья в дратве, резавшей кожу.       — Фобрейские псы! — Выкрик из ряда товарищей повешенного.       — Поделом! — Раздалось со стороны людей Петруса.       — Смерть защитникам ложного сюзерена!       Более получаса продолжалось «судейство». Обвинения незамысловатые: пособничество угнетателям Вердайта, убийство гражданских, отречение от исконных традиций и наконец — братоубийство.       Столь лицемерно смотрелось всё это…       Гадостные мысли вернулись новой волной сомнений на голову Ицуки, опять жалевшем о собственном решении остаться с войсками Мехса. От раздававшихся же за спиной похвал от Маруда и Барталамеуса ему становилось лишь хуже… Ты убил человека, осознавая ошибку, но вместо осуждения и столь желанного тут наказания, отведшего бы душу и думы, тебя хвалят… Хвалят за зверство… Втаптывая всё то сокровенное, что ты ценишь и трепетно бдишь от рождения…       — Енгус из Ормса, — раздался глас Петруса Мехса, подзывавшего следующего на плац.       Из ряда судимых поднялся великан. Более чем двухметровый громила с широченными плечами и брюхом бегемота. Квадратная морда лица неотрывно прожигала взглядом Петруса и взгляд был на удивление умным, не подходившим этому верзиле с внешностью горного бандита. Шаркая по брусчатке перебитой ногой в сабатоне, раздетым по пояс и в ранах, и ссадинах по всему телу, он со связанными руками проковырял до плахи, на которой возвышались судьи.       — Енгус из Ормса, предводитель всадников Гнедого Рога, второй генерал сюзерена Вердайта, — громко и почти нараспев оглашал Петрус, всматриваясь с такой же злобой в глаза подсудимого, — мой бывший верный товарищ и брат по клинку. Ты обвиняешься в организации подлого нападения на Мглу, подконтрольную нашим войскам Освобождения Вердайта. В своём коварстве ты и твои люди убивали горожан и раненых! Поджигали дома, чтобы затем убивать бегущих по узким улицам! Ты позор детей Нода, ибо посмел поднять руку на своих братьев и отцов!       — Замовкни Фобрейская шелудивая псина! — Ответил ему генерал. Его голос звучал как раскат грома и резкими нотами рвал уши. — Предатели! ВСЕ ВЫ ПРЕДАТЕЛИ! ВСЕ ВЫ ПРЕДАЛИ И ПРОДАЛИ СВОИ БЕССМЕРТНЫЕ ДУШИ ТРЕКЛЯТОМУ ФОБРЕЮ!!!       — *Гомон и возгласы толпы* — В верзилу полетели камни и комья грязи.       — Я сам повелечи воинов, вопреки приказаниям твойного брата! — Продолжил Енгус, не обращая внимания ни на кого, кроме Петруса. — Повёл и не жалеюча ни об у чомуча! Нод заберёт сегодня душонки нашные, но и вас у конече тоже приберёт! Не долго у вам сталося на свете!       — Освобождение не падёт! — Возразил ему лидер повстанцев. — Мы есть суть воли вердов и их тяги к свободе и справедливой жизни! Нас нельзя победить!       — Революцию устроили за тем, чтоб вжэ превозмочь невзгоды! — Начал генерал, зачем-то ёрзая перевязанными за спиной руками. — У за тем, чтоб вердов Нод жидобил славною жидьбой, не зная горечи лишений! Смогёшь ты, пёс Фобрея, одолеть волну? Нищету? Или быть может даже голодьбу?       — По твойному пузенью так и не скажешь, что вердов сынки голодают! — Раздалась острота из рядов.       — *Громогласный смех толпы*.       — Смейтесь, черти! Потешайтесь! Только в том ваш и конец! — Он кинул чем-то себе под ноги.       Стоящие на плацу судьи немного дёрнулись, однако ничего не произошло. С изумлёнными лицами, солдатня толкала друг дружку в желании увидеть, что же там такое сотворил мятежный генерал. И они узрели. У ног верзилы проклюнулся крошечный росток с двумя зелёными листиками, но после начал крепнуть, наливаясь массой, обращаясь кустиком, потом саженцем и наконец целым плодовым древом! Спелые красные яблоки вызрели посреди площади всего за миг!       — Узрите ж, изверги, дар созидания нашного сюзерена! — Победоносно объявил Енгус. — Кончина голодьбе и нищенству! Кончина вашему отребью! Уж весь север и восток, окормляет дар нашего предводителя! Верд наконец заживёт как полагается и не станется ему проливать кровь за золото, наёмствуя на прочих иностранных!       Среди солдат Освобождения прошёл ропот и заслышалось сомнение. В самом деле, Вердайт извечно терпел голод и жил от жатвы до жатвы, перебиваясь закупками провианта у других стран, выменивая нужное золотом или войсками, нанимаемыми для битв. Эта суровая земля, плато в горах, лишь на юге родила хоть что-то достойное, однако ж, что за напасть… именно там ударили волны бедствий, вгоняя истерзанных вердов в новую жестокую братоубийственную бойню… И вот перед ними предстало решение всех их бед! Теперь нет смысла брату идти на брата, ведь!..       — ВЗДЁРНУТЬ ЕГО НА ЭТОЙ САМОЙ ЯБЛОНЕ. — Бешено прорычал Петрус Мехс, ссутулившись, словно обезумевший зверь. Его белки глаз отсвечивали на тусклом солнце, а болезненные черты лица заострились. — Сытое брюхо не заменит вердам чести и памяти уроков отцов. Слушайте, сынки Нода, его наставления и не верьте тем, кто обещает лёгкой судьбы.       Трое рослых солдат подошли к судимому генералу и подвели того под волшебную яблоню. Страха не было в его глазах, лишь довольство тем, как проняло противника зрелище.       — Знамучи что подействует. Знамучи, — говорил он, пока палачи обрубали лишние сучья, готовя петлю. — У всем генералам подарили по такому, но свойное я приберёг для тебя, Петри, — от детского прозвища Мехс треснул судорожной оторопью, яснея сознанием, — помнишь как в детве мы у ваших гостях лазили в Пантса сад? Яблоки ели. Вот же ж тогда наивные мечтати, кабы весь Вердайт накормить. Чтобы не надыть более драться. Чтобы батьки домой воротились, и не плакали матушки наши.       — Для меня нет пути назад, Енг…       — Правно, — здоровяк забрался на поставленный перед ним табурет, позволяя петле возлечь на широкую бычью шею, — давно нет тебе тропки назад, Петри. Как с принцесской увязался, так у погряз. Жаль токмо не я тебя вешаю, а ты меня. Жалко… друг мой лучший…       Палач с усилием выбил у него из-под ног табурет и Енгус хрипло вскрикнул от боли. Верёвка не сумела переломать толстую шею этого быка, от чего тот задыхался, брызгая пеной и выпучивая глаза в агонии. Воин был слишком могуч и здоров, висельница не выдержала и оборвалась, а он сам рухнул наземь, захрипев:       — …вжейте!.. Даже подвесить… не у можети!..       Подвесили вновь… На это раз наверняка, хоть и шея опять отказывалась ломаться, обрекая на мучительный исход. Задохнувшись в петле, истекая кровавой пеной изо рта, Енгус из Ормса стал назиданием воинам Освобождения, ведь его труп надменно взирал на глупцов, плюнувших на решение собственных бед, предпочитая продолжение мести и убийства.       А под висельником, из-за ужасной смерти, посыпались с той самой яблони спелые красные яблоки размером с кулак… Только никто их есть уж точно не будет — тошно. Мехс же с печальным видом смотрел, как на друга, так и на плоды своих поступков. Стоило ли это того? Ведь и вправду, будучи детьми, он на пару с толстячком Енги, который часто приезжал с матерью в гости имения Мехсов, лазил в сад Пантса, отсутствовавшего на очередной войне. Детские мечты и дружба сгинули, сожжённые в жертве к той, кого всем сердцем продолжал любить обезумевший Петрус.       Дерево после мигом срубили и сожгли. Горело то чёрным едким дымом, памятуя на обилие сока и это-то в столь скудном суглинке… Незаметно некоторые из ушлых солдат крали яблоки, надеясь из косточек получить столь же чудесные дерева.       Казнь продолжилась.       Стройными рядами шли дети Вердайта на собственную гибель, презрительно взирая на братьев, жнущих себе подобных, жалея лишь по тому, что не они сами стояли на месте палачей… Один только Ицуки средь всей этой толпы понимал всю ту глупость, с которой здешние люди смирились, как с данностью, да что толку-то, если озонавая ошибки, он, словно набрав воды в рот, стискивал зубы и пытался не корчиться от вида очередной жизни, затухающей в петле висельницы.       И всё же откуда взялись такие чудесные семена? Петрус уже догадался — причиной всему была упоминаемая в отчётах шпионов странная торговка из Мелромарка от имени которой у него скрипели зубы от ярости — гадина точно выбрала именно такое прозвище, чтобы сводить его с ума… Правда, Ицуки подозревал своего товарища — героя копья, который в последнем разговоре упоминал какое-то магическое семя, необходимое по одному из заданий гильдии авантюристов. Не далёк мальчик был от истины.       Спустя ещё полчаса судья совсем захирел, начав раскачиваться, как дерево в суходоле, тускнея лицом под цвет грязи в ногах. Неокрепший и всё ещё сострадательный разум плохо стачивался о вид смертей — чрезмерно добр в натуре. Когда совсем уж похож стал на маятник их герой, Петрус Мехс подхватил его под плечо и объявив о продолжении суда без их надзора, мягко повёл несчастного дурня в отдалённую ставку квартирования сотников. Казалось бы, за состоянием бедного Ицуки должны были следить его спутники, но Маруд и Барт, стоявшие на суде с самого начала, плевать будто хотели на немочь господина, где же была Мэри вообще не известно. И так получилось, что самый бессердечный и страшнейший из вердова братства — Мехс Петрус был наиболее чуток к чужака страданиям.       Пришедшая словно по какому-то чутью, Акса мигом накрыла для мужчин незамысловатый стол. Маруд и Барт чрезмерно говорливо набивали брюхо, когда как их господин довольствовался крепким чаем и кусочком очерствелого чёрного хлеба, — более ничего ему в рот и не влезет, — тошнило сильно. Впрочем, Петрус ел точно то же, что и он. Видимо в спутниках героя поменьше сострадания к смертям других, раз даже лидер восстания был не в своей тарелке после казни.       Тишину застолья прервали громкие крики с улицы:       — Отыскали!       — Нашли её!       — Вот она! Та, из-за кого слегли в землю сегодня утречком братья наши!       Переглянувшись, мужчины мигом повскакивали со своих мест, оставляя трапезу и сбитую с толку Аксу, которая тихонечко пошла за ними следом, накинув на голову капюшон собственной мантии землистого цвета.       Под серостью небес воздух был пропитан отвратным смертным — ненавистью, отдававшей гарью и зольным пеплом разбитых мечт. Исчезающие тени близкого полудня протягивались искажёнными силуэтами между двух рядов деревянных вбитых в землю столбов, на которых вывесили почти сотню трупов из кавалерии генерала Енгуса, дабы устрашить-предостеречь от возможных мятежей.       Толпа разъярённых солдат кругом выстроилась на всё той же главной площади, где недавно состоялась казнь и погрязшие в зверином гневе желали увидеть продолжение — им было недостаточно чужих смертей. Отребье. Пятая сотня, возглавляемая Кустосом была похожа на свору бешенных волков, скалившихся и рвущихся с места, готовясь разодрать добычу. Жирный верзила с тупыми детскими чертами сейчас был на себя совсем не похож — ни следа доброты более в этих карих глазах ни ютилось. Его тонкие губы чуть ли не рвались, пока их хозяин громогласно орал на всю площадь, как дурной проповедник:       — ОТ ЗАРИ ВРЕМЁН ЖЕНЩИНА — КОРЕНЬ ВСЯКОГО ЛИХА! ЭТО ОРУДИЕ ХАОСА СТРОИТ КОЗНИ ПРОТИВ РОДА ЛЮДСКОГО! ЖЕНЩИНА ВЛЕКОМА ЛИШЬ ПОХОТЬЮ! РАДИ СВОИХ ВЛЕЧЕНИЙ, ПРОТИВНЫХ ПРИРОДЕ, ОНА ДЕМОНАМ ОХОТНО СЛУЖИТ!!!       — Правно, сотник гутаришь!       — Правно! — Полчище безумных бандитов рвались поскорее надругаться и разодрать одну единственную девушку.       Стоя на коленях, утопавших в грязи и крови от прошлой казни, перед Ицуки предстала его же спутница… вот и нашлась пропажа — Мэри Идре выглядела ужасно… Её избили до синевы гематом, раскроив бровь, от чего она еле могла видеть одним только правым заплывшим глазом. Маскировочная форма мужчины-солдата практически стала лохмотьями и ведь только недавно Акса заменила её… Сюртук и рубаха были порваны, и большая грудь уродливо свисала вниз, перемазанная в грязи. С завязанными за спиной руками девушка еле держалась в сознании и на грани от того, чтобы рухнуть в землю лицом. Знала, — упадёшь и конец тебе, — изнасилуют её безвольное тело, а после прирежут, выкинув, как отработанное и негодное мясо…       — И-Ицук-к… — Не смогла волшебница вымолвить имя господина. На её лице расцвела улыбка, только то было столь избито, что страшно уродовали поднятые уголки губ и без этого ужасно изуродованную…       — Что здесь происходит? — Злобно прорычал Мехс.       — ИК!.. — Множество собак тут же смерили пыл, были б хвосты и те бы прижали от страха перед своим воеводой.       — Кустос, по какому правы посмел ты так обойтись с верной соратницей героя лука? — Петрус шёл медленно, удерживая на плече свой гигантский меч. Словно палач…       — По ейной вине на нас напал враг! Она, сука, совратила стражу мостову! Чтобы Гнедой Рог мог в союзе с северами нас в клещи у тут зажати! Братцы, не мовнкните вжэ! Нэ боитесь! Правда за нами!       — Правно!       — За нами правда, воевода! — Начал один из приспешников Кустоса. — Ента шельма вчерашнюю ночь кругами по Мгле кружила, рядясь под мужика, заговаривала зубы, вынюхивая, да тропку разведывая!       Сердце Ицуки ёкнуло — это он был повинен в бедах соратницы… Своей ночной вылазкой он создал ненужные слухи и подозрения. Однако, где была в то время сама Мэри? Почему на ней новая форма? Зачем она ушла из ночлега, не сказав никому и единого слова?       — Шлюха в ночь ошивалась полями городу, мародёрствуя с трупов! Гхадостная баба выменивала вещи на табак и деньгу!       А вот этим-то горе-шпион ночью точно не занимался…       — Нашего дозорного совратила! Кувыркалась с ним до зори, а тот и проспал, когда войско вражье подоспело!       — Казнить!       — Казнить! Отыметь во все дупла, чтобы нажралась пред смертью и подвесить затем! Чтобы неповадно шлюхе было даже на том свету!       Озлобившись, Мехс попёр вперёд, сгорбившись и бросив бровями тень себе на лицо. Белки костяшек его пальцев просвечивали через кожу, ведь больших сил ему стоило сдерживать своё желание порубать глупцов на кусочки громадным мечом-тесаком. Однако Кустос совсем его не боялся — расправив плечи и выпятив жирную грудь он пошёл вперёд.       — Отпустите её. — Сказал Мехс. — Вины её нет в глупом дозорном, проспавшем целую конницу.       — Бабу защищает!       — Гляды, братцы, он за бабу вступился!       — И это-то генера!.. ГХА-ррр…       Один уверенный взмах руки с клинком лишил жизни сразу двоих обозревших псов, посмевших позволить себе только тявкнуть в сторону вожака. Он срубил им головы!       — УБЬЮ. — Страшно оскалился Мехс, белея от ярости. — Кто героеву волшбарьку тронет хоть пальцем, без главы домой прахом воротиться. — Перешёл он на родное наречье, дабы всем был понятен посыл.       — *Раскат от выстрела*.       Толпа вновь вздрогнула. Все взгляды следили за белым пороховым дымом, сползая к его источнику — мушкету в руках Кустоса.       — Братков моей сотни не тронь. — Верзила сжимал в руках невиданное в этих краях оружие. — Не дозволяю их трогать! Хоть и генерал, не позволю! Извечно сотнею моею бросаешься в самое пекло! УХВАТИТ С НАС! ДОВОЛЬНО!       — ПРАВНО!!!       — У ХВАТИТ У С НАС!!!       Позади своего сотника выстроились воины из его подразделения, у передних в их ряде находились в руках мушкеты. Это привело в шок Мехса. На носу наметился новый мятеж и раскол…       — Прекратите немедленно! — Он больше не мог сдерживаться. — Мэри моя соратница и член отряда! Это по моей воле она переоделась в мужчину! Однако только затем, чтобы не злить вас, верды! Как вы можете обходиться так с той, кто помог нам сразить Пантса Мехса?!       Конфликт перетёк в новую фазу. Жутко опасное дельце… Имея на руках такой козырь, Кустос мог перевернуть ход игры и стать во главе войск Освобождения, и он понимал это. Пришлось Мехсу поумерить свой пыл, отступив на шаг назад, опуская меч на землю, лишь затем, чтобы в удобный момент уничтожить предателя — с самого начала воевода знал на каких правах принимал перебежчика из стана врага и вот этот час настал. Предавший раз — предаст и снова.       Голосом разума неожиданно выступил герой лука, убоявшийся новой бойни. Тошно было и без того, а тут новая назревает… Пытаясь примерить вердов, Ицуки как мог выгораживал соратницу, но правда была отнюдь не на её стороне…       Выступая в роли судьи, он выслушивал наблюдения солдат: в первую ночь их прибытия Мэри выменяла табак, подаренный Гвоботом, на кинжал, потом тот продала за три куска мыла, их втюхала, поменяв на новый солдатский сюртук, его же отдала за хорошую шпагу, ну а её, наконец, променяла на брикет лучшего табака из возможных… Судья диву давался на неожиданные способности к торговле у своей до селе ленной спутницы. Только вот была тут загвоздка — никому в солдатской рати нельзя было торговать и меняться — жесточайшее вето…       Более тяжким оказалось обвинение в мародёрстве, так ведь и вправду с Мэри сняли новенькие латные поножи, наручи и наплечники, хотя до этого она их не носила. Сняла с трупа одного из высокопоставленных кавалеристов, что так геройски погиб в битве на Смоляном Мосту.       Ну и конечно же ей вменяли в вину блуд… Ещё в самую первую ночь она переспала сразу с двумя солдатами, у одного из которых, по странному стечению обстоятельств, после этого исчез кошель с несчастными тремя медяками… отыскавшимися в карманах у Мэри… И вот теперь… Теперь из-за её слабости к крепким мужчинам был упущен момент нападения целой конницы противника…       Такое нельзя никак оправдать. Череда ужасных аморальных проступков, приведших к гибели десятков человек и всё из-за корысти, жадности, лени и похоти. Как такое можно было вообще оправдать?       Судья же вскипал всё сильнее и сильнее, того и гляди заклокочет в нём, засвистев носиком. Обвинений было не счесть, да только сильнее всего во всём этом выводило из себя Ицуки треклятое слово: — «БАБА». Именно оно стояло первее всех прочих… Её судили не за грехи, не за воровство и блуд. Её судили за то, что посмела быть женщиной! Посмела стоять в одном ряду с мужчинами! Герой не выдерживал такой несправедливости, вернее… идиот заведомо был готов отбивать Мэри любыми путями… Ведь его справедливость, по сути… лицемерие… Да и не готов был признать он, что половина за нею грехов, лежало на нём и его ночном моционе… Безвольный тщеславный трус…       — Б-Бартик… с-спас-с-и-и… — Пытаясь улыбаться, просипела волшебница подошедшему для очередного её досмотра Барталамеусу.       — *Шлёп*, — яростная пощёчина. — ШЛЮХА! — Он рявкнул столь резко и мерзко, что надломил себе голос. Впервые перед отрядом представал таким их клерик. — Прямо за моею спиной! ШЛЮХА!!! — Он воздел руку для нового удара, но… — *Хлоп*. — Его запястье сжали сильные длинные пальцы. — Н-но, господин Ицуки! Она!.. ОНА!       — Приди в чувства, — грозно рыкнул ему герой, заламывая руку. — Мэри твой товарищ по отряду и… — Его прервали.       — Герой, правно дело, ты надумал её у простить? — Как-то странно спокойно обратился к нему Кустос. — Ведомо по глазьям твоим. Только зарок дай.       — Что-что? — Не понимая переспросил мальчик.       — Он просит тебя дать обещание. — Перевёл им Петрус Мехс, крайне внимательно и недовольно наблюдая за этим спектаклем.       — Дай зарок в стальном кулаке держать бабу свойную. — От слов Кустоса по рядам солдатни прошёл волной недовольный ропот. — Более шкодной бабы ещё поискать, жидьбу нам сгноить может, попомни словечко моё. Но ктов я такив, что б супротив герою идтить? Как герой святый скажет у так и порешиться. Верд, он на то и верд, что чтит заветы отцов и шёпот их в Ноде. А отцы учили чтить героево слово!       Это была явная ловушка. Тут любой бы догадался. Скрипя зубами тот же Мехс Петрус был готов рубить на куски совсем осмелевшего сотника, да только силёнок не хватит ему одолеть целый десяток стрелков из фобреевских мушкетов. Двое олухов из отряда героя не отсвечивали: тот же Маруд с самого начала притворялся камушком или пылью на брусчатке, считая облака на сером небе, ну а Барт тихонько рыдал, отойдя в сторону. Сегодня мечты клерика на семейное общее будущее с волшебницей Мэри канули в небытие.       Нет предела злобе людской, словно грязь она льётся, обтекая какие-угодно края, обретая формы замысловатые, мерзкие, хитрые. Ненавидя столь сильно, забываешь цену вещей и даже людей… Готов всё променять, лишь бы выплеснуть изнутри, из себя, эту ужасную грязь…       На том и порешили, разойдясь. За героем осталось право забрать свою дурную спутницу, ушедшую из-под кары ответа, а за Кустосом и его сотней теперь сила вершить своё правосудие. Была в том простая хитрость — теперь уж точно по армии Освобождения пройдёт гадостный слух о глупом герое, под чьим крылом ютится подлая шлюха, а он сам ходит на коротеньком поводке Петруса Мехса.       Обратив взгляд на ту, чью жизнь он отстоял, смутился. Вся в грязи и крови, стоящая на коленях, эта девушка, шатаясь, вот-вот упадёт, ведь как только опасность минула, последние остатки сил покинули её тело. Мальчишка вовремя успел придержать Мэри за плечи, подоспевший Маруд помог поднять её и вместе они потащили соратницу в ставку сотников Мехса. Сам воевода, который шёл впереди, что-то обсуждая со всё ещё верными ему людьми, косился на героеву братию.       Смущаясь, как недозрелое чадо, Ицуки снял с Мэри изодранный в клочья сюртук, дабы одеть на неё свой — он хотел прикрыть наготу. Однако вид больших грудей, что красивыми каплями немного наклонились вниз, заставил мальчика смущённо застыть лишь на миг. Этого оказалось достаточно для Барта… Затаил клерик чёрную злобу на бывшую любовь и теперь с сомнением относился и к самому святому герою.       Самым больным же ударом по гордости лука стал тот, откуда он его и ожидал — полное разочарование на лице Аксы выбило всякий дух из мальчишки. Она-то единственная знала о ночных похождениях ряженного героя; перед ней он выставлял себя человеком чести и вот так спихнуть собственную вину на другого, пусть и не менее повинного человека… Именно разочарованного и осуждающего материнского взгляда боялся Ицуки сильнее всего…       Может и был сегодня герой лука судьёй, но с суда он ушёл осуждённым…       

Сирота

             На сером в свинце небе медленно шествовали облака, чей траурный парад венчал союз между мёрзлой землёй и началом первых ранней зимы морозов. Под этим самым грустным сонным небосводом тянулась во всю ширь степь горного плато, чья жёлтая и ломкая трава с хрустом исчезала промеж мягких губ большого табуна лошадей. Две с половиной сотни голов паслись здесь, отдыхая от веса погонщиков на своих спинах.       Большая вороная кобыла, чей мощный круп отливал стальным отблеском, рьяно молотила сухостой, набивая своё брюхо. Не из жадности — из любви к жеребёнку. Две с половиной недельки прошло с её выжеребки. Теперь подле мамани задорно на длинных тонких ножках скакала кобылка-крошка белая в чёрных яблоках. Посасывая мамкино вымя, она ещё неумело махала тонким хвостиком, отбиваясь от редких недобитых морозами мошек.       Со стороны на них с завистью смотрел рыжий жеребёнок. Он был чуть старше малышки-кобылки. Сирота — мать пала в бою, когда её наездник погнал в сторону окраины штурмуемой Мглы, где парой они с ним сгинули в потоках великого Нода. Мальчик остался один и прибился в вражьему стаду, куда в плен согнали многих из его прошлого.       Чёрная кобыла недовольно фыркала, видя своим выпуклым вбок глазом, как к ней и её отпрыску подбирается какой-то приблуда. Тот подходил осторожно, короткими перебежками и делая вид, словно бы травку тут щиплет. Оказавшись совсем рядом, он присоседился к малышке-кобылке и начал жадно сосать второй сосок вымени, отталкивая соседку вбок.       Послышался взвизг и глухой стук. Кобыла подскочила и вдарила обоими копытами по гаду, объедавшему её доченьку. Тот получил краями притупленных копыт без подков по хребту и глухо рухнул наземь, не понимая, что происходит. Затем жеребёнок в ужасе вскочил, завидев как чёрная лошадь намеревалась клацнуть его ухо зубами. Матерь так страшно фыркала и стучала передними копытами, что даже её дочка с оторопью попятилась назад, подальше от драки.       Жеребёнок-сирота помчал прочь, хромая и чувствуя, как по его костлявому крупу течёт свежая кровь. Скакал он неровно, шатаясь и припадая то на один бок, то на другой — его раздутое бочкой брюхо булькало и утягивало куда зря. Недоросль, оставшись без матери, набивал его, упиваясь вусмерть ледяной водой Нода, чтобы унять ужасающий голод. Хладная и мутная прибереговая жижа была ему последним прокормом… Схватил из-за неё сильную простуду, отёками вдарившую по лёгким и глотке, от чего каждый вздох выплёскивался наружу шматом жидких соплей свисавших по самый подбородок.       Так и издох жеребёнок, не успев и пожить… Покумекал бесцельно и еле осознавая себя пару деньков, побился от одной матки к другой, пытаясь хоть где-то стать родненьким сыном, но так и никого не сумел он найти, кто полюбил бы, пригрел к сердцу, странного, больного и худого с рёбрами и дутым водою брюхом… Одна только старушка-ослица погрела того под боком, да всё бестолково, молока у неё уж давным-давно нет, до того стара была. Лишь ледяные воды Нода приняли глумное дитя, накормив того в последний раз своей морозной, обжигающей губы, взвесью с жёстким песком вперемешку. Мальчик упал мордой в воду, разок вспрыснул сопливым носом и захлебнулся не в силах даже поднять головы… Течение тихонечко схватило его и потянуло к центру русла, где и прильнуло к груди, когда тельце ушло на глубину, встретившись там, наверное, с мёртвой матерью…             

***

             Кипучая жизнь настала на порогах великого Нода, кипучая — неспокойная… Освобождение принесло гнёт. Собравшись вести своё войско дальше, к столичным стенам, Петрус Мехс разослал во все подконтрольные веси созыв на вступление в его армию, да только желающих было не много. Беда обстояла и с провизией — Март Гвобот всё ещё не поспевал налаживать снабжение, а запасы главы гильдии торговцев Мглы пострадали во многом из-за налёта конницы лоялистов. Пришлось компенсировать поборами и разорением амбаров и складов у местных.       Солдатики после такого роптали о тщетности их потуг осадить столицу Вердайта — сил-то раз-два и обчёлся, да и те голодрань. А по ту сторону несметные урожаи — таинственное семечко, из которого выросло целое древо, так и стояло перед глазами голодных солдат, как и яблоки, здоровые, что кулак мужика. Назревал раскол: первые, верные Мехсу, были готовы хоть на дно Нода за ним пойти; вторые, увивались за новым воеводой — Кустосом, ведь его сотня, эта восходящая звезда, сейчас была самой обеспеченной и вооружённой; ну а третьи, просто хотели домой — надоело мужикам биться по чём зря, уж и вправду на бандитов стало похоже их войско со всеми этими ограблениями и насилием над мирными гражданами.       Старенькие дроги дребезжали на каждом камне песчаной с галькой дороги главного тракта Вердайта — войска двигались дальше. Отдыхали ребята в повозках, пока их лошадки кормились подле людей в поле, подгоняемые вперёд поставленными за ними редкими всадниками. Кто-то, накинув кепки и шапки на лица, с переменным успехом пытались дремать на жёстких досках дрог, однако набитые синяки на боках были подтверждением тщетности данной затеи. Волочилась следом за потоком людей тоскливая песня:             

Над туманом Нода, над рекою вердов,

Расстилается и вьётся песенка моя.

Что ж так душе тоскливо, чего ж не весел,

От чего в душонке поселилась грусть?

             Пело всего несколько молодых ребят. Мужики с еле живыми улыбками смотрели на этих песняров, ожидая, когда те либо умолкнут, либо всколыхнут сердец солдатскую массу.             

Вдалеке гляжу, вижу домиков-сироток крыши,

Что стоят-скучают по своим отцам.

Где-то ж и моя родимая кровинка,

Про меня вспоминает, голося…

             В центре колонны послышался надрывный и низкий голос совсем древнего старика-солдата, прозванного в армии отцом дедов. Пошёл седьмой десяток бравому вояке, помнящему ещё Петруса Мехса сопливым новиком.             

Ворочусь с войны я, так к себе прижму,

Буду слышать крики, слёзы на груди,

Их горячий ток, будет мне наказом,

Что б отец, не покидал семью.

             Оживились верды, вспоминая своих любимых. Мужичьё. Со стороны грубые, смурные, да злобой оттенённые, однако ж прослезились, поподнимали головы, смотря вперёд. Их голоса потоком слились и рекой потекли прямо к небу:             

Ох и ворочуся в дом родимый,

Буду деток баловать,

От земли родной не встану,

Буду ржицы колос целовать!

             Теперь всё войско волною рокотало:             

Подойдёт война треклята,

К своему концу! Ворочусь домою,

Встретит там меня, та что всю войну,

Не отпуская сердца, деток наших берегла!

      Песня близилась к своему завершению, громом прокатываясь по степи:             

И прильнёт моя любимка,

К широкой и измятой битвой,

Груди воина из вердов,

Так и я вздохну, воротясь домой!

             Долго ещё они гудели, повторяя куплеты напева, пока десятки обозов двигались всё дальше и дальше.       Сухие губы немо повторяли слова стиха этой композиции, пока указательный палец с первой мозолью постукивал о дерево повозки в такт мотиву. Нравилась ему черта этого народа — любил он музыку и те светлые чувства, что просыпаются в поющих и слушающих. Будь воля Ицуки, то достал бы где-нибудь скрипку, пусть самую простенькую, любую, да начал наигрывать солдатам. Однако, если любовь к музыке в этих людях он понимал и искренне разделял, то их нравы и… традиции были совершенно чужды понятиям справедливости.       Войска вердов считали своим правом мародёрствовать и грабить на подконтрольных территориях. И это-то после столь яростного осуждения поступков Мэри. Ведь то их древняя традиция, не какая-то бабья прихоть. Знание это легло на руки Ицуки новой кровью, союзников кровью…       Сегодня утром, когда войска брали третье за вылазку поселение, застал герой группу солдат за насилием над молодой девушкой, пущенной по кругу в знак солидарности товарищей. Ублюдки ещё и хулили своего воеводу за то, что тот не позволил им разграбить Мглу. Судачили: — «Мехсов двор Петрус пограбить не дал, эдак же ш егошный!» Завидев подобное, героя захлестнула жгучая ненависть и презрение. Он напал на них. Убил двоих самых наглых. Только тяжёлая рука Петруса Мехса, лёгшая на плечо мальчика, утихомирила его; и лук, взведённый для третьего выстрела, опустился. Стали эти двое седьмым и восьмым человеком, чьи жизни забрал Ицуки, ведь до сего момента, в битве за это самое поселение, пристрелил пятерых…       За такое ещё больше возненавидели своего благодетеля солдатские массы Освобождения, распуская новые гадостные слухи об нём и его покровителе Петрусе Мехсе. Ещё одна треклятая мракая баба, помыкающая тупым мужиком, появилась в их стане и будто бы мало того, так совсем уж преступница…       Ненавидел их Ицуки, этих людей, за общую любовь к музыке, за тоску по дому и семьям, по ностальгии по старым свершениям и ушедшему светлому прошлому — как могут они разделять всё столь дорогое ему? Истово ненавидел за их мужлансто, неприязнь к инаковости и всему новому… Противно становилось от мыслей о том, как сам встал подле них в тени знамён Освобождения и сам в сердцах поклялся довести этих ублюдков до крепостных стен столицы Вердайта.       Тупо глядя на просторы степей, за которыми высились белые пики горных гряд, был он пуст и нем для остального мира, поглощённый чёрной горестью и злобой на самого себя. Подле господина играли в карты его товарищи-спутники. Золотыми искорками, сквозь клубы табачного дыма, светилась задорная улыбка волшебницы Мэри, которой в сегодняшней партии везло. Маруд с треском проигрывал в нечто схожее с дураком, чуть ли не сжимая пальцами, в латных перчатках, итак помятые старые карты с еле различимыми картинками масти.       Очень скоро оправившись от побоев, Мэри улыбалась теперь с парочкой новых золотых зубов во рту, вставленных лекарями войска взамен выбитых. Все её переломы, раны и ссадины остались во вчерашнем кошмаре. Стараниями Ицуки, но не Барталамеуса, она отпилась мощнейшими исцеляющими зельями, опустошив последние экстренные запасы героя, купленные втридорога у героини щита. Одно такое сумело поднять целого шерстистого носорога, поэтому за здравие волшебницы можно и не переживать. Почему же бывший её любимый и по совместительству клерик не помог? Глупо даже задавать подобный вопрос.       Отряд их трещал по швам как старые брюки на резкой переправе — кое-как держались, сокрывая стыд от прочих, но ещё чуть-чуть и совсем уж позор. Был месяц назад прецедент, когда покинул их группу мечник — с таким же апломбом и также мерзко. Каждый в четвёрке понимал, как завершится вердайтская их авантюра, воротятся в Мелромарк, где и кончится их отряд как явление неудачное и гнилое в своей глубинной сути, а сами разойдутся, постаравшись забыть тупые и злобные друг друга лица.       Безжалостно хлестанув вожжами несчастную хромую кобылку, которую только он и жалел в их отряде, волочившую их скарб от самого Мелромарка, Барталамеус намеренно игнорировал возню спутников в повозке за спиной. Стал клерик злобен, чужд к товарищам, предпочитал всё чаще компанию умного и любившего поболтать о возвышенном, о боге их Мировой Эссенции, с Мартом Гвоботом, хоть раньше терпеть того не мог. И сейчас он ждал, когда дойдут войска до следующей цели похода — небольшой деревеньки, видневшейся вдалеке, чтобы оставить отряд героя и пойти побеседовать с умным и понимающим человеком.       Одного только Маруда проняла их ситуация. Как-то даже жаль ему стало мальчишку-героя и теперь к презрению в душе усача примешалась некое сожаление за обычного ребёнка, поломанного войной. Правдой, однако, будет и то, что решения покинуть отряд это не отменяло. Уж получил день назад латник письмо от родни, которые отчитались о поступлении большого кошеля чистого золота в оплату за заманивание героя на сторону Освобождения. Проницательный темный взгляд оценил их силы, придя к выводу, что сейчас нужно было продержаться ещё немного — важнейший момент, когда ком солдатской массы набирает обороты. Пойдёт всё здраво — разрастаться, набрав массы и сметёт лавиной столицу, ежели нет — разлетится на первой же кочке.       Как партия увенчалась пировой победой волшебницы, Мэри вспрыснула руками, радуясь, как ребёнок, и тут же полезла обниматься с Ицуки — теперь он её новый любимчик и тот, к кому прижимала она свои пышные груди, нашёптывая горячим ласковым голосом на ухо. Вот её спаситель и новая же любовь.       Взбодрив спутницу игрой в поддавки, латник повернул голову и недобро посмотрел в спину их клерика: — «Предаст…»             

***

             Войска остановились для передышки и пополнения запасов воды, в качестве чего к Ноду были направлены с десяток водоносов, волочивших здоровенные бочки на отдельных телегах. Уже виднелись из-за холма крыши первых домов деревушки — простые крестьянские избы с гумном вместо черепицы. Пока одни занимались утолением жажды, поварята приступили к раздаче еды — для столь подвижного и быстрого конного войска, рассчитанного на скорый удар, умение правильно подгадывать время для отдыха и принятия пищи было как воздух. Хлебные галеты, пресные крекеры с небольшим количеством соли и сушёное мясо — рацион не баловал и это-то при относительно налаженном снабжении. Многие кривились от вида скромной снеди, памятуя на усталость от сегодняшней гонки со временем и захватом сразу трёх укреплённых посёлков на тракте подряд.       Несчастный поварёшка-птицелюд Тибольд, в одночасье ставший старшим поваром смены, после насильного набора в их войско — и ему на голову свалилось пятеро необученных подростков. Этот самый птицелюд с улыбкой подошёл к обозу героя лука. Хотелось ему повидаться с другом, подбодрить того вкусностью — яблоком печёным. Видел недавно его… будто цвет исчез с лица Ицуки…       Подойдя к бричке, был застигнут врасплох громким незнакомым басом рослого мужика из вердов:       — Ишь! Куды у лез?!       — Т-тык… героева ж повозка?..       — Героева у вспереди! Пшёл отседа, тут сохранный груз!       Тибольд скорее зашагал прочь, краем глаза заприметив надпись на ящике, торчавшем из-под ребра навеса повозки. Новое и незнакомое слово: — «Порох». У брички героя лениво покуривала, сидя на травке, волшебница Мэри. Более она не пряталась под формой солдата-мужчины, расхаживая, как у себя дома, в обычной мантии мага. Наглая улыбка, надменная с превосходством, смеялась над оскалами вердов, говоря: — «Я с героем. Ну что ты теперь мне сделаешь?»       — О, тадысь у тот самый парнишка-поварёшка? — Улыбнулась ему Мэри, единственная оставшаяся у повозки. — Правно, Ицукатика искаешь?       — Правно, — кивнул птицелюд, — енто вот для негошеньки, яблочко впечёное.       — Спасибочки, — волшебница самодовольно забрала дар, — передамучи Ицукатику. Он радый будет.       — Благодарствую, миледи.       — Ишь ты, у я и «миледи»? Хи-хи-хи.       Разошлись. Стоило мальчишке отойти от воза героя, как за ним послышался хруст фрукта.       — У в самом деляшнем, укусно. — Ничего она никому передавать и не собиралась, лишь пользовалась — продолжала кормиться с трудов хромой глупой лошади.       На небе сгущались серые тучи, чей осенний жор к предзимью, оставлял землю голодной без единого лучика солнца. Такие же мрачные сходились и люди по зову своего воеводы. Был там, среди них, и герой…       Сшитый будто бы из тысячи тщет, сидел пустышка в титуле героя, сидел да слушал что говорили другие, когда как самому сказать совсем было нечего. Как глупо выглядят те, кто мечтателями прокручивают у себя в голове сцены своих несбыточных достижений, представляя себя в зените славы, где каждый взгляд направлен лишь только на них, и каждое слово таких разит в самую суть — в самую цель, гвоздя к стенке любых злопыхателей! Забавно… и как же тихи такие герои фантазий становятся как доходит суть до дела.       В наспех поставленном огромном шатре собрал воевода Петрус Мехс всех командиров своего подросшего войска, дабы обсудить как им следует поступить со следующей на пути целью. Деревенька была ни то чтобы великой, как по численности воинов на своей стороне, так и по географическому расположению, проблема заключалась в другом — это было первое поселение с полностью враждебным народом. Если во Мгле на руку освободителям сыграли затаившиеся союзники, то здесь подачек можно не ожидать. К тому же, отряды разведки передали, что ходят слухи о целом эскадроне конных войск, высланных из центра страны на подмогу лоялистам.       Люди в шатре перекрикивали друг друга, ссорились, находили компромиссы, меняли мнение, прорабатывая каждый шаг — Петрус Мехс поощрял мыслящих и храбрых, не боявшихся говорить правду и предлагать действенные стратегии. Только от героя не было этим людям никакого проку. Разве что его в моменте за пивом в полевую кухню послали, на том вклад юноши в военную стратегию и завершился. Стол-исполин трещал от десятков сотрясающих его основы кулаков, лупивших по карте, что поди и реальная твердь, могла бы почувствовать фантомную боль, а его мучители искоса зыркали на лучника.       Уж до последнего десятника в армии Мехса дошло — мальчишка глумной и незрелый, что толку-то в таком вот? Как косой траву сбрил этот поход в нём уверенность. Собачонкой был теперь он при Мехсе, как в бою, так и вне оного. Боялся герой… страшился их взглядов, прячась за спинами похолодевших к нему спутников, сопровождавших на совете… В свою очередь воевода не желал упускать последний сомнительный козырь из рук, ведь совсем скоро, проснувшись, велик был шанс обнаружить у лица наставленное дуло мушкета «товарищей» особенно обнаглевших.       — Гутарь вжэ по-человечьи, собака-драна мать твоя! Нэ у будэ у моя сотня твою щитовать! У сам иди у к ним вбойню, а моих ребятушек я у обиду не вдам! — Верещал старый дед-сотник на Кустоса.       — Ноне у каждой собаки по трое хвостов, чтобы виляючи лучше! — Отвечал оный супротив спорщика. — Откель выискал ты у в себе такову трусость?! Прикроить твоя сотня нашешную, знамо победу у вместе обмоем у опосля!       — Откель трусость?! Их у там эскадрон у целый справиться могёт! Григсовы черти безрогие прознают про Мглу, ох и прознают — разозлются усильно! Нас у тыща с хвостиком кролепировым, а у их!..       — Правно хоть два эскодрона! У хоть тры! — Перебил здоровяк. — У всех складём рядочком! Мои ребятушки залп вдарят и на дно у Нод! У следующие наскочут, так у мы их алебардами, перезарядим ружья и вдарим ещё разучи! Покойнички, значится, будут!       — Воевода, предводитель ты у нашный, гутарь трошки хоть словушко! Ентот совсем глум, что пьяный — ну храбр, бес бешён! — Взмолился старик, обращаясь к молчавшему Мехсу. — Скотобазище жирное нас на убой бросаючи, чтоб мы как у щит воглотили удар у с той стороны, а он, гхерой драное гузно, убудет ихних расстреливать! Где ж енто видовано, а?!       Обнаглел Кустос. Как кот, обожравшийся сметаны и не познавший за это деяние кары. Набрался уверенности опосля сделки с Гвоботом. Возомнил себя выше всех, подобно сюзерену Вердайта, а может и его он за человека-то равного себе и не считает вовсе — до того тщеславен. Его туповатый кареглазый взгляд на этом аляповатом детском лице, припаянном к туше гигантского мужика, смотрелось до селе неведомо раздражающе-мерзко. Зазнался сотник. И если б не мушкетов дюжина… не был бы настолько опасен для всех…       — Тишина. — Единственной команды воеводы всё ещё хватало, чтобы приструнить свору солдатни. Безумным, иссохшим и как никогда слабым, он всё ещё внушал ужас в сердца вердов. Как вожак в стае волков. — Сотня Кустоса истинно наше главное оружие, — эти слова заставили оного гордо и по-ребячьи задрать нос, — однако, остальными разбрасываться мы не имеем права. Не имеем. Покорив Мглу и взяв под контроль Смоляной Мост, мы наконец справились с подвозом провианта и нового оружия. Набрали рекрутов, кинув клич всему народу Вердайта. Будем осторожны. — Он повернулся в другую сторону стола. — Гвобот, что у нас по лошадям? Конница поредела после Мглы.       — В сфамом деве, в сфамом деве, — нескладно заладил толстяк, разворачивая пергаменты с переписью статистики их армии. — Мы набхрали новенькхих лошадокх у коннисы Гхне… Хне… — не смог он выговорить, — коннисы пвотивника. Одвнако ж падёв…       — Падёж?       — Падёв. Лафадям нуфно вхемя, чтобы обвыкнуфтя. Ковниса уменфина в полохвину.       — У тольки половина лошадей?! — Пробежал ропот посреди зала.       — Тогда используем стратегию Невода. Помните, верды, как били однажды Фобрейские морды в кампании за Шилтвельт? — Успокоил их Петрус. — Схожие обстоятельства взывают к храбрости, мои воины. Поэтому слушайте указание…       Сотнями лет великого Нода течение приносило жизнь в землю Вердайта, а когда той было мало, верды сами брали положенное, покоряя течение времени неизменной традицией ловли сетями. До того просочилась в них любовь к рыбалке, что даже на полях сражений многих из них можно было приметить с боевыми арканами, гарпунами и стальной лесой в руках.       Слушая вполуха, Ицуки ленно облокотился на спинку лавочки, наблюдая за десятками пальцев, возивших линиями по карте местных земель. Наплевательски, однако ж и он сообразил какой тактикой будут они брать деревеньку. Три вереницы конных клинами войдут в тушу домов, две вереницы пехоты обойдут по кольцу, а после начнут проходить противника плугом в направлении, откуда начиналось наступление. Посмотри сверху и увидишь сеть невода, что набросили на цель, а после потянули на себя… разрезая острыми краями врага на мелкие квадраты через ячейки.       Тактика была принята, пусть через силу — до последнего Кустос и его клика, средь десятников, пыжились протащить собственное видение боя, где они, словно молот, сомнут волну нападающих. Увы, отупели, опьянённые силой своего чудо-оружия, забылись солдаты. Умная сложная планировка грядущего сражения приходилась не по вкусу тем, кто мечтал разить одним выстрелом. Мечтатели.             

***

             Уложились с деревней всего-то за час. Людская река ручьями солдат разбилась, да прорезала в теле защиты трещины, раздирая, дробя его. Невод прошёлся, не получив сопротивления, захватив «рыбку». И теперь этот самый улов бился на земле, не видя для себя продыху в душной хватке врага:       — Ишь, вояки! ИШЬ!!! — Громче всех было слышно одну беременную и ныне вдову. — Мужьёв у наших положили, дитяток от груди еле оторванных у к себе утянуть захотеючи! Жрать вам довати?! Да кабы не такушки!       Центральная площадь деревушки, при доме местного старосты, стала полем словесной брани. Согнанные мирные женщины, дети и старики, были вынуждены терпеть на себе гнёт захватчика, требовавшего повиноваться им, отдавая молодняк в рекруты и еду на прокорм армии. Все мялись, да ёрзали, пока одна бой-баба с большим округлым животом яростно не рванула в центр площади, прямо к Петрусу Мехсу, диктовавшему условия оккупации, сидя на коне. Со стороны глянь, — истинный цербер, — три головы лошадей, три людские морды: Мехса, героя и жирного Гвобота.       Эта смелая и гордая женщина плевать хотела на страхи. Своим дородным и пылким жизнью телом она растолкала дедов со старостой во главе, выступавших голосом их поселения. Она намеревалась вступиться за всех, кто боялся хоть слово сказать супротив врага. Несчастная схоронит чуть погодя сегодня: отца, мужа, обоих братьев и сына… Оставленная одна на два осиротевших дома, она не боялась смерти. Страшило её, если уйдёт на дно Нода никем не услышанной, молча позволив воронью безнаказанно издеваться над её родимым домом.       — Откель ты вылез, Мехсик?! А?! ОТКЕЛЬ?! Бешенной собакой воротился, жрущей собых щенят! Своих жрёшь, тварь ты бешена! Али не видишь?! Глазья разуй, окоянный! По што вы воюете?! По што свой народ убиваете?!       — Смолкнись, брюхо на ножках!       — Пшла прочь, баба!       — Бабьё мы спросить позабыли, как у нам воевати! — Солдатня откровенно глумилась и гнала её прочь с площади.       — Демоны вы! Черти безрогие! Гаже волны бедствий монстров! Те хоть безмозглы и чужды людям, а вы!.. Вы ж родну кровь льёте! Своих ограбляете! — Но её было не унять. — Што нам у ваша Освобождяние?! Што нам проку от вашешной праведливости?! Гляды, братцы, гляды у што несёт Петрусово Освобождение!       Разведя руками, смелая женщина сделала полный оборот вокруг своей оси. Тишина проследовала за её глазами, скользя по двум сотням трупов защитников узлового поселения центрального тракта Вердайта. Их тела ещё не успели остыть, орошая кровью улицы и хладную землю. Прошло-то всего-то с час от конца боя…       — Верды. — Твёрдое властное слово воеводы Мехса похоронным колоколом раздалось в ушах. — Слушайте. Слушайте гул великого отца нашего Нода. Слышите? Слышите вы глас сотен душ наших предков в раскатах его хладных вод? Кровью великой была куплена независимость Вердайта. В далёком прошлом, первый наш сюзерен зачал начало великому королевству промеж суровых горных гряд, на волнах вечного Нода. Даровали ему, первому сюзерену, фея и дракон леса небесного космоса клинок, отражающий звёзды и повёл он людей, видящих этот свет, как и он сам, дабы никогда не забывали их потомки о том, что такое честь, что такое традиция долга и какую цену нужно уплачивать за возможность видеть истину небес!       — Тьфу! Гутарь-то хоть на человечьем, а не на мелромарочем рыганье! — Вставила, посреди минутки истории, скобрезину храбрая женщина. — Я тоже, как капусты надысь уемсю, так извергаю мелромарочим возвышенным на у всю хату, продыху нет, как изысканно!       — ПХАХАХ!!! — Заржала вся площадь, даже у мехсовых войск проскочили смешки и улыбки.       — Замолчи! — Рявкнул, не выдержав, воевода, клонясь с лошади вниз, дабы укором впиться во взгляд наглой упрямицы. — Позабыла, должно быть, про честь? Чего ж ты позоришь своего мужика? Должно быть стыдно такому верду, раз обручился с дурой.       — Ты у менэ не учи, окунь седой! — Мигом ответила. — Мужа позорю?! ЗАМОВКНИ! Мой муж у вон он! У в той куче мертвяков! Где сынок мой, да братья, старший и младший! Я у за них!.. Я У ЗА НИХ ГХОРЛО У ТЕБЭ ЗУБЬЯМИ РАСТЕРЗАТЬ ГОТОВУЧА, СУКА!!!       От резкого выпада и дикого яростного женского крика, лошадь Мехса взвизгнула, чуть не опрокинув всадника. Тот и сам дёрнулся, до того смогла удивить его эта смелая женщина. Толпа зароптала.       Ближайшие к Петрусу воины отмалчивались, дожидаясь конца перебранки. Некоторые, как Кустос, скучали, считая ворон, другие с грустью смотрели на содеянное в этой деревне. Таков и Ицуки — забрал его лук четыре жизни за этот бой. Больше не было слёз, не хотелось вывернуть желудок узлом, однако ж сердцу всё ещё так тесно находится в груди.       — А ты чего-ль у нос свесючи?! — Рявкнула тётка на Ицуки. — Гхерой?! Чёрт простой, у вот ты хто! Гхерои должны у людям помогати, волны бить, жизнь у порядок воротать, а у ты?! Тьфу! — Она сделала указующий жест. Все обернулись к пышной фруктовой роще на окраине поселения. — Гляды, гхерой лука! Гляды, где гхеройства истинно! Дар гхероини щита, переданный торговицей Эвелиною нашему истинному воеводе Григсу! Плоды особые, у чтобы с голодьбы мы тут жидобу не приказали! Григс Мехс нашим мужьям даровал за дармы! Жидобу нашим детям он дал! А вы?! ВЫ ЛИШЬ СМЕРТЬ ПАЛОЙ ШЛЮХИ НЕСТИ ПРОДОЛЖАЕТЕ!!!       — ТРЕКЛЯТАЯ СУКА!!! — Петрус взбесился и выхватив из-за спины громаду своего клинка, собирался на месте убить обнаглевшую бабу, посмевшую оскорбить его любимую и покойную принцессу Эвелину.       Та отшатнулась и упала назад, упёршись руками в грязь брусчатки. Её пальцы примяли суглинок, чувствуя в том запёкшуюся человеческую кровь. Сжав кулаки до белков кости через кожу, она встала во весь рост, блистая такими звёздами глаз, что было не оторваться — когда человек готов отдать за то, во что верит свою жизнь — это всегда притягательно и устрашающе.       — Убей. Енто у всё, на што ты способен, предатель. — Храбрая, была готова она к удару, не отводя и не смыкая глаз.       Клинок Мехса завис в воздухе. Дрожала рука, не решаясь. Лишь ветер провыл в немоте тяжкого мгновения, где и муха не посмела бы пикнуть, прерывая этих двоих. Он убрал меч за спину, говоря:       — Чёрт с тобой, баба! Нод тебя приберёт, а пока поживи — погорюй побольше. Страдай, как страдал я и мои люди, проливая кровь там, где за тысячи миль оставались те, кто нам дороги. Страдай, ибо только так вы сможете понять нас, лишённых всего!       Вернулся Мехс в ставку у деревни злой и молчаливый. Будь на месте той женщины мужик, да хоть старик или сопляк-пацан, убил бы, как гада, но женщину, да ещё и на сносях, трогать не позволяла совесть. Правда, по дороге к шатру, подловил его Кустос верхом на лошади, с предложением тихонько прирезать в ночи эту выскочку. Получив вначале в своё толстое и тупое рыло кулаком, валящим со скакуна наземь, он услышал прямое указание и пальцем не трогать людей. Однако ж… в этом самом уговоре ничего не сказано было об оных имуществе… Разграбили деревеньку… выносили даже исподнее, всё забирали «освободители». А к полудню забрали саму надежду — фруктовая роща из чудесных семян героини щита была предана огню, обрекая несчастных на очередные годы голода…       Справедливость торжествовала в ужасающем своём танце, кружась и лаская лицо Ицуки, маня в объятия тёплой неги смерти. Мечты сбывались столь ярким кошмаром, выворачивая суть дорогого, низводя то до ненавидимого. Так хотелось мальчишке всё бросить, просто сбежать, призвав силу лука. Совесть не позволяла, только какой от неё толк, если он как тупая лошадь молчит, идя вперёд, не говоря ни слова? Вот и тут смолчал, надеясь, как бы всё уже поскорее закончилось. Меткий укол беременной и очередное сравнение с героиней щита макнули его лицом в грязь, подводя итог всей этой затеи со справедливостью для Вердайта.       В самом деле, нет на свете ничего вечного и даже конец проистечёт когда-нибудь новым началом. Герольдом исхода стал Март Гвобот, получивший от посыльного из Мглы письмо, лично для Петруса Мехса. Чёрный пакет документов, маленькое письмо и ужас, застывший в глазах Аксы, навсегда потерявшей из-за него любимого Петри и были концом всего движения Освобождения.       Ну а пока гремел торжественный пир по случаю нового клочка земли под пятой дивизии Освобождения славного Петруса Мехса!             

***

             Вопреки ожиданиям Ицуки в армию Освобождения всё-таки набирались новые люди — сплошь отребье. Теряя в битвах своих командиров, они охотно присоединялись к повстанцам. Им было всё равно, кому бы ни служить, кого бы не убивать, надеялись на раздольную жизнь грабителей, дозволявшую веселиться и жрать пока морда не треснет, как у свиньи на откорме. Сидя на вечерних гуляньях по случаю взятия четырёх за одни сутки поселений, герой выслушивал браваду выпившего Маруда, обсуждавшего неожиданное пополнение:       — Ну держитесь, господин. — Он одной рукой хряпнул вина из стакана, а другой, как приятеля, прижал к себе Ицуки. — Лихие ребята, как на подбор! Такие самое то в нынешней нашей ситуации! Больше таких — скорее возьмём столицу и покончим с данным дельцем!       Подкоркой мозга мальчишка-лучник всё ещё считал себя освободителем и одним из воевод войска. Однако ж, глядя на новобранцев, уверенность таяла в нём, как тает туман спозаранку, натыкаясь на первые солнца лучи.       Трескучие искры большого костра взмывали в звёздную высь, утихая навеки в этой непроглядной межзвёздной космической тьме. Горячие и пылкие, их танец был уникален для каждой, однако ж линии путей приводили всегда к одному и тому же — к одинаковому для каждой концу. Никакой в том уникальности в действительности не было. Понимал это Ицуки — сам такая же яркая искорка, летящая во тьму.       — *Кашель* — В лицо героя волной ударился и разбился клуб густого табачного дыма. — Мэри!       — Ну чегойто у ты такой хмурый? — Выпив, девушка обнаглела. — Ну прямочки герой меча, у смотри, морщина на лбу впечатается, как у негошеньки. Вона, у нас победа за победой. Вердайт махонек, людей немногошки. Ещё деревушок пяток, да городок какой-нить и королевство попрёт у к Петрусу в армию, как вона те во! — Указала она на новичков, веселившихся с солдатами.       — Армии Григса запрещено было брать коней в захваченных у Освобождения землях, а нам всё дозволено… Грабим народ. Несправедливо.       — Так у мы-то с толком! Ради цели великушной! Разве ж не у так? Маруд, а у ты как считаючи?       — Говорила бы как нормальная девушка, вообще бы цены тебе не было, — усмехнулся усач, — тут ты права. Господин Ицуки, мы понимаем, как человеку ваших высоких моральных устоев тяжело смотреть на… реалии солдатского долга.       — Солдатского?.. Это бандиты. Никакие вовсе не солдаты…       — И у в томуча нету ни трошки у ихней вины. Воротясь у в родимый дом, опосля долгого похода, не было у Мехса ни оружья, ни еды. Удивлямо у как у него вышло даже тыщу понабрати в добровольцы.       — Великий человек, Петрус Мехс, великий! Выпьем за него!       — У выпьем, трошки у за такого не жалкучи!       Воин и волшебница стукнулись бокалами, оставляя собственного господина не удел.       — Чтобы рубить головы и грабить справедливость не нужна… — Пробухтел герой.       — Ицукатик, милочек, на-ко выпей поболе.       — Действительно, господин, вам следует сейчас как можно лучше отпустить дурные мысли. Любой командир прекрасно осведомлён, что без выпивки никакого боевого духа в войсках не будет.       Выпил. Дурень с самого перерождения в этом мире наплевательски относился к правилам мира своего прошлого — пил, ведь тут-то пить было ему можно. Вкус медового эля прокатился терпкой сладостью по устам, а последующая теплота грела до самого зоба. Что не замурлыкал — понравилось пить.       Как-то сразу наполнился красками мир. Будто в ночи проводили грандиозный пикник под открытым звёздным небом. Крепнущая день ото дня царица Луна, своей половиной оживляла просторы степей, так маняще зовущие пробежаться по себе. Раздобревшие люди нараспев горлопанили заводные мотивы и теперь хватало решимости подпевать им — плевать стало на то, как переводчик лука искажает его голос, не попадавший в мелодику. На всё наплевать. Хотелось вновь жить, вдыхать свежий осенний влажный воздух полной грудью, видеть счастье и радость, становясь для других товарищем и тем, с кем весело кутить. Хотелось откусить от жизни кусок да побольше.       Задорная пьянка расслабила Маруда и тот с сотником-зверолюдом Ходом на пару учили юродивого парня из новобранцев обращению с саблей:       — Да не так же! Во-на, у гляды, нехай ты как топорищем полено рубаешь! Наискось эфес клади, наискось! У чтобы резало!       — Верно, друг мой тебе говорит, наклоняй руку. — До того был пьян Маруд, что братался со звёролюдом-котом.       Смотря на них тупыми серыми глазами, как у дохлой рыбы, юродивый резко кивал, капая, как лошадь текучей жидкой слюной из-за складок губ, с забившейся там присохшей пеной.       — Мой понять… битяти у так-мо… — Махнул он саблей набок. — Мой у готов Эссенции Мировой молитву молвить, нехай… нехай людям у честным под злодями ходити… у всех-мо моя порубаить!.. И штаны вы мнэ дали, и саблю… Токмо бы куртеечку исчо… У всех злодяй мой порубаю!..       — Во! Вот это настрой!       — Святая Эссенция, толкового парнюгу у к намучи прислала!       Этот толковый-бестолковый юродивый был взят из прошлой деревни, где до этого прожил все двадцать два года, занимаясь уборкой хлевов и амбаров. Урождённый калекой с умом как у рыбы, был он силён, пусть и медлителен. Такой в самое то для армии, не как прогнанный день тому назад фобреец и дворянин, желавший добровольно встать под знамёна. Тогда Ход сказал:       — Хоть убийти! Нэ будэ фобрэйская харя у в моих! Нэ будэ!       Оно-то и понятно, выродок во сто крат лучше фобрейского воина.       Совсем потемнело. Гулянка не унималась. Изрядно выпившие верды сновали туда-сюда по лагерю, уходя к стороне деревеньки, дабы пройтись по улочкам, наплевательски смеясь над убиравшими трупы своих мужей и отцов несчастных жителей. Отдельным хамам хватало наглости щипать за зады женщин, тянувших с детьми тела покойных супргов… А некоторые подлавливали молоденьких девушек, приходивших на кладбище или после него, да насиловали, удовлетворяя животное своё нутро.       Неладное всплесками в уголках глаз чудилось Ицуки, нутром он ощущал подступающую тревогу — эль начал отпускать его, возвращались тревога и стыд. Это тут же заприметила Мэри, которая банным листом приставала с самого начала банкета и всё упрашивала героя: — «Давай ещё потанцуем, давай ещё! Трошки спой-ка мне песенку! Сыграючи на вилончели! Эх-мо красивошно! Влюблюсь у в тебэ у всё больше!»       В другом конце ставки там, где вовсе не было никакого веселья, зашевелились солдаты. Осторожно подходя к шатру их лидера Петруса Мехса, кровь стыла в жилах — тонкий слой брезента отделял мир живых от того заупокойного ужаса, сокрытого за ним. Так бывает, когда пелена безумия полностью застилает разум и взор великого человека, не простого, но способного менять бытие — ту самую личность в истории.       Из Мглы срочный посыльный передал запечатанный пакет документов в руки доверенного лица воеводы. У Марта Гвобота пенсне сползло с лица, следуя за капельками ледяного пота. Мгла в жесточайшей осаде… С другого берега Нода, вновь пробивая Смоляной Мост, по пути первого конного удара, пришёл королевский эскадрон. Помимо этого, с отчётами о неутешительном положении дел посыльные передали чёрный траурный конверт. Фойол — эта сварливая древняя старуха и мачеха Мехса, скоропостижно скончалась. В вечер, когда её пасынок повёл войска дальше, ей стало плохо, а уже к рассвету воды Нода приняли в свои морозные объятия новую душу.       Толстяк Гвобот ломался и мялся, не зная как подступиться с такими вестями к лидеру Освобождения — убьёт ведь. Выход нашёлся — вместо себя он послал передатчиком полуслепого старика-конюха, подковывавшего лошадей в их войске. После прочтения отчёта и… похоронного письма, Мехс одной рукой вырвал его голову вместе с частью позвоночника из тела.       Королевский эскадрон и текущую позицию Освобождения разделял один только день конного пути. Это конец. Их взяли в клещи, чего так с самого начала боялся Петрус. Вся его надежда рухнула, ушла из-под ног, обрекая остатки здравого сознания следом. Вышел из шатра Петрус не человеком, но бешенным волком, прорычав своей больной своре:       — ДЕРЕВЕНСКИХ ПОВЕСИТЬ И СЖЕЧЬ!!! НИКОГО НЕ ЩАДИТЬ!!! НЕПОВИНОВЕНИЕ ПРИКАЗУ — СМЕРТЬ!!!       Всем стало понятно — бьётся их загнанное в угол войско, как крыса. Уродуя, шипя и царапаясь, эта падаль намеревалась напоследок как можно сильнее испортить жизнь тем, кто нёс ей смерть и кого она так ненавидела.       Приказ пошёл по устам доверенных и наиболее верных лиц. Многих убивали на месте, так как те отказывались выполнять настолько вероломное поручение, другие, под предлогом исполнения, начинали дезертировать. Мигом великое войско обратилось шайкой головорезов, где каждому его собственная шкура была куда как важнее каких-то там ценностей долга, справедливости или заветов предков.       В последний раз надевая латы, прошедшие с ним путь полей брани всего континента, Петрус с наибольшей ненавистью, чем когда-либо, процарапал крест на наплечном изображении старого герба Вердайта. Пустые глаза-точки устремились вдаль, вниз с холма, видя прекрасную картину — ему мерещились горящие дома, крики людей и чёрный марш воинов, ровнявших всё с землёй. Видел он себя и своё войско великой волной их отца Нода, что должна донести до вердов жестокие заветы пращуров. Однако в мыслях мелькал прекрасный и вечно ускользающий образ, подобный Лунному Свету, лик его почившей любимой принцессы Эвелины. Расходились идеи, воспринятые с молоком матери и новизна прогресса учения Палой принцессы — это и сводило его с ума всю долгую и кошмарную жизнь.       Он не горевал, напротив, сила наполнила старые иссохшие мышцы. Вышел в поле, схватил первую попавшуюся лошадь. Он извечно менял скакунов, ведь те, как заговоренные умирали в боях, а он выходил невредим. Но тут и замер только лишь на мгновение. Из-за неё:       — Петри, стой! Милый! Погибнешь! Давай уйдём! Убежим из Вердайта!       Следовавшая за ним от самого шатра Акса, заливалась слезами, цепляясь за долы плаща и края доспехов — у неё не хватило бы сил удержать его. Безумец взглянул в лицо этой женщины и не узнал ту… Когда-то давно была Акса суженной его брату Григсу, потом приглянулся ей он, несколько жарких ночей измены, но никому не занять места в сердце, где была одна лишь только Палая принцесса.       — Петри?.. — Пролепетала женщина, упав наземь. — К-кто… т-ты?!..       Одно мгновение отделило её от смерти. Лишь чудом уклонилась Акса от удара гигантского меча сверху-вниз. Это было не запугивание… Намеревался убить. Тот, кто никогда в жизни не поднимал руки на женщин. Навсегда был для Аксы потерян теперь её дорогой Петри.       Сжавшись клубком на траве, зажевала краешек платка, сдерживая утробный крик горести. Лишила жестокая и несправедливая жизнь последней отрады. Разрушился образ несбыточных мечт, пав по вине того, из чего они и проистекали — из-за любви, погубившей ревностным предательством Палую принцессу и из-за любви, приютившей Аксу в стане нового войска…       Стоявший в стороне и смотревший вслед Мехсу Март Гвобот, тихонько произнёс молитву Святой Эссенции, ибо передай он эти письма, то был бы уже мёртв.       — Бесенный пёс… есцо бы гвотку мне певекусив…       Затем толстяк подошёл к Аксе, заломал той руки и потащил в сторону лагеря, где его уже ожидали люди Кустоса с самим сотником во главе.       В самом деле, конец пришёл мечте о свободе Вердайта — была она пронзена осколком бледного, как навеки потерянный разум Петруса Мехса. Любой бы сломился, узрев отражение истины.             

***

             Марево перед глазами булькало, плыло и пузырилось подобно янтарю, услужливо подливаемому в кружку, — порция за порцией, — не просыхая. Вокруг почему-то всё возилось и мельтешило. Но почему? Праздник же только набрал обороты. Ему так казалось.       Никогда не знавший алкоголя и совершенно не умевший пить, Ицуки был споен своей спутницей Мэри. Споен совершенно намеренно. Повылезали откуда-то странные солдаты, мрачные, с печатью страха, тенью, лежащей на лицах. Начав обходить столы, они шептали что-то сотникам и десятникам; подошедший к Маруду сразу отозвал того подальше от героя. Расширившиеся в удивлении глаза латника сказали обо всем.       — Ч-что п-п-прои… ик… исходит?.. — Мигая отстающими друг от друга глазами, Ицуки вися локтями на столе, пытался сообразить чего-это все зашевелились. — Ик… М-Мэри… ч-ч-чего о-они все?..       — Та трошки устали, — смотря в глаза Маруду, волшебница мигом прочитала его указ: — «Уведи героя отсюда». — И ты, Ицукатик, поди притомился. Потопали у возок наш? Полежишь-покемаришь.       — Уууяяя не устал! — Он махнул рукой, энергично отрицая, от чего повалился на землю. — Уоооххх…       — Притомился, соколик наш, пойдём-пойдём, енто ж видовано, чтобы герой и у на земле воляючи.       — П-по… ик… пойдём! Чёрт с тобой!       Запьянев, всякая робость куда-то испарилась из юнца — стал он нагл, энергичен, как вот-вот разогнущаяся пружина и громок. Тревоги и страхи ушли куда-то в желудок, наверное, проглоченные вместе с литрами вкусного медового эля.       Сам идти этот малолетний выпивоха не мог и волшебнице пришлось тащить его, поддерживая под плечо. Судорожно озираясь по сторонам, пока шли к их повозке, не замечала она Барталамеуса. Если Маруд быстрым шагом направился в ставку командования, то вот клерик пропал ещё до застолья. Не нравилась ей та злоба, застывшая на лице некогда любимого. Раскусил он её. Расколол как пустотелый орех, кривясь от вида чёрной трухи. Двери в высший свет Мелромарка закрылись перед её носом, — сама заигралась, опрометчиво позабыв о бдительности, — но теперь… Под боком так приятно тёрлись мягкие густые волосы симпатичного мальчика.       — Ч-чего это… ик… т-там?.. Пожар?..       — Трошки в костёр дровишек кидачи, ничего-ничего. Вот и пришли.       Была Мэри ростом выше мальчонки на целую голову, может даже на полторы. Телом куда как сильнее и слаженнее этого худосочного коротышки. Никакого труда не составило ей за шкирку почти что зашвырнуть такое недоразумение внутрь. А позади…       Там, за холмом, где только в полдень багровела, упивалась кровью людскою земля, там, в невеликой деревушке, только-только глотнувшей новой жизни после годов голода… там слышны были тихие, издали, крики. Верещали, умоляя о пощаде женщины, надрывно пищали дети, неотличимы были голоса мальчиков от девочек, кряхтя голосили старики и старухи. Их как зверей загоняли по углам улиц, вырывали силой из домов и подвалов, выкорчёвывая с корнем всех, из кого состояла деревня. Кровь застыла бы в жилах от созерцания такого воочию, не важно стой там или тут, на холме в отдалении. Однако ж ей было на то наплевать — насмотрелась. Зато видок перед ней, внутри тента повозки, был многообещающим — как нельзя на руку.       Красивый белокурый юноша, прислонился спиной к бортику козел, у него никак не выходило снять с себя куртку и кожаные наплечники с кирасой, от чего те полусползли вместе с поддетой рубахой, оголяя правое плечо и часть ключицы. Бледная аристократичная кожа поманила к себе.       — М-Мэри?! — Вытаращились салатовые глаза.       Внутри было темно, но не долго. Один щелчок и магический светильник свёл их друг на против друга. Дородная и большая фигура Мэри нависла над худощавым Ицуки, как хищный кугуар над загнанным зайцем. Тот задрожал губами, боясь пискнуть единое слово.       Огрубевшие от труда женские руки потянулись вперёд, заботливо, по-матерински помогая отщёлкнуть ремни. Тонкие нежные мальчишечьи пальцы с только-только намечающимися мозолями, трясясь, помогали в этой нелёгкой задаче. Не готов он был к подобному. Совсем не готов.       Мысли сминались, как комья снятой на полу рубахи; жарко было оголять тело, очень жарко, краснотой проступала теплота на лице, розовевшем в смущении. Никакого сопротивления. Да и могло бы оно здесь быть? Уж если трезвым подолгу мог заглядываться на колышущиеся большие груди, то сейчас, пьяным, не мог оторвать своих голодных глаз.       Никуда не спеша, ведь её целью было потянуть время и в полной мере удовлетворить его, искусительница просто присела на коленки, примостившись пухлой задницей ему на икры, сомкнув бёдрами ноги. Запрокинув корпус немного назад, Мэри улыбалась игривой, но мягкой улыбкой, выпячивая главное и такое желанное своё достоинство для Ицуки.       — Ицукатик, — чуть ли не промурчала она, — твой чередок.       Взглотнув подступивший к горлу ком, совсем не мог поверить в происходящее, забывая вообще обо всём на свете — такой шанс мог разве что в пьяных грёзах привидится. Ручонки коснулись желанных округлостей, чувствуя через одежду их немалый вес и столь приятную упругую мягкость — словно два воздушных шара, заполненных тёплой водой. Сами собой расцепились пуговки её сюртука, потом блузки под ним, и наконец развязался тканный поясок, выполнявший роль лифа.       Обомлел мальчик, когда увидел прекрасную пышную, чуть провисающую вниз грудь с большими ареолами пока что впалых внутрь сосков. В отличии от всяких, видимых им в эротике, почти что искусственных, эти были настоящими и от того столь манящими.       — Ах! У все мужики их у менэ любят! Ты токмо трошки помягче, не щипайси, ху-ху-ху!       Как ребёнок присосался к одной из близняшек, массируя вторую свободной правой рукой, а левая ласкала кожу пухленького животика, заигрываясь с выпуклым наружу пупком и капельками на нём испарины. Лишь сильнее опьянял запах женского пота, смоченного крепким табаком и сырою осенней землёй. Другой бы скривился, ведь Мэри не мылась уж как вторые сутки, только тут-то пьяный вдрызг мальчик, потерявший себя при виде голого женского тела.       «Совсем у ты зелень… некудышь неопытен…» — Досадствовала про себя волшебница, но выдерживала и не кривила глазами, изображая истинное удовольствие.       Никаких прелюдий из разговоров, томных тёплых дыханий, шёпота на ухо или банальных поцелуев. Ничего. Дурачок был совсем неопытным и сразу полез к столь желанному для себя — каков эгоист. Только девушка это спокойно стерпит, ведь теперь будет у неё много времени, чтобы приладить его под себя, научив всему, чего ей по нраву, а ежели нет — что ж, будет как с Бартом — других мужчин на вечерок вокруг валом. Умная и хитрая особа.       — Таки губки б у целыми днями на себе б не срывала, — она гладила его по волосам, пока тот продолжал ласкать ртом затвердевшие и вставшие колышками соски длиной с фалангу мизинца. — Ну, любимка мой, дай-ка личико поближуче… ммм…       Она притянула его лицо руками, наклоняясь вперёд, дабы одарить самым первым в жизни поцелуем. Тот был отнюдь не таким, как представлялось в мечтах Ицуки — солёный от съеденного за столом мяса, прогорклый из-за бренди и с жутким оттенком табака, однако ж чувство эйфории заглушало все недостатки. Знала волшебница сладости своего тела, как понимала, что красота сейчас в самом цветении и после начнёт быстро увядать, поэтому и действовала так решительно.       — Ну каково у тебе?       — П-приятно… — Еле слышно пикнул.       — Правно у ангелочек! — Наигранно обрадовалась Мэри. — Иди-ко у ко мни, хочу губки твои и ручки чувствовати…       Мягкая, но властная ладонь волшебницы начала управлять юношей, направляя его руки вначале на её живот, потом на бёдра и ягодицы, дабы те освободились от штанов. На ней были совсем обыкновенные тканные трусы, причём мужские — лентяйка никогда не удосуживала себя ношением чего-то красивого и неудобного. Она поднимала ноги и всё тело, дабы избавиться от ненужной одежды; краем глаза Ицуки заприметил небритые её подмышки, однако ж и это проигнорировал.       — Тепереча и твой чередок, любимка мой.       — М! — Когда её руки опустились на его голый худой живот и потянули ремень штанов вниз, то впервые встретили сопротивление.       За это он был наказан вторым страстным поцелуем и мягкостью грудей, прислонённых к его торсу. И всё же её руки сделали своё дело, сняв с мальчика и обувь, и штаны и даже носки. Теперь её власть неоспорима.       Понимая, что вот-вот переступит он через порог нового этапа своей жизни, Ицуки ужасно волновался, ведь… узнает Мэри один из самых главных его постыдных секретов — эту наибольшую несправедливость…       — Каков милый! Обожаю таких!       — Их… хи-хи… — Стыдливо он выдавил.       Всегда волновался Ицуки об этом моменте всю жизнь, ведь оказавшись перед красавицей чем он может ту удовлетворить, когда… достоинство всё его измерялось, пожалуй, длинной её безымянного пальца. Успокаивало лишь чарующее выражение лица и та обворожительная радость — значит ей нравится и такой.       «Малявка у всём!.. Каково же разочарование…» — На лице обман, а внутри полнейшая неприязнь. — «Как бы не разрядился мне в ладошу раньше сроку. Дрожит, по что кролепир перед убоем».       — Твёрдынек, тугог, ну прямочки желаем, — она гладила и ласкала, обводя контуры пальчиками, — не стесняйся, любимка Ицукатик, давайка…       — Ч-что?!..       Он обнаружил свою руку на её животе; пальцы Мэри крепко сжимали запястье, давя и указывая спуститься ниже, туда, под завязки этих нелепых трусиков. Внешняя сторона кожи фаланг его пальцев почувствовала нечто густое, но мягкое.       — Ну же, Ицукатик, не стеснямучи, — её указательный и средний пальцы сделали жест марширующего солдатика по животу Ицуки, после лаская его пах, призывая повторять за ней, — ты у тоже прогуляйся пальчиками по моему пшеничному полю.       Зардевшись, юноша провёл ладонью по небритому лобку девушки, её золотистые волоски в том месте покалывали ему кожу. Лентяйка даже тут редко нормально следила за собой, если только для больших шишек расшаркивалась иногда бритьём. Герой лука был явно из такого пошиба, однако ж и этот вечер с ним — один большой и внештатный нонсенс.       — Давай-ка продолжим, — прошептала она, заводя его руку к своей мягкой ложбинке, чей бутон немного неровными лепестками встретил, орошая еле чувствовавшейся тёплой влагой. — Нравиться, поди, как у девушек тут. — Свободной левой рукой, она уткнула его нос себе между локтем и подмышкой, дабы он вдыхал запах её пота. Торчавшие волоски подмышки немного щекотали нос любовничка, но тот ничего не замечал, будучи на седьмом небе от тех ощущений на руке меж её ног.       «Мокрая! В самом деле у девушек, которые возбуждены там мокро! Значит я ей реально нравлюсь!» — Ликовал про себя девственник, обманываясь столь стереотипичными штампами из увиденной в той жизни порнографии и эротики.       «Хорошо трошки заранее облегчилась. Поди от столького пива уже б уписалась здеся! До чего уж и медленен слизень!» — Реальность, увы, была цинична.       И так во всём у них дальше. Фальшиво наигранно и до безобразия доверчиво и наивно. Никогда ещё актриса не оправдывала своей роли настолько рьяно, как сегодняшней ночью. Она стонала и охала, подпрыгивала, ударяясь и шлёпая пухленьким задом о пояс юноши, дабы тот верил в то, будто ей было настолько приятно. А он лежал как полено, тупо смотря на красоту перед собою, забывая, что кроме его удовольствия, существует в совокуплении такая вещь, как желание партнёрши. Истинный девственник.       Вертела Мэри им как ей того хотелось: скажет выпрямиться и сесть — сделает; скажет лежать — будет как полено; попробовала заставить его двигать бёдрами, но чуть позже отказалась от затеи — был похож Ицуки на зайца, запрыгнувшего на волчицу — бился так же и был столь же той неподходящ. Ей совсем не нравилось, но нужно было терпеть, отыгрывая роль, ведь на кон бросила как никогда много, даже пошла против приказа, о котором не знали ни Барт, ни Маруд, ни уж тем более Ицуки. Всё она решила вложить в возможность стать парой герою лука. Всё, даже собственное достоинство как женщины. Впрочем, такая ленивая и падкая на сладкую жизнь, как она, давным-давно предала и продала всё это.       Уже через двадцать минут всё и закончилось. Завалившись и сразу уснув, оставшись без сил, Ицуки сегодня стал мужчиной. Мужчиной, что трижды спустив всего за двадцать минут, не смог ни разу довести женщину до такого же состояния. Отыграла Мэри очень хорошо, почти закричав, когда в последний раз содрогнулось в блаженной судороге тельце её любовника. Тот так ничего и не осознал.       Вне брезента и рёбер повозки, встретило её угрюмое холодное во звёздах сыпучих небо, чья туманная млека простиралась по самый видимый меридиан. Крики за холмом стихли, уступая место оглушительной зябкой тишине поющего по осени полевого сухостоя. Всех деревенских опять согнали на главную площадь, где те слушали тихий и пугающий замогильный бас спокойного, но безумного Петруса Мехса. Но ей было плевать…       Голышом, накинув на плечи только сюртук, она присела на корточки, спрятавшись за колесом. Лошадь чуть обернула головой, дёрнув ухом, услышав, как тугой струёй мочилась Мэри.       «Чуток подольше и не стерпела бы. У хоть какая-то радость у в вечер…» — она вдруг задумалась.       Плюнув на пальцы, опустила их к промежности, попытавшись хоть так приблизить себя к желанному наслаждению, однако ж столь был разочаровывающим момент, разделённый с ничтожным мальчишкой, что даже настроение всякое у неё само собою отбилось. Встряхнула ладонь, густые слюни слетели на землю; достала из кармана сюртука невесть у кого спёртый платок, протёрла между ног, всё что там оставил её Ицуки и так же выбросила словно мусор остатки его семени.       «Може у героини щита есть каково средство для росту мужских частей? Во было б в самом деляшне славно. Воротимся у в Мелромарку, надыть на уши к мелкой присесть, поди, чего сварит».       Её голубые глаза улыбнулись только тогда, когда рука сумела нащупать припрятанную в кармашке на груди сюртука папироску. Впервые за весь вечер она радовалась жизни, наслаждаясь тишиной, широкому простору степей, певшему ей шелестом ароматных высохших трав, пока половина Луны гладила нежные перистые облака, чьи барашки ленно бежали на запад. Как бы Мэри Идрэ хотелось бы всю жизнь прожить лёжа на таком мягком облачке — высоко-высоко, вдали ото всех этих мерзких людей.       — Нэээ… не смогучила б так житовить. На небесах высоко, видати далеко, увидала б парнишку-косаря или мужичонку с плугом и спущалась бы мигом, разглядев оттудова большие мышцы в блестящем поту. Во была б у меня житова…       Мечтательные колечки дыма полетели вверх, чтобы раствориться в звёздном небе.       Криков больше не было слышно, лишь Нод шумел, — голодный он был, — знал, что настала пора пожинать души своих глупых детей.             

***

             Тошнотворный, тяжёлый, сводящий глотку дым просочился под брезент захудалой повозки. Лошадь, которую не удосужились даже распрячь, воротила мордой и ржала — ей некуда было спастись от этого смрада. Еле заметный ветер северного берега Нода редко меняет своё направление, всему виной был ужасающий столп пламени, чадивший ночное небо, затмевая заревом звёзды. Дрёма ночи была изгнана кошмаром человеческого сожжения.       — Ч-что… ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ?!!!       Со всякого такое пробуждение собьёт спесь и Ицуки не являлся исключением. Закашлявшись внутри временного ночлега, он высунул нос к козлам и ошарашенно уставился на пожар за холмом в стороне деревни, которую только сегодня они так жестоко оккупировали. Опьянение быстро отпустило его — тело героя нечета простым смертным. В три быстрых движения нацепил одежду и броню, и лишь где-то, на границах смутных воспоминаний о вечере, мельтешили мысли о том, как он с Мэри разделил первое ложе.       Товарищи быстро повыскакивали невесть откуда — и Мэри, м Маруд спускались к берегу, набирали воду и старались убраться подальше от запаха чадящей смерти. Ума додуматься до перегона лошади и повозки с дороги у них не хватило — понадеялись, будто герой после застолья и бурной ночи не проснётся, увидев творящееся за холмом. Они были невысокого о юноше мнения и недооценили его сердобольность, допуская роковую ошибку.       Не слушая их жалкие оправдания, Ицуки отцепил поводья кобылки от телеги и вскочил на неё, ударив скакуна в бока сапогами, ему хотелось как можно скорее добраться до места пожара. Как тисками сейчас щемило сердце мальчишки, острейшие когти ненависти самого на себя впились в кровоточащее красное пульсирующее мясо, ведь без сомнения, всё это случилось лишь по его вине. Хромой скакун не без труда, но пронёс героя через холм, по улицам деревни и наконец на её выселки, где стояли амбары под зерно и сено.       Буднично и нощно правила здесь меланхоличная пастораль. Зимою узкие тропки-змейки подползали к расчищенным входам в амбары, помогавшие переживать суровые холода межгорья. Весною и стар и млад вереницами закруживали хороводами: начиная перепахивать поля, нарезая гряды и борозды, готовясь к посеву. Летом находили себе пристанище в стенах амбаров косари, прячась от зноя во время страды. Ну и осенью сгружали сюда плоды трудов своих.       Одного бледного и хаотичного разрыва в реальности хватило, чтобы навеки оборвать звенья данного цикла…       Горечь скапливалась в глотке, срываясь с языка самыми бранными междометиями от вида разворачивавшейся перед глазами несправедливости. Глаза щипало от чёрного дыма, пронизанного, как застарелой сыростью лет, так… и вони горящих в пламени человеческих тел. Гул пожара разносился по округе подобно раскатам грома, а отблески его языков виднелись на целые мили. Именно так вершилась «справедливость».       Четыреста человек стояли, молча наблюдая за тем, как их народ сгорает в пламени. Они сбивались в толпу, лишь бы укрыться за спинами друг дружки, хотелось им спрятаться и стать едиными с тьмою, отбрасываемой костром. Только один не боялся — его фигура на фоне пожара смотрелась высокой и тонкой клипсой непроглядного мрака.       Безумный, озлобленный и окончательно сломленный до самых оснований души, Петрус Мехс улыбался мягкой дужкой тонких губ, облокотившись на гарду гигантского двуручника, прошедшего вместе с хозяином не одну сотню битв и бывшим ему подарком от той, кого любил всем истерзанным сердцем.       По одному только его приказу верные воины согнали всех жителей деревушки на главную площадь, где тех связали и ровными вереницами повели к выселкам. Крикливых и недовольных убивали на месте. Солдат, отказывавшихся подчиниться такому приказу, тут же казнили, без всякого трибунала. За несколькими сотнями дезертиров уже выслали карательные отряды.       Больше не прятался Петрус за высокими идеалами долга и чести, ему в голову не приходили заветы предков, заучиваемые когда-то вместе с братом у их отца-стража моста. Лишь слова дорогой сердцу Эвелины скребущим треском раз за разом крутились в мыслях, навязчиво подмывая к действию: — «Убей. Убей их. Убей всех, кто не хотел признавать тебя равным себе. Убей зазнавшихся. Убей предателей рода людского».       Позади послышался надрывный мальчишечий крик:       — Они были простыми женщинами, стариками и детьми!!! — Срывая голос, кричал Ицуки, вырываясь из хватки его товарищей по отряду, не дававших ему наделать глупостей. Те быстро нагнали господина. — Это неправильно!       — Они были противниками свободы. Они поддерживали старую власть и несправедливость. — Монотонно отвечал ему рослый лидер повстанческого движения, сверля надменного юношу пустым взглядом, больных и узких зрачков. — Пока мы лили реки крови на войне, они предпочитали гнить, мирясь с новой властью. Так пусть же гниль сгорит. В отличии от дураков вокруг Вердайта, мы знаем как стоит бороться с гнильём. Вердайт будет свободным! — Он воздел гигантский меч к небу. — Я лидер движения Освобождения, Петрус Мехс, клянусь вам!       — Ураааа!!! — Четыреста его соратников поддержали лидера, также подняв собственное оружие к небу.       Будто впервые увидел сейчас Ицуки весь этот сброд вместе с маньяком-генералом во главе. Вооружённые не бог весть чем, начиная с прекрасных алебард — произведения кузнечного искусства и заканчивая садовыми мотыгами и граблями. Бандиты. Обыкновенные ублюдки, так любившие грабить и убивать на больших дорогах. А он… он ходил за ними следом, как собачонка при атамане, подтявкивая в нужный момент.       — Герой?!       — Остановите его!       — Ну что за ребёнок?!       Ицуки не слушал их. Он не хотел слышать этих людей. Тех, кто творит такое, прикрываясь справедливостью…       Земля уходила из-под ног, а происходящее вокруг было слишком реальным — так бывает, когда не спишь всю ночь, всё вокруг кажется слишком реальным, что даже не верится.       Стояла холодная погода, однако в ночи совсем не было видно звёзд — их затмевало зарево пожара. Этот жар молотом ударил мальчишку в грудь, стоило лишь тому подойти ближе. Но он не чувствовал этого.       Горел обыкновенный амбар для сушки сена для скота на зиму. В него согнали несогласных, а затем… подожгли… Криков не было слышно, только гулкое рычание языков огня, пожиравшего всё, до чего дотягивалась его жадность.       — Ну же! НУ ЖЕ!!! АААА!!!       Наплевав на боль, Ицуки прикладывал все силы, чтобы отворить громадный латунный засов на наружных воротах. Тот раскалился и каждое прикосновение несло неописуемую боль рукам. Кожа скворчала мясом, прикипающим к металлу. Каждое движение пробивало болью до самых костей. Но он не сдавался, казалось, что сама эта боль лучше тех чувств, бушующих сейчас в его груди.       И он сумел отворить проход. Проход прямо в свой собственный и полностью заслуженный ад.       Трясущиеся ладони сцепились шматами кровоточащих и горелых остатков пальцев без ногтей и ровных контуров. Мясо тут же слипалось, стоило сложить фаланги вместе. Но он не чувствовал этого.       Чем ярче горит пламя, тем гуще тьма вокруг него. Этот контраст, эта грань, что отделяет в умах людей их самих от обыкновенного зверья так тонка, остра и притом несовершенна…       Сноп искр ударил изнутри, а ненасытный монстр попробовал своего родителя на вкус, лизнув по подбородку и губам. Кожа тут же отслоилась и запузырилась шариками бледного гноя. Передние зубы нижней челюсти покрошились из-за резкой температуры и затрещали ассиметричными сколами. Милый мальчик-пианист уже точно не услышит в свой адрес похвалы за внешность. Но он не чувствовал этого.       — … ааа… Аааа… АААА!.. АААААА!!!       Опустошающий душу и сердце крик сорвался с его изуродованных губ. Издали его было не различить — то ли вопль женщины, то ли детский истошный визг, может даже звук жёсткого мела по доске или скрежет металла. Он был отвратителен и уродлив. Так срывается горло и рвутся голосовые связки. Но он не чувствовал этого.       Тёмный оранжевый и контрастно-чёрный с бледными рябящими линиями. Стены, пол, потолок, опорные сваи, лестницы на второй полог, куда закидывали тюки сена. Простой антураж, примитивные прямые линии и формы квадратов с редкими треугольниками, да только вот ни одной прямой линии здесь и в помине не было. Контуры плясали, нарастая, убывая, набухая и тая, как сумасшедшие — пламя и тьма разъедали порядок, мерзко изменяя его. Глазам было невыносимо больно смотреть на зарево. Больно и горячо. Но он не чувствовал этого.       Краткое движение.       Ицуки задрал голову, ещё сильнее побледнел. Салатовые глаза сузились до крошечных точек. Глаза — зеркало души. И в самом деле, сейчас душа его была столь же тщедушна и жалка. Одно маленькое крохотное движение приковало к себе его взгляд.       Сотня пляшущих среди тьмы и света линий. Верёвки сотни повешенных женщин, стариков и детей, чьи бездыханные трупы пожирал страшный пожар.       — … — Он не смог закричать.       Ему нечего было сказать этим людям, чьи мёртвые расплавившиеся выгоревшие глазницы немым укором вперились в своего убийцу.       Он почувствовал это. Он всё почувствовал, упав на колени и сцепив сгоревшие руки в замок у своего живота под грудью. Так и не смог закричать, лишь кровь потекла из его рта. Крошечные зрачки были не в силах оторваться от неё.       Тёмная реальность свысока взирала на жалкое ничтожество перед собою.       Ицуки был столь мал перед нею. Перед этой повешенной женщиной, ни чьих черт лица, ни чьих цвета волос или глаз было не различить — всё сгорело и сплавилось в чёрное мясо. Она была матерью, смелой женщиной, не боявшейся говорить то, что думает… Она носила под сердцем дитя… Раздался ещё один краткий толчок внизу её живота, а после всё совсем утихло.       — …       Под взглядом этой матери Ицуки сгинул. Провалился в самое страшное для каждого человека — в чувства вины и гнева на самого себя. В чувства настоящей ничтожности. Он полностью всё это почувствовал, не замечая ничего другого.       — Герой лука!       — Трое, у Вас ужасные ожоги!       — Скорее помогите герою!       Он обернулся к ним. К людям? Пожалуй, что так. Всё-таки и он сам всё ещё человек. Как и та сотня и один нерождённый внутри.       — Г-герой?..       Пустые и крошечные глаза ничтожного человечишки были отвёрнуты от пламени и тьмы. В них виднелась тончайшая и бледная грань, отделявшая людей от животных. Пожалуй, слишком тонкая… прямо как тетива его лука, натянувшаяся в миг и врезавшаяся в обугленное мясо его пальцев, сжимавших стрелу, что сорвалась в тоже мгновение.       …но он не почувствовал этого…       Нет радостнее и славнее человеку, когда есть на кого свалить свою вину. Обвинить другого в своих бедах, отрицая, что и ты точно такой же и ничем не отличен. Как же быстро позабыл герой о том, как оплакивал Мехс своего отца, о его нелёгком, но благородном прошлом, о мечтах так похожих на его собственные. В солдатах подле ошалелый глаз не признавал весельчаков, любивших выпить и запеть красивую песню. И даже самый светлый образ — сотник Ход с дочкой на руках, был вытеснен и перекошен на те слова, с которыми отец хотел вступиться за дочурку.       Вот они виновники всех бед. Эти негодяи, втянувшие его в войну. А он был чист. Он был выше их стократно! Во всём герой превосходил эту озлобленную чернь перед собою. И как гордый герой, а не какая-то чернь, он несёт миру свою справедливость.       Быстро исчез страх из-за убийства человека и теперь лишь это казалось наиболее разумным, стоило лишь взглянуть на них, на этих ублюдков мерзких. Лицо растерзанного и убитого мальца уже не стояло перед глазами, как и ужас о захваченных за сегодня деревнях, где после их нашествия оставались ночевать на улицах горы трупов и рыдавших, голосивших по своим отцам, мужам и сыновьям. Всё в миг улетучилось, ведь ответ на боль был найден.       Обожжённые до кости руки, сжали лук, пропитывавшийся кровью, тетива врезалась в горелое мясо. Боли не было, лишь чувство злобы. Прекрасный серебряный металл святого оружия начал истекать тьмою, отдававшей чёрным и охровым. Салатовые зрачки-точки нашли цель с подобным взглядом — двухметрового худого выродка с двуручным мечом.       Единый выстрел положил конец союзу промеж героем и мятежными повстанцами, именуемыми Освобождением.       Насмерть перепуганные перспективой битвы с целым войском Маруд и Мэри пытались заломать герою руки, прижав того к земле, в надежде разъяснить всё Мехсу, только тот и шанса им не дал, намереваясь разрубить латника напополам. Первой сдалась волшебница, вставшая со взведенным магическим посохом около своего господина — она изначально, следуя за ним в Вердайт, знала, что всё так и случится — Ицуки был слишком наивным и придерживался крайностей. Метаясь взглядом туда-сюда, Маруд выбирал к кому на сторону будет выгодней прильнуть, он не продумывал этого исхода, впервые не знал, как ему быть и от того напуган этот расчётливый хитрец, что не просчитал вероятность до конца. В итоге, видя взгляд Мехса, и зная от его гонцов о наступлении эскадрона войск лоялитета, решил побыть с героем — сейчас рискнёт, но после избежит трибунала, ведь кто станет трогать свиту святого? А вот мятежники все подохнут, вертясь в петлях.       Их окружила толпа солдат, чья дуга прижала героеву группу к горящему амбару, где из раскрытых настежь врат ревело пламя гигантских языков. Бежать им было некуда — либо пекло, либо под меч. Маруд лишь что-то лепетал, остальные не произнесли ни слова, — всё, итак, понятно, — это конец…        Но тут прогремел град мушкетных выстрелов и левый край солдатской массы повалился навзничь.       — Предатель! — Взревел, обернувшись Мехс.       — Не пыжайся, воевода, знамо было каков истечёт исход-то. Путями разными нам с тобою идти, у тебе на дну Ноду уже пожди заждались, а у менэ судьбина нового властителю Вердайту стати. — Победоносно с отражённым пламенем в глазах объявил Кустос.       Его сотня была самой первой в списке на уничтожение по приказу Мехса. Должны были перебить втихую всех стрелков, как бы те не похватали мушкеты. Однако сотник был осведомлён о такой судьбе себе и своему войску — он был готов.       — Пвофу пвосения госповин, Петрус, обстоятевства вынуждают семью Гвоботов сменить поддевзываемого военноночавника. И наиболее выгодфно сейцас повучитфся за госповина Кустофа.       — Эссенция учит нас помощи страждущим. — И святоша был среди кустосовых.       — Бартик, какое ж у счастье! Ты пришомуче спастить у наши души! — Обрадовалась Мэри, заприметив рядом с толстым Гвоботом клерика их отряда. Только у того как-то страшно выглядело в тот момент лицо. — Бартик?..       — Эссенция учит нас прощать, однако герои прошлого завещали защищать смертные души, ибо те бессильны перед злом, разлагающим их. — Он уставился на Ицуки. — Ты не герой, ведь душа твоя ничтожна и давно пала в объятия тьмы, чему сейчас твой лик — подтверждение, а лук явственное тому доказательство! Взгляните на него! На этого разжигателя войн и бойни! Настоящий герой, никогда бы не стал помогать убийцам и узурпаторам!       — Лицемер! Сам меня подбивал его сюда притащить, чтобы заработать денег на свою свадьбу с этой шлюхой! — Вопреки ожиданиям, оскорбление почему-то больнее всех ударило по Маруду. — Мы с тобой вместе тайком везли через все границы ружья из Фобрея! Какого чёрта ты сейчас предаёшь нас?!       — Маруд! — Прорычал Ицуки. — Так это вы с Бартом?!.. За моей спиной?!..       — Успокой нервы, пацан! — Более усач не был с героем столь учтив. — Мало того, что теперь урод уродом останешься, с этими ожогами, так ещё подохнуть здесь хочешь?! Нет уж! Хочешь, подыхай, но я живым им не дамся! Как выберемся, так только вы меня потом и видели!       — Трус. — Буркнул Петрус на геройскую братию, при этом не оборачиваясь, следя за действиями солдат мятежного сотника. — Фобрейские псы! Клерик, из досье знаю, учился в Фобрее, Гвоботы — бастарды Гроботов Фобрейских. Тут-то вы и спелись.       — Вевно, но не в пване псов, но в пване Фобвейфских. — Заулыбался Гвобот, поправляя пенсне на носу.       — Наш мир на грани гибели. Волны бедствий могут его уничтожить. И лишь Фобрей и герой кнута думают о спасении душ людских. Но не вы! Не герой меча и копья! И уж не ДЕМОНИЦА ЩИТА! — Его лицо перекосила ненависть. — Герой Такт Фобрей доказал свою избранность, дарованной Эссенцией способностью использовать другое святое оружие, а вы! — Указал пальцем на Ицуки. — Вы все — ЛЖЕ-ГЕРОИ!!!       — Батюшки святые, какомуче может вывернуть мужика, когдати разок дашь другому себя потискать. — Неуместный комментарий Мэри будто ведром ледяной воды окатил клерика. — Трошки бы сказал: «изменила, шельма, вот мне и обидно-то», а енто ж нет. Эссенции, понимаешь, герои всякие. Всё об высоком, да о у высшем. Нет бы по-людски гутарить, а он, чёрт безрогий, на высокое сшибается.       — Заткнись! — Взвизгнул горе-кавалер.       — Не горемыч, святоша, трошки мы их поубиваем, найдёшь себе бабёнку посправней. — Кустос наставил мушкет на Мехса. — Погутарили напоследок и пущай, а нонче пришла пора идти на дно у Нод.       — Гхад ты, Кустос! Аспид всамомделяшний! И по что ж я у твоих ребят не слушал! — Сотник-зверолюд Ход приказал сотне приготовиться. Они обходили воинов врага, пока их лидер заговаривал зубы. — Мы ж с тобой пива реку спили из единой чарки! Как курить — всё едино обще у нас с тобою было! Как едать, так у тоже вместе, даже баб на пару и тех мы покрывали! От чего ж тепереча ты стал не братом мне?!       — Замовкни, зверомордый демон. Я тебэ с началу встречи видеть не могу — противно!       — Сука! Я ж тебя от твоей же будущей сотни тогда отбил, когда они тебя, перебежчика, чуть не в расход пустили! — Наконец, он отдал команду, получив молчаливый кивок от Мехса. — Братцы! Бейте гхадов! Никого не щадить!       Бой закипел, пузырясь кровавым всплеском — горевшие в огне войны души погибали в одночасье, уходя целыми полками в реку смерти, в великий хладный Нод, принимавший всех своих сынов заблудших. Назвать бы это боем, да вот язык не повернётся. Устроенное сотней Кустоса было не битвой, но уничтожением — ни шанса всего-то с десяток и один мушкет не давали объединившимся из страха смерти силам Мехса и героя лука. Освобождение редело на глазах, часть его обратилась в бегство, смотря как на безумных стоящих до самого конца. Впрочем, и они находили смерть под саблями конных, что мастерски подготовил на такой случай Кустос.       Чудовищный двуручный меч Петруса ревел металлическим звоном, разрубая людей напополам, когда его хозяин безуспешно тонул в волнах из трупов, пытаясь добраться до предавшего сотника. Геройская троица ютились за спиной воеводы в надежде выжить — им необходимо прорвать блокаду, а там возможно удастся сбежать.       Обожжённый, словно живой покойник и монстр из кошмаров, Ицуки был совершенно не похожим на себя и если бы его отряд не видел, как пламя изуродовало лицо мальца, то не признали бы в этом горелом трупе товарища. Мягкость и трепетность в салатовых глазах сгинули следом за красотой изящного лица и копны густых золотистых локонов. И лук… казалось больше он не мог промахнуться — каждый выстрел знаменовался вскриком и звуком падения наземь трупа. Более всего хотелось Ицуки достать снарядом предавшего их Барталамеуса и отомстить ему за всё, как за обман, так и за предательство.       Увы, математика войны не любит спорить и если есть что-то, что разит сотнями, то будь ты хоть и монстром, не сможешь не остаться на поле брани ты один победителем.       — Конец тебе! — Объявил Кустос наводя мушкет на бывшего военачальника.       Защиту Мехса скосили, как рожь во время страды. Лишь с десяток солдат всё ещё прикрывали друг дружке спины. Отряд героя уцелел лишь благодаря защитным барьерам Мэри, впрочем, те не спасли бы от мушкета. На них, как и на Петруса у предателей был свой удел.       — Кланись-ка мне у в ноги, пёс! — Хохотал сотник, сотрясая пузо. — Пора у в Нод тебэ вертаться! Ну чего умолк? Поди, портки все у мокры?! Ха-ха!       Практически живой скелет. Мослы, обтянутые потрескавшейся от старости кожей. Остервенелое лицо с безумными глазами-точками, как у бешенного зверя. Чуб из родничка, да усы-змеи из краёв губ по подбородок. Этот двухметровый старик не разжимал крючковатых пальцев со своего меча, бывшего с ним с самого начала и до самого конца. Его изранили, прострелили бронь, от чего та рассыпалась на части, спася тем самым господина. Стоя на горе из трупов, как своих, так и чужих воинов, ему хотелось только убивать — молча и кроваво, хотелось рвать зубами, выдавливать глаза и слышать как рвутся сухожилия и раскалываются у живых их кости. Хотел он насладится скорбной песней, что всю его жизнь гуляла под руку. В глазах мерцал тот бледный, что отражался от меча и света месяца. Такой же белой была и та, за кого он возложил на алтарь свою жизнь — принцесса Эвелина.       — Как знамуч… — Вздохнул Кустос, так и не дождавшись от него ответа. Он понял, что разум покинул этого человека. — Прощай, Петрус Мехс, и спасибо тебе за всё!       Раздался звук одинокого выстрела, все вокруг аж замерли, наблюдая за этой сценой. Последовавший высокий писклявый звон удивил отнюдь не меньше. Ошарашенно, сам Кустос пытался разглядеть в чём же было дело.       — Оружие не заменит человеку опыта войны. — Холодно отозвался Мехс.       Воевода прикрылся за широким лезвием своего меча, бывшим даже шире талии своего худощаво господина, а после он запрокинул руки с клинком за спину и напрыгнул на предателя, готовясь казнить того на месте, разрубая по полам.       — Проклятие!.. — Жирному Кустосу было не уйти так быстро, а его сотня не поспевала перезарядиться. — Ик!.. — Клинок ударил рядом с ногой, вонзаясь в землю, а мощные худые руки вцепились кое-кому другому в широкую и толстую шею.       — ГВОБОТ!!!.. — Простонал Мехс. Из его спины торчали два зазубренных кинжала, отсвечивающих синью, а руки ассасина удерживали его на месте.       — Нет узф, госповин Мехс, вы нфе!.. ЧТФО?!.. АГХАААА!!!.. ПОМОФГФИТФЕ!!!..       Ицуки и Маруд с Мэри попытались помочь Мехсу, однако барьер Барта отсёк их, не давая добраться до дерущихся. Побелевший Кустос с ужасом наблюдал на то, что мог пережить на собственной шкуре.       Безумный, бешенный и стоящий на пороге смерти… этот человек зубами вцепился в толстый подбородок торгаша Марта Гвобота. Тот безуспешно колотил его, вырывал и вновь втыкал ядовитые кинжалы, но единственный итог — перебитое сухожилие правой руки. Вырвав и раздробив зубами кость кадыка, довершил Мехс дело левой рукой, ломая шею. Ужасная смерть…       — Демон!!!       — Демон!!!       — Демон!!! — В ужасе завопили солдаты Кустоса.       — Умри!!! Умри!!! Проклятие!!! — А их предводитель панически стрелял из своего мушкета в медленно переставлявшего ноги в его сторону Петруса, отражавшего выстрелы своим мечом.       — Это наш шанс! — Маруд подхватил Ицуки, закинув на плечо лицом назад. — Бежим! Мэри!       — Агась! Пора сапоги пылью прикормить! Гомон отседу!       Они не застали и не увидели последних секунд жизни легендарного генерала Вердайта, одного из двух лидеров Вердайтской Революции и фаворита Палой Принцессы Эвлины — они не увидели, как умер Петрус Мехс. Ничего страшнее и при том уродливо-благороднее никто не мог увидеть. Он давно должен был умереть от полученных ран, яда и урона от фобрейского оружия, однако что-то поддерживало жизнь в этом живом трупе. Блестя глазами, он медленно шёл на Кустоса, волоча по земле левой рукой меч, который не в силах был больше поднять. И лишь этот стальной безумный блеск, отражение той самой грани, отделяющей людей от зверья, эти искры в его взгляде могли убить.       После семи кратких шагов Мехс упал, облокотившись на меч, повиснув; потом сполз на колени и только затем припал головой к земле. Но ни на миг он не сводил своего взгляда с предавших его солдат, ни на миг эти голубые со сталью точки не выпускали из цепкой хватки душу Кустоса. Так и умер Мехс… молча… по шею в крови… с безумием в глазах… Как умирали все из его горячего и шального рода.       Почти полчаса солдаты Кустоса боялись подходить к трупу убитого генерала, тот напустил на них такого страху, что многие запели, крестясь, молитвы Святой Эссенции, лишь бы этот морок наконец ушёл на тот свет, случайно не проклянув их самих напоследок. Сотник же с тем самым мушкетом трясся, сидя на земле. Он обмочил штаны, когда уже наверняка убитый пошёл прямо на него.       Из здравомыслящих, если он ещё мог быть таким, остался только Барталамммеус. И он отдал приказ:       — Нужно отступать! Пусть Гвобот и мёртв, однако все его документы по убежищу для нас в Фобрее у меня! Вперёд! — Он понизил тон. — Но вначале… СХВАТИМ ГЕРОЯ ЛУКА!!! В ПОГОНЮ!!!             

***

             Мир сотрясался перед глазами, накатывая болью. Каждая задетая его спутником кочка, отдавала иглами в костный мозг. Только сейчас сообразил Ицуки сколь серьёзны были его ожоги.       — Подохнешь так, пацан! — Рявкнул Маруд, поправляя тело господина, дабы тот не упал с его плеча. — Ты же покупал те жутко-сильные зелья демоницы щита? Пей давай!       — Их нет…       — Вообще нет?! Ни одного?!       — Ни одного…       — Твою мать!       — Маруд, он вжэ ш для меня их…       — Заткнись! — Заткнул латник волшебницу. — Сейчас только твой корявый язык мне разбирать не хватало! Проклятие! Лучше б себе приберёг одно, а ты всё на эту шлюху вонючую истратил!       — Вот значит какой настоящий ты… — Монотонно и бессильно говорил Ицуки. — Притворялся всё время…       — Да, притворялся! И она притворялась и Барт! Все мы строили из себя святош, чтобы тебе угодить!       Деревня была покинута и уже виднелась повозочка их горе-отряда.       — Используй телепорт лука, когда я скажу! — Скомандовал Маруд. — Мэри, как будем у повозки, сама знаешь, где достать!       — Агась.       — А чего не раньше?.. И чего там такого в нашей повозке?..       Его монотонное полуживое блеянье было никому не интересно. Оказавшись у воза, усач скинул его с себя, как мешок, и с волшебницей на пару быстро начали вскрывать полы под сиденьями. Послышался густой звон мешков полных золота и серебра.       — Ааа… всё с вами теперь ясно… — Кивал полуобгоревший и такой же полуживой Ицуки, встречаясь с ними глазами. — Вот что вам всем было от меня нужно с самого начала…       — Да ещё бы! — Саркастически заладил тираду Маруд. — В гробу я видал твою СПРАВЕДЛИВОСТЬ! Такого наивного и тупоголового мальчишку ещё поискать! Но чёрта с два я покину этот грёбаный пропахший мамонтячей мочой Вердайт с его кривозубыми хрен пойми на каком языке разговаривающими вердами, если за это мне ничего не станется! — Он схватил мальчика под грудки. — А теперь, сопляк, используй навык своего телепорта и вытащи нас из этой жопы!       — Маруд?.. — Даже Мэри было не по себе от такого обращения с героем, хоть тот был и Ицуки.       — Пожалей, пожалей этого придурка! Ну! Переноси нас!       — Что-то… Что-то не так! — Ицуки скрутило от боли. — АААААЙЙЙЙ!!!       На его спине, между лопатками под шеей вспыхнул бледно-белый символ в виде круга с вписанными в него песочными часами. Вначале печать озарила рубаху под воротником, после заклеймила кожу героя. Белые искры полетели вверх и Маруд в ужасе отбросил тело мальчика от себя, боясь попасть под действие странного символа. Боль, что испытывал герой была намного сильнее пламени амбара.       — Нет! Нет-нет-нет! Но почему именно сейчас!       Обернувшись, усатый оторопел, завидев дюжину всадников с мушкетами в руках, и их клерика Барталамеуса, выступавшего в роли лидера этой группы.       — Каково тебе, демон и лже-герой? Нравится пламя справедливой расплаты за грехи твои?! — Смеясь, заладил Барталамеус. Он был неимоверно надменен и это-то тот самый смирный исповедник, так учтивый с героем, в котором души не чаял.       — Что вы с ним сделали?! — Маруд дёргано смотрел то на Ицуки, то на Барта, не понимая в чём дело.       — Жаль господин Март Гвобот не узрел этого, как же жаль… Хороший был верующий в Святую Эссенцию. — Надменный клерик воздел руки к небу. — Сие есть клеймо, коим отмечаются те, чьи грехи не оспоримы!       — Гшшш… — Прошипел Ицуки. Боль унялась, однако он кое-как удерживался, чтобы не потерять сознание. — Б-бегите… о-ссс-т-ааа-вь-те м-меня…       — АГА! — Брякнул Маруд. — Чтобы мне потом Мирелия яйца отморозила или Олткрей своим посохом башку прожог?! — Обернулся к клерику. — Барт, на кой чёрт сдались тебе эти верды?! Ты в самом деле готов предать Мелромарк ради Фобрея? Глянь сколько тут денег, — он похлопал по сумам полных золота, — это ж безбедная жизнь нам и нашим пра-правнукам. Кончай этот цирк и айда с нами назад? Гххааа!       — *Звук выстрела*.       — Маруд! — Взвизгнула Мэри.       — Ну что ж ты делаешь? — Недовольно пробормотал Барт, сетуя на одного из солдат, нажавшего на курок раньше положенного. — Поговорить не дал с человеком. Мы ж его к себе могли переманить.       — Предавши раз, предаст ещё раз. — Ответил верд.       — Хм… И то верно. Похоже, теперь твой черёд, Мэри Идре.       — Бартик…       — Жалость тебе не поможет, Мэри. А теперь освободим же священный лук из рук этого отродья! Убить волшебницу и схватить лже-героя!       — Да хрен тебе в рыло, сраный урод! — На этих грубых словах в миг сменившая мину с запуганной на наглую, волшебница обрушила целый град водяных пуль. — Защищайте нас, мать вашешную! Итак-мо только сапоги протаптывали, лазия по окружности!       Мало было стрелкам водяных заклятий, как в шеи двоих угодили отравленные метательные ножи. В полнейшей неразберихе меж воинов заплясали настоящие тени. Женщины в чёрных кожаных доспехах и капюшонах с масками яростно вступили в битву, намереваясь обезвредить самых опасных из противников — стрелков с мушкетами.       — МАРТ БЫЛ ВО ВСЁМ ПРАВ!!! — Надрывающимся голосом заверещал оторопевший и прикрывающийся магическими барьерами Барталамеус. — Ты шпион Мелромарка! Всех провела! Всех!       Ничего Мэри ему не ответила — этой гадости, которую раньше ласково в постели именовала не иначе как «любимка мой Бартик»… Ничего. Пользуясь милостью своих спутниц, следовавших за ними с самого Мелромарка, она схватила Ицуки, водрузив к себе на спину и запрыгнула на лошадь одного из убитых.       — Не дать им уйти! — Послышалось позади.       — *Град выстрелов*.       Дальше же… Ночное бескрайнее небо, усыпанное звёздами по вине нерадивого полумесяца, с грустью теперь смотрящего вниз. Его слёзы спускались с небес, танцуя красивыми призмами исчезающей ряби на водах великого древнего Нода. Его хлад спускался с горных гряд, чьи белые шапки не таяли летом, следуя с востока на запад почти через половину континента. Многое видела эта река: и исчезнувших зверей, и первых людей, пережитки эпох, множество волн бедствий и даже сам космос, отражённые в его водах.       Там, под этой чёрной толщею было нечто незримое никому из смертных, то, чего страшились даже захватчики волн и монстры-хранители мира. Бледный разрыв этой реальности. Немногие могли видеть его и совсем уж единицы оставались при этом в живых…       Захрустели ветви приречных кущей, иссохший по осени камыш встречал гостей шелестом, а приречные пески с суглинком напротив были им не рады, прогоняя зыбью и отвратительным чваканьем.       Проскакав почти полмили, лавируя в рощах и деревнях, намеренно сбивая след, теперь были остатки отряда героя здесь, вновь на берегу этой великой реки. С полпути как они пересели, ныне вёл лошадь Ицуки. Заправски вёл, хорошо научился, теперь и не скажешь, что третий день как в седле. Его спину прикрывала Мэри… свисая ему через плечо.       Пуля угодила ей под правую лопатку. Кое-как и на ходу, крича от боли, но она перевязала рану собственным тканным лифом. Одна краткая остановка и до странного улыбчивая волшебница уступила лучнику поводья кобылы. Тот был не дурак и сразу догадался в чём дело…       Больше часа они так ехали — она, вися на нём, мурча под нос разные мелодии из собственного детства, а он, ощущая её горячую кровь по спине и слабеющее с каждым мигом дыхание. Спрашивать о том, была ли она шпионом не стал — итак ясно, что да. В самом деле бродила ночами, чтобы разведать как можно больше. И он её ещё на суде защищал…       Единственное, что попросила Мэри, когда совсем дыхание её затишило, звучало так:       — У к Ноду менэ свези… под бережочек у самый… ножки хочу в водичку опущать… поплескати, как в детстве…       И он выполнил её просьбу. Загнанная лошадь, фыркая, довезла их почти до берега, но у камыша встала — не хотела дальше идти по грязи глины. Пришлось Ицуки спешится. Сам будучи чуть живым, он аккуратно спустил на землю Мэри и сняв с себя остатки горелого сюртука, возложил её сверху него и поволок по примятому мягкому, как перина, камышу.       — Месяцок далёкий… что ж ты сладко-терпко… по менэ не плачешь… как по тем годам… — Еле слышимо пела Мэри, наслаждаясь небом. — Еж ли б я звёздочкою стала… то была б с тобою на вечны… времена…       У него не было ни слёз, ни досады, даже боли не чувствовал. Конечности просто еле отвечали на команды, как и глаза кое-как видевшие перед собой расплывающиеся и плывущие бельма. Однако разум сейчас был как-никогда в его жизни чист. Страшное состояние, только и страха он испытать не смог бы.       — Спасибочки… — Прохрипела волшебница, когда услужливый герой снял её обувь, опустив стопы в ледяную воду. — Студёна… хороша…       — Мэри, прости меня… Ты ведь собой пожертвовала…       — Правно… — Она кисло усмехнулась. — Подмоги ещё чуточек…       — Что нужно?       — В кармашке… ту-то… да-да… половинка самокруточки… хе-хе… спёрла напоследок из подсумков того всадника…       Пальцы Ицуки еле перебирали, и он с очень большим трудом разжёг огонь ручного огнива с кремнем, которое извечно таскала с собой его спутница, любившая подымить.       — Хаааа… — Выдохнула она клуб едкого белого дыма. — Каков же ты бесталков, мальчонка… Во всём у прямочки бедовый… Енто ж видати, даже табаку поджечь еле сумевуч…       — Прости.       — Жаль конечно, что с тобою повязалась…       — Разве ты не любишь меня?       — Не смеши, соколик, а то же ш подавлюсь ещё в крови… Сопляк ты у во всём, как мозгами, так и телесами…       — Но тебе же понравилось. Ну…       — Маловат твой агрегат… правно и не знаю у как у с таким и житовить-то… Был ты хотя бы б мил, а но воте, какова образина стал… Гадостен ты, Ицуки… жалок… мерзко мне от тебэ…       — …       — Шпионом королевы менэ к тебэ приставучи… Должно было б подмочь войскам Григсовым… Получилось тогда, на мосту Смоляном… Смогла стражу отвлечь, позволив коннице наскоком рубануть по Мгле… Всё исполнучи, токмо королевою сказано было… вот и помираю тепереча… — Она затянула самокрутку и выдохнула. — Эх… как-мо было б хорошо… Не с тобою здесь… У на родимом Вердайте… Скучала я по дому… По Ноду… И по песням вердов… Таким красивым из таких ужасных уст… Правно вся моя житьба такая… Как у людив… С одного краю — мерзка, а с другого — красива…       — Мэри, прости что не спас.       — Пообещати, Ицуки, ты менэ, что вернёшься в Мелромарк живым и боле ничего от тебэ, пропащего, мне и не надыть…       — Хорошо.       Она снова затянулась, глядя на блики Лунного Света на течении Нода.       — Как бы было б… — дыхание сбилось, — хорошо бы здеся… с красивым парнишой… со вкусным табачком… Вот и всё… чем радостность была моя житьба… О-о… Об… ид… но…       Так она и застыла на последнем вдохе табака. Рука с сигаретой упала на глину, зашипев красноватой потухающей искрой. Зрачки потемнели. Дым, не находя выхода, пошёл мерзко через нос и чуть приоткрытый в посмертии рот. Кровь из раны перестала набегать, ведь более сердце не гнало её — остановилось.       Ничего не испытал Ицуки от вида умершей из-за него соратницы, совершенно ничего, даже страха из-за его отсутствия. Только разум говорил, что было с ним всё совсем не так.       Сил нормально похоронить её у него почти не было. Щитком наплечника волшебницы вырыл в мягком песке под деревцем скромную неглубокую могилку, перетащил тело девушки, подложив туда мягкого камыша и свой сюртук, и закопал. Пробормотал молитву по усопшей, которой его когда-то очень давно, во время Обона, научила бабушка, и поковылял к лошади, ведь где-то вдали послышались звуки выстрелов.       Через полчаса езды, чуть не попался, погнал лошадь через встречную рощу. Бедное животное вскорости рухнуло без сил, — издохла лошадь, — совсем загнал её. Побежал, хромая, какой-то узкой тропкой и вышел на поляну подле леса, где встретила его деревушка из шести-семи разбитых и покинутых хижин. Кое-как доковылял к одной из них и рухнул наземь, прячась за забором из ветхих досок.       — У где он?! — Совсем рядом злобно рявкнул всадник и преследователь.       — Трошки дальше побежачи? — Ответил ему второй.       — У куда?! Там у Нод только истекает!       — Так может он и утоп?       — Сука! Давай поедем дальше! Кустос шкуру спустит, ежели воротимся без головы героя!       Когда топот копыт стал совсем далёким, Ицуки облегчённо выдохнул, перевернувшись на спину. Полумесяц был сейчас в зените и так красиво светил на звёздном небе. Глаза сами сомкнулись после созерцания такой ужасной красоты.             

Побег из тёмной реальности

             Подошедший к концу урок предательски оставлял один на один с унизительным бременем игрушки для битья всего класса. Учащиеся 11-С класса не славились кротким нравом и это-то в элитной частной школе Куеды, отбиравшей лучших из лучших сынов и дочерей Японии, ради создания нового будущего.       Ненавистная история наконец-то окончилась и Ицуки с облегчением растёкся по парте. Терпеть он не мог запоминать даты, названия разных эпох, имена политиков и учёных, а ещё он в свои-то семнадцать прекрасно и лучше всех прочих знал, что в школьных учебниках сплошная ложь и пропаганда, да и вообще история — это не наука, ведь в альтернете давным-давно развенчали с треском каждый параграф их электронных учебников. Проверять он конечно же не стал, ведь альтернет — не история, там пропаганды уж точно нет, лишь только правда. Он верил во всё, что там скажут, но только тем, чьё мнение сходилось с его собственным.       Слывший фриком в собственном классе, Ицуки не пользовался уважением, как среди парней, так и девушек. Причиной всему была его репутация зазнайки, который только за связи семьи смог проучиться всю начальную школу в лучших А-классах, однако ж определение навыков, при переходе в средние классы, всё расставило по своим местам.       Успеваемость — средняя, успехи в спорте — отсутствуют, хотя за врождённый слабый навык меткости его насильно впихнули в кружок стрельбы из лука. Ужасный лентяй и частый прогульщик. Во всей школе лишь пару человек ладили с ним. Все смеялись над ним, тыкая в нос фотографиями семилетней давности, где маленький Ицуки в забавном фрачке блестяще выступает на сцене со скрипкой, причём с настолько одухотворённым лицом, что эти фото мигом стали предметом бесчисленных переделок в фотошопе среди шутников.       — Опять он… — Прокряхтел мальчишка, когда к его парте подступил самый популярный парень класса вместе с двумя своими подругами.       — Эй, министр в жопе твистер, как там на западном фронте? Всё ещё без перемен?       — Цуго, чего тебе?       — Вчера в альтернете видел выступление Ичиго Каганоси, так он сказал, что наши войска вместе со всем Евразийским Союзом заняли почти пятую часть Континентального Халифата.       — Верно-верно, — вторила ему подпевала, — ты ж, Ицуки, говорил нам позавчера, что всё это ложь.       — Ага! Ха-ха! — Мерзко засмеялась вторая. — Проспорил, получается, нашему Цуго!       — Ичиго Каганоси на зарплате у Императорского Двора Японии! — Взорвался Ицуки, ударив кулаками по парте, пугая собеседниц.       — Совсем больной!       — Боже! — Аж дёрнулись девушки-подпевалы.       — Конечно он это скажет! Ему за это платят! Этому ублюдку, который даже в Японии не живёт, предпочитая тёплый климат Карибов! А его дети вообще в Америке!       — И что? — Главарь шайки был спокоен. — Как это отменяет его слов? На вот, — он вынул из кармана тонкую пластину галафона, где мысленным сигналом открыл то самое видео на моменте с картой боевых действий. — Это спутниковый снимок.       — Ну и что?! Вот тут какой-то крошечный город! Тут вообще руины! А это?! Это ж прифотошопленный танк! Вон, смотрите, у него и тени на земле нет! А тут!..       — Харэ оправдываться, Кавасуми, с твоей стороны только трёп, а с моей факты. Гони пятьсот йен. Тебя за язык никто не тянул тогда, сам вечно всё сводишь к обсуждению политики.       — Это ничего не доказывает! После школы я тебе скину разборы ситуации от политологов Ниндо Широичи, Макумо Ихобуты, Нэнси Шмитд и!..       — Мне нафиг не сдались твои эти андеграундные альтертуберы на тысячу подписчиков, — ещё более холодным голосом проговорил задира, — ты только и делаешь, что трепишься в классе о политике. Уже всех задрала твоя политота. Меня попросили покончить с этим, и я прижал тебя к стенке, но вместо того, чтобы признать поражение, как настоящий мужчина, ты начинаешь визжать и размахивать крыльями.       — К чему ты меня прижал?! Да ты открыл первое и самое популярное видео по теме войны в Северной Африке! Вон, даже полоска просмотра только до четверти длины видео! Ты его и не смотрел даже! И!..       — Мне и этого достаточно, чтобы разобраться, где правда, а где ложь.       — Такие как ты и нужны правительству — тупые ослы, верящие во всё, что им скажут!       Их перебранка стала центром внимания класса и даже проходивших мимо него учащихся школы. Уж что-что, а в словесную дуэль Ицуки было втянуть проще простого. Берёшь на крючок, чтобы после давить насмешками, косыми взглядами и улыбками своих подпевал. Беспроигрышная тактика. Вот и сегодня, когда прозвенел звонок на следующий урок, Ицуки остался сидеть весь красный и взвинченный, ведь одноклассники вновь не вняли ни единому его слову, выставляя посмешищем.       На середине урока японского всё стало совсем плохо и, отпросившись в туалет, он просто сбежал, прихватив портфель со сменкой, дабы перестать слышать смешки одноклассников и видеть их ехидные взгляды. Унять детей было некому — учителей в классах ниже В не было — слишком дорого, ведь учителей было крайне мало в их обществе, их роль выполняли интерактивные доски, выводившие материалы на экран и отслеживавшие движение детей по камерам, но они не реагировали на улыбки или усмешки.       Домой возвращаться было слишком рано, поэтому потопал на подработку. Многие в его возрасте уже полноценно трудились, ведь долгое детство — привилегия богачей, а государство поощряет трудолюбивых, пусть только и одними словами. Работал будущий герой обыкновенным клиннинг-треатмент-спешлдэй-специалистом на полставки. Аж в анкету на сайте подбора кадров эта должность еле влезала. Если говорить на нормальном, то трудился уборщиком в магазине по продаже автономных роботов-пылесосов, роботов-поломойщиков и андроидов-уборщиков. Подметал полы веником, мыл тряпкой и протирал стеллажи средствами для стёкл. Всё-таки человеческий труд так приятно дёшев — назови должность покруче и пусть себе выгребает грязь за почти что дарма. Всё их общество работало по этому принципу. Чтобы кто-то был богат, кому-то придётся получать поменьше.       — Рановато ты сегодня, Кавасуми. Надеюсь, никаких проблем? — Встретил его менеджер магазина. Толстяк с лысиной в засаленной рубашке с пейджером. — А то мне неохота потом выслушивать нотации от твоей бабки.       — Нет-нет, — раболепно улыбался, — никаких проблем, менеджер-сан, у нас отменили последний урок.       — Смотри мне. — Он уселся за кресло у прилавка, запуская на галафоне какую-то трансляцию по киберспорту. — Там, около выставочного стенда андроидов, пятилетка наблевала газировкой. Ототри.       — Да, конечно. — Ушёл переодеваться в рабочее трико.       Очередная нудная смена, очередного паршивого дня. Во время этой крайне требовательной к интеллекту работы, таким как он запрещалось использовать нейро-интерфейс, слушать музыку, играть в онлайн-игры, да вообще хоть как-либо взаимодействовать с альтернетом. На работе они должны были работать. Таким образом он честно оттрудился аж полную двенадцатичасовую смену — роскошь, ведь государство заботилось о них и не позволяло работать детям полную смену из четырнадцати часов.       Обматерив про себя жирного ублюдка-начальника, он вышел на улицу, где совсем не потемнело. Ночь наступила, но обилие света в городах заглушало всё и небо, и звёзды, и даже Луну. Проверив свой счёт, Ицуки вновь заматерился:       Штраф! Несанкционированный контакт с товаром магазина! Минус сто йен! (Он случайно задел кончиком швабры одного из роботов пылесосов, сдвинув его на сантиметр).       Штраф! Неисполнение должностных обязанностей! Минус тысяча йен! (Одна из покупательниц нагло швырнула себе под ноги окурок и из-за того, что она стояла над ним, Ицуки не мог в положенный срок убрать мусор).       Штраф! Отлынивание от работы! Минус тысяча йен! (Трансляция киберматча менеджера подходила к концу и даже мальчишке стало интересно кто победит, хоть он и терпеть не мог киберспорт).       По всему магазину были развешены наилучшие и технологически-продвинутые камеры наблюдения, отслеживавшие движение каждого мускула, чтобы затем алгоритм сверил всё с трудовым кодексом и должностной инструкцией, вынеся неоспариваемое решение. Это не школы в бюджетных организациях, где хоть средний палец друг другу показывай или играйся под столом с ножом-бабочкой, тут разговор заходил не о каких-то детских жизнях, а о деньгах. Как-никак этот магазинчик принадлежал известной сети фирм, дочерней организации концерна, входившего в трест, под корпорацией с большой долей государственного влияния, внутри торгового гиганта, объединявшего миллионы таких магазинчиков на трёх континентах Земли. Их рекламу даже проекторы на Луне транслировали, а это-то что-то да значило.       Понурый и злой, пошлёпал под дождём в сторону дома, сделав краткую остановку в продуктовом магазинчике, где затарился чипсами и колой. Откровенное злоупотребление оными он и сам понимал, но в такие дни, казалось, не было ему иной отдушины. Где-то на подкорках мозга скрёб жуткий вопрос, а что же будет с ним после двадцати, когда можно будет начать пить?.. Ведь перед глазами имелся пример, которому не хотелось следовать…       По дороге слушал музыку через чип. Сегодня выбор пал на классику двадцать третьего века. Однотипные переполненные людьми улицы. Серые лица сотен пассажиров. Две станции монорельса и вот он, отчий дом.       — Я дома. — Привычная фраза на пороге прихожей, где снимали они обувь.       — *Тишина* — Привычный ответ.       Снял с себя рабочую форму, ведь за её состоянием и стиркой следят сами сотрудники, и отправил в машинку. Принял душ — ванная только по выходным, а сегодня не он.       Проходя по коридору в свою комнату, ненадолго задержался у дверей в спальню родителей. Аккуратно заглянул внутрь. Синеватый свет галопроэктора мерцал, отображая на стене старый иностранный ситком. Большая одинокая двуспальная кровать бывшей семейной пары, представляла из себя ком из сбитых подушек, простыни и одеяла. В этом гнезде дрыхла красивая женщина в одной майке. Вокруг неё… дюжины пустых банок из-под пива, пакетов сухого дешёвого вина и саке. После развода с мужем-изменщиком, имевшим семью на стороне, мать Ицуки сильно пила и только поддержка богатой семьи помогала ей и сыну держаться на плаву.       Салатовые глаза с болью отражали голубоватый мерцающий свет комнаты матери… Дверь тихонько закрылась.       Переодевшись в домашнее, пошёл хозяйничать на кухне — ужин не ждёт. Готовил он плохо, однако лучше, чем мать, которая вообще ему никогда не готовила. Только контейнеры и пачки полуфабрикатов в холодильнике, которые она молча для него покупала и были связующей нитью этой «семьи».       Ранее души не чаявшая в своём любимом сынишке женщина, была полностью разбита, узнав, что тот уродился в её великом роду паршивой бесталанной овцой, руша планы на будущее. И без того брак по расчёту между двумя богатыми родами треснул, ведь и отцу был не нужен такой вот сынишка. Все родственники словно забыли о существовании Ицуки. Почти все. Бабушка по отцу была той единственной, кто воспитывала мальчика, не отказываясь от него ни при каких обстоятельствах.       — Чёрт…       [Входящий гало-звонок. Принять виртуальную встречу?]       (Да) (Нет)       — Привет, ба…       — Здравствуй, Ицуки.       В пейзаже неба, среди облаков, его встретила бабушка. Виртуальные звонки в киберпространстве — это их еженедельная традиция. Встречаясь в виде проекций, они садились за столик, где можно было поиграть в простенькие и любимые старушкой копии настольных игр прошлого, и разговаривать. Только это происходило по пятницам, когда как сегодня только вторник.       — Опять сбежал с уроков?       — …       — Ты же знаешь, что твой счёт зарегистрирован на мой аккаунт и любое полученное тобой сообщение приходит и мне.       — Прости…       — Ицуки, что опять у тебя случилось?       — Это всё дебильный Цуго! Он каждый день достаёт меня, цепляясь к словам.       — Эти слова ты говоришь сам. Не так ли?       — Я просто разговариваю на интересные мне темы.       — О политике.       — Да, о политике!       — О политике в школе, среди обычных детей. — Женщина выдержала паузу. — Ицуки, на носу семестровые экзамены, поэтому лучше готовься, а не то я опять поставлю родительский контроль на твой аккаунт в альтертюбе, чтобы ты меньше смотрел своих дурацких политологов.       — Они не дурацкие! Уж кто-кто, но ты, бабушка, понимаешь, что если ты не занимаешься политикой, то она займётся тобой!       — Молодой человек, — так она его называла, когда теряла терпение. Внук тут же замолк. — Чтобы заниматься политикой, нужно стать ценным для общества человеком. Обладать репутационным весом. То есть иметь превосходное образование или быть ужасающе-богатым. В твоём случае это пустая болтовня и пересказ того, что ты наслушался от этих альтертуберов.       — О-они!.. Оппозиция микадо всё правильно говорит! У нас сейчас как в двадцать втором веке, в десятых, когда!..       — Молодой человек, — грозный тон, — боже… какая же каша у тебя в голове… Половина из тех, кого ты смотришь даже в Японии не живут, работая на гранты вражеских стран…       — Всё! Хватит! Я понял! Прости и я постараюсь больше не сбегать с занятий! Пока!       — Стой!..       Он разорвал галосеть, возвращаясь к виду кухни перед глазами. После бабушка ещё раз пыталась ему позвонить, но он соврал, что проснулась и начала буянить мама, только тогда старушка прекратила попытки. Она ненавидела расстояние, разделяющее их, сетуя на неподъёмность переезда в её возрасте и вторую половину семьи, не желавшую видеть её в этой квартире.       После ужина настала пора для привычных развлечений Ицуки — видеоигры. Он обожал сюжетные игры с множеством развилок и проработанной системой взаимодействия с миром, и персонажами. Любимые сеттинги — киберпанк и дизельпанк. Ещё ему очень нравились стратегии. Мог, часами, лёжа в кровати, двигать в виртуале альтернета фигуры по контурным картам. Ещё больше он полюбил стратегии за то, что в отличии от сюжетных игр, тут можно было воткнуть на задний фон какую-нибудь говорящую голову из альтертюба. Много так стримов и видео-лекций на сотни часов было им отсмотрено. В онлайне был крайне токсичен и агрессивен, за что его называли инквизитором, ведь любимым классом Ицуки был паладин, которого он только в своих фантазиях отыгрывал праведным и добрым, когда как на деле голосовой чат полнился его оскорблениями в адрес других сопартийцев. Имел множество банов на разных площадках, поскольку виртуал не освобождал его от мыслей о мире реальном и том, что там происходило — конфликты на почве споров о политике и тут настигали его.       Проведя так час, видя дурацкий таймер часов на «00:43», вздохнул, но из альтернета не вышел. Значок поисковика сменился на «Инкогнито», пусть уже последняя хромая собака на Земле знала, что об анонимности в альтернете нет никакой и речи, но почему-то Ицуки чувствовал себя более спокойно, когда видел другой значок.       Любимые вкладки находились крайне быстро, любимые тэги вбивались с той же скоростью: #эльфийки, #огромная_грудь, #MILF, #романтика и так далее. Десять минут, жалкие пару секунд блаженства и полумрак собственной комнаты. Очередной поход в ванную, туалет, чистка зубов и на боковую. Завтра контрольная по обществознанию, но ему было глубоко наплевать, даже готовиться не стал.       И так день за днём. День за днём. День за днём… Этой жалкой, ничтожной и серой жизни. А дальше его ждало бремя взрослого: работа, вопрос высшего или хотя бы специального образования, жильё, ведь как только стукнет восемнадцать, щедрые алименты отца перестанут идти и опекунше-матери тоже больше не придётся терпеть в СВОЕЙ квартире этого нахлебника. И так день за днём. День за днём. День за днём…       Лишь перед самым сном Ицуки вырывался из этого цикла подавляющих мыслей того, чего не мог изменить. Музыка. Музыка — это то немногое, что действительно имело смысл в его жизни. Он надевал раритетные стереонаушники, подключал их к своей дешёвенькой электронной скрипке, чтобы та не издавала реального звука, и играл…       Когда-то в далёком и полузабытом детстве была у него настоящая раритетная страдиварии из дерева, столь редкого в мире пластмассы. Сразу после начальной школы Ицуки покинул музыкальный кружок. Его зазывали вернуться, даже один раз насильно взяли на выступление их школы на съезде кружков префектур, однако он демонстративно встал и ушёл посреди своего выступления, опозорив тем самым всю частную школу Куеды. После такого сам отец, подаривший эту скрипку, разбил её об пол на глазах у сына. Два месяца копил Ицуки, батрача на подработке, ради хотя бы такой дешёвой замены.       Но играть он не прекращал ни на день. Пусть его детский талант как-то уменьшился, только любовь к музыке не ушла, теперь трудом и самоотверженным рвением юноша покорял всё новые вершины мелодики. В одиночестве… только для самого себя… взаперти ото всех…       Любимые саундтреки из игр, фильмов, аниме и даже музыка классических композиторов. Он обожал всё это, не отдавая предпочтения жанрам.       Время «01:44».       — Ненавижу…       Сон без сновидений, гадостное утро, мерзкая школа, треклятые насмешки. Ещё до кучи среда, значит после уроков идти на обязательные занятия в кружок по стрельбе из лука, а там…       — Кавасуми-сан, добрый день.       — Добрый, Банко…       Некогда бывшая тихоней-толстушкой и ботанкой, в одном классе с Ицуки, Асами Банко расцвела. Глава студенческого совета их школы, член музыкального ансамбля школы, председатель кружка стрельбы из лука, писанная красавица метр восемьдесят девять ростом, красивейшее лицо с милыми пухлыми щёчками, идеальная и чуть пухлая здоровая фигура с пышной грудью большей, чем у многих взрослых женщин, длинные ноги с большими бёдрами и коса великолепных чёрных волос, сплетённая в тугой конский хвост. Мечта всех парней их школы.       Одетая в специальное кимоно для стрельбы, она удерживала огромный спортивный лук, сделанный по подобию самурайского конного, чтобы затем выстрелить точно в центр мишени. Обладая несравненным слухом и великолепным зрением, она была чемпионкой школы и достоянием всей Куэды. Ицуки ненавидел её… Ту, что до сих пор считала его своим лучшим другом и даже кем-то большим.       — Кавасуми-сан, вчера вы…       — Сбежал с урока, знаю. Не превращайся в мою бабушку.       — Госпожа Кавасуми-доно вас уже наругала?       — Да.       — Тогда хорошо, — улыбнулась красотка. Она сменила тему, дабы подбодрить друга: — Кстати, слушали новый саундтрек летнего апдейта к Dimension Wave?       — Да! — Тот оживился. — Мне очень понравилась музыкальная тема локации перед финальным боссом этого дополнения.       — И мне тоже, хотя органная композиция нового хаба куда как лучше и играется проще, пробовала переносить его в клавир.       — Она, несомненно, хороша, однако…       Со стороны казалось удивительным, что такая красотка и умница, как Банко общается с такой серостью, как Ицуки, но ей было наплевать на чужое мнение. Вид улыбающегося лица друга детства, благодаря которому она имеет то, что имеет было самым лучшим в её жизни. Никогда она не забудет, как они с ним маленькими играли на скрипках вечерами в его комнате, бывшей спасительной многие неспокойные вечера. Ей так больно вспоминать о детстве среди родителей-пьяниц и ещё больнее видеть, как дорогой человек теперь существует в неполной семье со спившейся матерью… Словно они поменялись с ним местами…       Когда они закончат школу, Банко хотела бы видеть его рядом с собой, уже совсем скоро она признается в чувствах к Ицуки. Уже совсем скоро…       — До свидания, Кавасуми-сан!       — Ага, пока…       Нудные занятия подошли к концу и Ицуки быстро ретировался подальше от Банко. Он ненавидел её… Ненавидел за успехи в учёбе и спорте, за признание её музыкального таланта, за популярность среди учеников и учителей. Всё это она, словно, украла у него… И ещё больше он ненавидел её за те странные чувства, когда он засматривался на её открытую шею, на большую грудь или красивейшие карие глаза этого прекрасного лица. Дурак не был способен понять своих истинных чувств…       — Эй, Кавасуми! — Когда занятия закончились, его на улице вдали от школы кое-кто подкараулил.       — Цуго…       — Ну-ка, стоять!       Задира и две его сообщницы зажали мальчонку, бывшего самым худым и самым низким в их классе, в глухом переулке, между помоек. Самое постыдное, что двум щупленьким девушкам хватало усилий удерживать Ицуки, не давая тому никуда деться.       — Я же говорил тебе, Кавасуми, проспорил — гони деньги.       — Гха!.. — Он получил кулаком под дых.       — Проверьте в его портфеле. — Предложила лыбящаяся подружка.       — Тут нихрена нет… — Задира вывернул все принадлежности Ицуки прямо на пыльный бетон. — Урод походу знал, что его сегодня будут шманать и не взял кредитку, а с электронного счёта его поди ещё заставь перевести.       — Пффф! Пха-ха! Глядите! — Вторая и самая бесячая хохотушка, задрала вырывающемуся парню сползшую форму, демонстрируя видневшееся нижнее бельё. — Львятки! Пхах! У меня младший брат-детсадовец такие носит! Настолько мелкий, что даже взрослое бельё не наденешь! Пха-ха-ха!       — Фффф-ха-ха-ха!!! — Разорвалась первая.       — Пф-пф-пф… — Даже выдерживавший серьёзную мину хулиган и тот не сдюжил и заржал, через губу.       В их обществе не было принято драться и уж тем более убивать друг друга. Зачем? Ведь можно просто превратить жизнь другого человека в психологический ад, и он сам издохнет или наложит на себя руки. Всем про это известно.       Поиздевались над ним ещё немного и отстали, убравшись восвояси.       — *Сдавленный стон и плачь*.       Вытирая сопли рукавом пиджака, Ицуки оттряхивал электронные гало-тетради от пыли, сетуя на трещину в планшете-учебнике. Стилус пера так и вообще укатился под мусорный бак, из-за чего ему пришлось на карачках вытаскивать его, мажа руки какой-то жидкой тухятиной, протёкшей из пакетов с отходами.       — Кавасуми-сан?!       — Он оторопел и замер, не решаясь поворачиваться.       — Боже, Кавасуми-сан, с вами всё хорошо? Вас кто-то ограбил?! Что случилось?! Давайте я помо!..       — Прочь! Банко, уйди! Уйди!       — Но, Кавасуми-сан!       — Я сказал: ПРОЧЬ!!!       Он просто сбежал… Рванул, не поднимая взгляда от земли, лишь бы не пересечься с ней взглядом. Ему хотелось забиться в своей комнате, не видеть и не слышать кого бы то ни было, хотелось играть в игры, смотреть аниме и… слушать и играть музыку… любимую музыку… Хотелось сбежать от этой проклятой тёмной реальности, чья монотонная мелодия день ото дня сводила с ума…       — Ицуки! — Заорала Асами Банко. — ОСТОРОЖНО!!! НЕЕЕТ!!!       Но было слишком поздно. Прозвучал звук сильного удара о металл, а после глухой стук, с которым тело бьётся об стену. Такая дурацкая и стереотипная смерть — под колёсами грузовика. Такая никчёмная и серая жизнь. Такой ничтожный разум, не видящий света…       Мир замерцал, чёрно-белыми с бледным искрами. В небе будто появились стеклянные трещины, куда поднимались силуэты людей, становясь водянистыми и прозрачными. Вокруг крики и шум, но уханье крови в ушах забивало их калейдоскоп…       — Ицуки, Ицуки, Ицуки! — Банко удерживала его голову на своих коленях. — Подожди ещё чуть-чуть, скорая уже едет!       — Там огромная пробка… конец дня — час пик… сами понимаете… — На водителе грузовика лица не было, когда он глядел как умирает по его вине совсем ещё ребёнок. — Не успеют… прости…       — Ицуки! Держись! Прошу, умоляю, держись!       — Банко…       — Ицуки, я люблю тебя! Ради всех богов, только держись! Держись! Умоляю…       — … — Услышав признание, он замер, но стоило ему обратить взгляд ввысь, как перед глазами всё потемнело. Так и ушёл он совсем дураком с напрочь загаженными мозгами. Так и не понял, что обвинять всё вокруг недостаточно и что сам во многих бедах своей жизни он и был виноват. — Не-на-ви-ж-жу… — Последнее, что было сказано им в этой тёмной реальности.             

Во сне всегда так

             В кромешной темноте всплывали, загорались и гасли бледно-стальные и полупрозрачные истерзанные, искорёженные силуэты аномально симметричных хаотичных структур. Разум предельно точно осознавал их, затрудняясь и не в силах сделать об понятом вывод. Сознание содрогалось, треща по швам, стоило только сконцентрироваться на этих гранях.       Почувствовалось чьё-то касание. Несильное. Его подняли и аккуратно понесли. Глаза приоткрылись. Сплошное бледное бельмо. Силуэт так ярко сиял астралом, источая неимоверное количество стального отблеска. Было не больно смотреть. Космическое? Или необыкновенно-древнее? Явно инородное самому миру. Только понимания не было, как и чувств боли, гнева или печали, впрочем, радость, облегчение или нега, так же отсутствовали, лишь чистейшее осознание того, как разум не может ничего понять.       Бледное создание уложило его, очевидно, в кровать. Провал в памяти. Образ ярких пятипалых конечностей, полностью человеческих, иных, ведь астрал мерцал и светился. Прижарившаяся пламенем к коже одежда аккуратно срезана гигантскими кристальными когтями левой руки. Правая рука проводила над грудью. В рот полилась вода, может быть зелье. Наверное, его лечили.       Отступая, тьма позволяла сознанию узреть бледную полупрозрачную истину. Оживая, разум видел странный образ, слыша лишь тихую песню, исполненную прекрасным и мелодичным женским, но очень низким голосом, вытягивавшим каждые предпоследние гласные крайних слов в каждом предложении:             

Сколько же бо-оли,

Сколько страда-аний,

Сколько прекрасных

Стенаний, мечтани-ий…

      И вновь тьма… Где-то вдали слышалось продолжение этого незамысловатого и диковатого мотива. Там звучали слова о звёздах и космосе, о Луне и её свете или чём-то подобном. В таком состоянии ничего не разобрать. Одно было истинным — истина ужасала.       

***

      Ничто стало причиной пробуждения Ицуки. Глаза видели, ничего не слепило их, темнота отнюдь не мешала. Уши вроде бы слышали, только тихий шум сбивал обычное восприятие — это его собственная кровь прилила к голове и пульсирует там, отзываясь каждому удару ровного ритма сердца. Нос ощущал запахи горелой плоти и жжёной одежды, которые, впрочем, не раздражали, ведь были слабыми и далёкими, еле уловимыми. Сознание заключило — чувства отсутствуют, — только само восприятие. Страшно давило на разум, хотелось, чтобы пустота ушла и всё вернулось к норме. Но нет… Никаких чувств…       Вокруг антураж бедной крестьянской хижины. Впервые доводилось быть в жилом доме обыкновенного верда. Пыльные дощатый пол и потолок, сруб стен, увешанный плетёными корзинками под снедь, множество бочек по углам, шкура саблезубого льва с полусгнившим и полузасохшим черепом, метры натянутой нити, с продетой через хвост мелкой таранки. Пыльная тюль светилась в лучах утреннего солнца, хорошо просматривавшегося среди танца множеств витавших в воздухе пылинок.       Больших усилий стоило мозгу отдавать команды другим частям тела. Лёгкие с трудом вобрали прелого воздуха, отдававшего сыростью, распирая грудь, как канатами перетянутую запёкшимися струпьями свежей и без грязи крови чуть заживших страшных ран. Его хорошо подлечили, избавив от приварившихся одежды и шматов горелого мяса. Никакой боли…       — Г-г… г-где… ххх… я?.. — Еле слышимый хриплый стон.       — Нешто очнулся, соколик? — Отозвался скрипучий старческий женский голос.       Из другого конца дома донеслись еле живые скребущие по полу шаги полусогнутых костлявых ног. Древнейшая белою сединой больная старуха, согнутая рахитом и горбом на спине практически пополам. Длинные руки с усохшими мышцами, проступали сине-зелёными венами. Сама какая-то чрезмерно высокая для женщины, однако ж возраст умял её до кривой, заломав ноги и спину.       С узкого лица этой мумии, смотрели (если смотрели) два белых как снег зрачка. Смотрели изучающе и проницательно хитро. Длинные седые волосы сплетались косой у шеи, уходя практически к ступням. Словно ведьма или даже ворожея. Нечто властное виделось в этой бледной старухе.       — У как мехсово войско разбилось, туты эскадрон королевский промёл округу на три версты, что толику пыль стояла от их конницы орд. Я, старая кляча, гляды на баз, а у менэ под кустом соколик горелый лежит. Ох и жалочи менэ тебэ стало, ох и жалочи…       — С-с… п-п…       — Ты, енто, молчи, соколик. Чуть жив, если станишся, впрочем. Ты из мехсовых, правно, бандитов?       — …       — Совсемушки уж от грудей маткиных еле оторванных у стали там брати… Видати тебя из Вешски они тебя забрамучи. — Так называлась сожженная деревня. Наконец, Ицуки узнал её название. — А потом и пустили в огонь. Бедолажный…       — С-ско-л-лько… д-дн… е?..       — Второй денёк ты у менэ отлежаешься. Я тебэ и подлечила, и подмыла, и даже ш у зельев сходила купила. Хоть чем-то сдюжу добренько… на старости лет. — Она развернулась и поковыляла из комнаты. — Спи, соколик, вечерочком разбужу, кашити-то надо-ти поисть. Спи.       Запечатлённый в мыслях бледный силуэт слабовато увязывался с внешним видом данной почтенной женщины, однако ж в посмертном бреду и не такое могло бы привидится. Было с чем сравнивать — уже раз умирал… Доводилось узреть тайны Вселенной.       В хижине стихло. Спать бы ему, приходя в норму, однако ж не хотелось. Голова, очищенная от эмоций, как сбоивший цифровой механизм, выдавала ошибку из-за отсутствия оных. Непривычным, отторгающим и страшным взглядом теперь вспоминал Ицуки собственный путь — разбирал по деталям мелкие подробности никчёмной жизни, приходя к выводам ранее неведомым.       Чудом уцелевшие в пожаре глаза отражали крошечное оконце комнаты. Стекло дорогой материал для крестьян, оттого его было столь мало в этой щели. Яркое солнце полудня пробивалось в полумрак, оставляя в пыли заметные следы. Левую ногу начало припекать, пришлось спрятать её под покрывалом. Видя, во что превратились руки и торс по самый пупок, поднимался вопрос, а как там лицо?.. Неужели и оно теперь красное мясо?..       — Мрр.       Неожиданно с краю кровати, у правой ноги, вылезла коричневая полосатая мордочка кошки. Было удивительным, что и в этом мире необычных зверей они были, да ещё и домашние. Впрочем, два крайне длинных клыка, как у смилодона, быстро отмели сомнения — местный хищник. Зверёк забрался на перину, потёрся об пальцы на ноге и улёгся, свернувшись комочком, мурча.       «Старуха знает, что я герой лука?» — Новая мысль.       С огромным трудом приподнял левую руку. Вся красная — сплошное застывшее мясо. Печати не было видно. Мысленная команда и над тыльной стороной ладони вспыхнула проекция древа навыков. Проверив статус и ничуть не удивился: здоровье на грани фола, иконки Маруда и Мэри гласили о их смерти, зато Барталамеус всё ещё был в отряде — значит живой. Герой сам удалил клерика, посчитав, что предателю нечего знать о его жизни. Конечно, в этом мире была система, как в видеоиграх, но взаимодействовать с ней могли лишь герои, и то, после поглощения чистых хрустальных шаров в своё оружие или же у песочных часов Эпохи Дракона.       «Печать не разглядеть, но она на месте. Смогу ли я телепортироваться назад в Мелромарк? Телепорт должен был уже давно перезарядится. Вначале проверка».       В листе доступных способностей, оная, отвечавшая за телепортацию, была перечёркнута тем самым символом в виде круга с часами. Подсунув зачарованную рубашку, Март Гвобот даже после собственной смерти продолжал влиять на судьбу героя.       «Есть ли смысл тогда продолжать жить?»       Вопрос самому себе. Холодный, безэмоциональный и до пугающего логичный.       «Здоровье почти на нуле. Телепорт невозможен. Вероятность смерти немалая».       Он проиграл…       До самого полудня, лёжа в одном и том же положении, размышлял Ицуки над всей своей жизнью. Саблезубая кошка переползла ему под бок, скрываясь от солнца, и позволяла гладить свою мягкую шёрстку еле двигающимися пальцами правой руки. К тому времени вернулась хозяйка дома и его спасительница.       — Чегой-то у ты сплять не спишь?       — Н-хх-не хочу-у…       — Ползала я у в Вешск, там тадысь деяться всё. Воины столичные убирают разгромье, у все местные с округи скопилися у чтобы им подмочь. Какев-то торгарь из южных приехал, раздаёт за дармы еду и какентовы строгсиловы семена быстрорастущи. Мол от гхероини щита. Я у ентого трошки затарилась, пусть и дороговизна остальное. Натати вона, выпейка.       Он увидел в костлявых сучковатых пальцах старухи среднее зелье исцеления с фирменным клеймом Нао. Когда ненависти и прочих чувств не было, голова здраво рассудила, что именно её зелья будут лучше всего для него в данный момент.       — Пей-пей, оного как тебэ подмогает. Взглядом вижу. — Помогла старушка ему с питьём. — Покушать бы тебе надыть. Времечко трошки мне дай, и я кашицы у тебэ сварганю.       — Спасибо. — Почти нормально проговорил герой. Сил заметно прибавилось, однако, будь это самое мощное зелье, то он уже бы встал на ноги. Не отдай такое, вначале, носорожихе, а потом побитой Мэри, сейчас бы и выздоровел. — Вы. Целительница? Лекарь или знахарь?       — Правно, токмо от части. — Ответила она с кухни. — Нато-ти, кашицу исть. У сам управишься? Подмочь тебэ?       — Попробую сам. — Вопросительно задрал бровь, реагируя на то, какой теперь сиплый голос у него. — Это мой голос? Что с ним?       — Горловина у твоя вся погорела. Как могла спояла её, зашивая раны. — Передав миску, она приподняла тело юноши и усадила спиной на подушки перины, подбив те повыше. — Помоложе была б, уже б ты плясачи бы начал, хах.       — Благодарю и за это.       — По говору глядиться ты у с Мелромарки? — Вдруг она переспросила изменившимся голосом без акцента: — Судя по речи, ты из Мелромарка?       — Да. Вы знаете тот язык или происходите из знати Вердайта? — Удивления не было, ведь эмоции отсутствовали. Руки продолжили свой монотонный ход, поглощая ложка за ложкой жидкую на воде кашу.       — Не раз бывала в вашей стране, училась там медицине, красивое и одновременно ужасное королевство. Впрочем, Вердайт точно таков же.       — Верно.       — Как же тебя угораздило оказаться у нас, ещё и в войсках Петруса?       — Товарищи по отряду обманули и заманили. Ради денег.       — Ааа, — покивала она, тряся седыми прядями. — Понятно. Ещё не одну жизнь загубят проклятые медь, серебро и золото. Обгорел ты так во время пожарища? Когда Мехс деревенских сжигал?       — Да. Открыл амбар и пламя окатило лицо. Спасать было уже некого. Там всех вначале повесили. Шевелился только ребёнок. В животе мёртвой беременной матери.       — …       — Потом Мехс отдал приказ убивать предателей. Часть его войска восстала и напала на него и мой отряд. Мы бежали. Выжил только я. — Рассказ выходил до ужаса жутким, ведь произносился монотонно-спокойно.       — Полежи немного, мне нужно сварить ещё пару настоек. Видимо… ты повредился рассудком…       — Рассудком?       Ответа не было ему. Оставляя несчастного в одиночестве, эта древность еле сумела вновь встать на ноги, казалось сил у неё едва хватало чтобы дышать. И как только ей удалось перенести бессознательное тело юноши, не навредив тому?       Не сдерживаемые эмоциями мысли роились, кричали, сливаясь и разъединяясь в какофонии настоящего безумия. Каждая такая нота становилась в стан, продолжая цельную линию единого размышления. Переложите собственную жизнь из партитуры в клавир для скрипки, где взлёты и падения, как пики мелодики знаменуют значимые события.       Серая и унылая жизнь. Горесть. Отчаяние. Постоянная борьба с подступающим страхом будущего. Мелодией жизни Ицуки Кавасуми была сюита одной единственной тоскливой скрипки. Вначале она звонко пела о детстве в богатой семье, прекрасной стране и успешной школе. Обрыв. Фальшиво сорвалась одна струна. Мелодия начала угасать, становясь монотонной безынтересной. В ней проступали тревожные фальшивые нотки, как шёпот безумия, подтачивавший сознание. Громогласная и фальшивая кульминация, когда, кажется, сама скрипка рассыпалась в щепки, но… Вот она снова звонко поёт геройскую оду. Только есть одна незадача… Далеко не все ноты брала эта старая скрипка — не хватало ей струн. Новый обрыв и снова эти мерзкие нотки. Безнадёга и безумие, — его верные и жуткие спутники, — эти отражения собственных гордыни и высокомерия.       Плывущая пелена перед глазами: краски серого окружения отекали клейкой массой на пол, красный мяса обожжённых рук уступал желтовато-белому — костному, а под ним ничтожная пустота. Кто он, если не обыкновенная оболочка? Чего в нём значимого? Почему именно от этого ракурса, из этого тела, в этот момент, данное сознание наблюдало за всем, понимая себя как Ицуки Кавасуми? Почему оно было заперто в нём, в его неприглядной судьбе?       — Пей… Иначе утонешь в нём. Смотри не за цветом, не во тьму и не на сами звёзды, смотри в тот бледно-стальной, в эти блики отражения реального и только так ты спасёшься.       Ицуки принял дар этой безымянной старухи. Впав в размышления, он выпал из реальности перестав быть собой в полной мере этого смысла. Всё те же обожжённые пальцы с трудом и заминкой аккуратно сжали глиняную чашу, а в ней проступал сам космос. Только ему одному истина даровала возможность отпить из собственных смыслов. В этой чаше, где ютилось само подобие их вселенной, узрел разум, называвший себя Ицуки Кавасуми и звёзды и космос, и… мертвенно-стальной и прозрачный.       — Гххх! — Он схватился за горло. — Больно!       — Хорошо, что я не умерла слишком рано… Напоследок, на вона, даже героя лука сумела поднять на ноги. — Его страдания позабавили старуху. Она вытащила истёртую золотую монету, да настолько древнюю, что само время звенело в её очертаниях. — На вот, герой, когда придёт время отдай той, кого ТЫ знаешь, как ЭВЕЛИНА. И не бойся, про этот дар ты не сумеешь забыть, не сможешь выпустить из рук, ибо трепет напомнит тебе о ней.       Чувства вернулись. Страх, боль, радость, ненависть и вместе с ними непонимание. Обратившись в древность эпох, он застыл, ужаснувшись улыбке. Кошка, лежавшая у ног, зашипела, выгибая спину.       — Когда-то давно, дарован был небесный клинок первому владыке Вердайта. Дракон леса и фея приоткрыли завесу понимания мира и понимания Нода, в чьей пойме тот выстроил затем столицу своего царства. Долгие годы жили Верды, осознавая уроки отцов, однако ж затем понимание ушло — его заместила слепая и тупая вера. Они больше не знали течения Нода. Они всего лишь верили в него.       — Больно! Больно! АГХААА!!! ПОМОГИТЕ!!! ПОМОГИТЕ!!!       Бледное придвинулось, расплывшись светилом в его салатовых глазах. Оно ужасало, звуча гулким раскатом. Как колья зазвучали, вбиваясь в разум героя её слова:       — Детство, полное мечт, в которых ты — главный герой, поражающий воображение. Ты в центре внимания, ты — важен и значим. Ты не один. Грезя негой, оглянуться не успеешь, как вокруг тебя становится всё меньше тех, кто дорог тебе, тех, у кого ты был близок к центру внимания. Нега исчезает. Мечты не сбываются. Ты остаёшься и осознаёшь… ты никто… Ты не важен. Ты не в центре. Ты — жалкий серый и такой же, как и все. Твои мечты лишь на миллиметр подвинули тебя к тому, кого называют героем, но тебе не стать им никогда. Ты серость, что проживёт серую жизнь, довольствуясь крохами сбыточных мечт. Воспроизведя серость, ты породишь серость и умрёшь серостью, как и все. Ты — никто. Ты был глупой пустышкой всё детство, твои мечты — пшик, а жизнь череда совпадений и выбора из доступных наиболее лёгких путей. Вот и всё. Ты лишь глупый ребёнок, пришедший в мир с пустой головой, проживший невзрачную жизнь и совсем поздно осознавший жестокую истину о себе. Слишком поздно. Когда другие постоянно пользовались твоими добрыми порывами! Ведь всегда всем лучшим, что есть в людях помыкают те, кто хочет вершить свою волю чужими руками! Не верь никому! Вера, эмоции, чутьё — всё это иллюзия, которой тебя обманывает человеческий несовершенный разум!       Тело забили конвульсии. Боль нестерпима. Сознание ускользало, подобно тому, как веки надвигались поверх закатившихся глаз.       — Все вы такие, жалкие дети. Все едины в стремлении. Как Пантс Мехс, гонявшийся за мечтами о мире, как братья Петрус и Григс пошедшие войной на свой же народ, во имя революции и пылкой любви. И ты такой же. Такой же глупый влюблённый в себя ребёнок. Проснись же! Отринь чувства и восстань в бледном свете истины! Проснись! Ибо только так мы, люди, способны осмыслить ту тонкую грань, отделяющую нас от зверья! Проснись, Ицуки Кавасуми! Проснись! Начинай с себя. Пока ты, как дурачок, будешь забивать голову проблемами страны, человечества и мира, тебя поимеют и твоими руками другие сделают то, что захотят. Осознай себя. Осознай своё место в мире. Проработай своим проблемы, поняв их истоки и суть. Узнай, что сформировало твой образ мысли и откуда берут начало твои взгляды и идеи, возможно ты заблуждаешься, будучи ведомым чьей-то волей. И только тогда ты должен действовать, будучи чистым и ограненным кристаллом себя же прежнего! Ограни своё знание и оно кристаллом прорвёт пелену тёмной реальности!             

***

             — …агхааа…       Сорванная глотка сдавленным клаксоном проредила пыльную тишину позаброшенной хибары. Продуваемая всеми ветрами, эта ветхость едва держалась на гнилых остатках некогда красивого деревенского сруба. Слои грязи и пыли за декады лет опустения доходчиво говорили: — «Нету здесь жизни, только лишь смерть».       Жадные лёгкие с треском и болью пропихнули в себя промозглый и сырой воздух. Им было наплевать на горло, готовое свернуться в узел от непомерного объёма пыли, витавшей вокруг. Обожжённая рука дрожала как проклятая, ей было больно, от чего она сотрясалась, а каждое новое движение приносило ещё больше страданий, замыкая оное в нескончаемый цикл.       — …здесь…       Лёжа в пол-оборота Ицуки с удивлением, обнаружил себя во всё той же хибаре в лесу, только вот незадача, тут словно прошло несколько десятков лет! Вокруг сплошная рухлядь и тлен, и он своим изуродованным телом валялся в этой грязи, изнывая, когда та попадала в еле затянувшиеся свежие раны. Ненавидел Кавасуми всякую грязь, особенно, когда она, как сейчас, буквально покрывала его с ног до головы.       Облупленная красная кожица слезала с пальцев, сжимавших край трухлявой тряпки, служившей ему одеялом. Приподнимаясь, оное рассыпалось в отдельные нити и пух, стряхивая пласты мерзкой серой землистой пыли отвратительным абразивом, проскребавшей кровоточащее мясо. Еле шевелившиеся ноги как можно скорее попытались освободиться из опасных объятий нечистот. В лодыжку упёрлось нечто острое и твёрдое.       — АААА!!! — Он в ужасе рухнул на пол, простонав от боли.       У ног героя лежал давным-давно истлевший скелет очевидно домашней кошки, одни только длиннее обычного клыки, выдавали в ней родню ледниковой фауны Вердайта.       Удар об пол отозвался агонией, грозившей болевым шоком и смертью. Но тело героя удержалось. Было слишком страшно, чтобы вот так умирать здесь.       — …кшххх!..       Новый раскат ужасающей боли. Связан он был с тем, что герой встал на колени и на четвереньках пополз в сторону выхода — простого дверного и полуобрушевшегося проёма из комнаты. На повороте, ему встретилось разбитое латунное зеркало — обыкновенное было слишком дорогим для этих краёв.       — Я… Я-я… Что со мной?!.. Агхаа!!!       В дюжине полумутных осколков отражения реальности перед разумом предстала его физическая оболочка. Уродливая, жалкая, почти не напоминающая человека… От носа лишь две открытых ноздри, никаких бровей или волос на голове, только красная толстая мясистая корка с торчащими из неё редкими вонючими лохмами, прикипевшими местами к месиву. Губы стали тонкими лентами, трещавшими большими расколами красного с кровью. Зубы пожелтели, а нижние полнились сколами, как у перекаленного метала.       — Мгхх!!!       Скривившись, он зря напряг лицевые мышцы, ведь те пережимали друг друга, давя на всё с чем соприкасались. Адская острая боль пронзила нижнюю челюсть. Его зубы ощущались как ржавые шурупы насильно вбитые, но не ввинченные, в кость черепа. А теперь эти детали из-за давления распухшего мяса лица выдавливались наружу, проскребая шершавой резьбой зубные каналы. Прямо на глазах нижний левый резец выдвинулся из паза своего места и с кровью выпал на пол, его примеру последовала и стоящая рядом большая четвёрка.       Этот отвратительный ничтожный беззубый урод выл, скребя пальцами свой облупленный освежёванный пламенем череп, вырывая последние пучки горелых волос. Его отвратительный надломленный сиплый голос слабо напоминал человеческий. Ничего не осталось у Ицуки Кавасуми… Судьба забрала у него даже симпатичную внешность.       Сквозь слёзы, он, не разбирая дороги поковылял вперёд, стараясь забыться. Но возможно ли это теперь?..       И как только угораздило оказаться внутри этой рухляди, готовой на голову обвалиться от мельчайшего дуновения ветра? Это был морок, не иначе. Иллюзия, привидевшаяся в бреду воспалённого агонией сознания. Вся эта встреча с милой бледной старушкой, вылечившей его от страшных ран — одна сплошная фантазия. Ему очень хотелось в это поверить.       Стоило кое-как выползти из хибары, как смятение и цепкий ужас настигли его, подобно тому, как резко набрасывается дикий волк, метящий жертве в шею. Клеймо под затылком загорелось, как калёным железом там ему жгли.       Рука потянулась к шее, там рубцы; пальцы нащупали символ из круга и треугольников в виде часов. Это был он, этот поганый подарок от Марта Гвобота. Но почему же опять он не даёт ему жить?       Под ногой, на разваленном пороге избы, что-то со звоном металла ударилось, там заблестело золото. Монета. Как только эта находка оказалась в ладони, так сразу боль покинула тело, уступая место чёрному страху. Один золотой мелромаркского номинала… умопомрачительно древний и совсем уж чуть-чуть отличный от видимых Ицуки ранее. Где-то риски не совпадали, торцы от времени обзавелись заусенцами, да и рисунок гербовой лилии отличался формой её лепестков. Монета не была фальшивой, просто она пришла из другой эпохи.       Ветер донёс зов. Там, куда упал его взгляд, стояло высокое плодовое дерево — нечто из этого мира, схожее с яблоней. Под ним кто-то нашёл последний покой — часто так хоронили людей в деревнях, покорённых войной. Скромное и всё же каменное надгробие. Необычайно красивый портрет, явно не по карману кметам. Необычайной красоты высоченная женщина с длинными волосами. Её глаза пронзительно и властно взирали с камеи.       — Э…Эвелина… Палая Эвелина… Исчезнувшая принцесса Вердайта… — С содроганием пролепетали дрожащие кровоточащие губы. — Агх! — Приютившей его у себя старушкой была давно умершая принцесса Вердайта Палая Эвелина.       Монета выпала из содрогнувшихся рук, а боль клейма на шее уколола под череп. Стоило мигом подобрать её из травы, так боль уже менее загадочным образом отступила — пока она в его руках, боли не будет. Уродливое золото, пришедшее из прошлых эпох, вновь управляло судьбою подвластного и лишённого всего человека.       — Э-этого просто не может быть!.. Я сплю!.. Это всего лишь сон!.. Да-да!.. Я сплю!.. Просто сплю и мне снится кошмар!..       Крошечные салатовые точки заплясали в глазницах. Страх и безумие узурпировали понимание реальности, затмевая ту верой в исход его пути. И тогда Ицуки узрел крошечную искру, бледную точку. Она поманила его за собой.       Не разжимая руки с монетой, вложенной в пальцы, босиком и одетым только в прохудившиеся штаны, этот обожжённый пламенем собственных мечт пошёл не за ярким светилом, помпезным предзнаменованием, а последовал за еле уловимым и невзрачным, ведь то было прямо перед ним — так легко можно ухватиться.       Елань разбитых домов осталась позади, сосновый редкий лес с обилием сухих по осени кустарников. Узенькая тропа со следами копыт лошадей — именно по ней он убегал от кустосовых стрелков. Знакомый путь. Сбоку промелькнула могилка Мэри. И он…       Искорка звала его туда — в Нод, на чьём дне виднелся бледный разрыв в ткани реальности.             

Пробуждение

             Невыносимый холод пустоты. Глубины космического межпространства казались своим детям непригодными для существования, хотя те и вышли когда-то давно из них — из звёздной пыли. Мириады лет существования здесь не значили абсолютно ничего. Мириады кубических сотен пространства здесь не значили абсолютно ничего.       Вселенная вам ничем не обязана, ей плевать на то, как вы пытаетесь найти в ней смысл, придумывая те или иные объяснения аспектам её существования и себя, как части оного. Великий поток субатомов, чёрной материи и волн энергии проносились, зацикливались, вздымались и разворачивались вспять, перестраиваясь, подчиняясь собственным и неведомым людям законам.       Что до самих этих людей, то они лишь шли по самой границе поверхности этой реки, едва промачивая в ней стопы. Ничтожные, маленькие и не способные изменить во всём этом абсолютно ничего. Люди — простая часть синтеза потока материи и сгустков энергии, случайно осознавшие сами себя.       Глядя на бескрайние просторы реки, по которой он ступал не утопая, Ицуки шёл вперёд, слыша чей-то зов. Его тело было таким, каким он попал в новый мир, даже одежда именно та… школьная форма с пятном от удара грузовика.       Вокруг появлялись и исчезали силуэты людей и животных. Дикие, как в каком-то первобытном танце позабытого сна. Одни появлялись в доспехах — то воины Петруса Мехса, убитые в перестрелке. Усатые верды улыбались, отплясывая по воде, как по лужам. Другие щеголяли в набедренных повязках — волосатые дикари с копьями, танцевавшие, подпрыгивая, словно на празднике у ночного большого костра. Тысячи тут было их — отблесков существования человеческих судеб. Все как один внимали гулу вселенской реки.       Миллионы силуэтов животных скакали тут и там, от самых маленьких жуков и птиц, до гигантских монстров и горной ледниковой фауны, многие виды из которых вымерли на момент прихода героя лука в Вердайт. Звери беззвучно ревели, разевая пасти, царапали и бодались бестелесными ставшими астральными и полупрозрачными конечностями. Они не понимали происходящего, страшась гула и зова, ведь зверь не мог осознать.             

Для полного непонимания происходящего включите на задний фон: «Moon Shrimp» Lunacid — author Akuma Kira.

             Как и другие силуэты людей, Ицуки наслаждался мотивом гула. Эта дикая мелодия сочетала в себе ритмичный стрёкот кастаньет из ракушек, удар в кожистые барабаны и гулкий звон метала, отдававшего и схожего с тактом ударов сердец и крови, звучащей в ушах на протяжении всей жизни. Когда-то очень и очень давно, во всех мирах, люди пришли к одной и той же мелодии, ведь были они братьями и сёстрами не смотря на расстояние или время между частями вселенной. Мысля во схожих условиях, схожих телах и в одной и той же реальности, мыслями, отражающими бытие.       Однако же мотив изменился. Раздались сотни женских голосов, принадлежавших лишь одной певице, инородных, но подпевавших ритму такой же дикостью и на непонятном языке. Как завороженный Ицуки пошёл навстречу хору, ведь и искра бледного влекла его туда. Босые ноги утопали в кристальной воде лишь по щиколотку, под ней просматривались ещё сотни тысяч отражений людей и существ, следовавших в едином направлении.       Знакомые фигуры и лица не обернулись ему. Латник Маруд застыл, стоя как вкопанный. Волшебница Мэри Идре воздела руки. Множество солдат Освобождения неотрывно следили. Супружеская пара стариков Пантса Мехса и Фойол обнимали друг друга. И лишь один только Петрус Мехс осмелился подойти совсем близко, он встал на колено раболепно протягивая ей руку — он не боялся, понимая и зная уготованное.       Двухметровый непроглядный бледный силуэт красивейшей женщины, чьих черт лица и нагого тела не различить из-за слепящего сияния, плясал над гладью воды, оставляя взмахами на той крошечные кольца волн. Она преодолела невозможное и воспарила над бытием. Правую руку и каждый из пальцев ног венчали громадные кристальные когти, чей хрусталь призмами отражал неделимый на спектр астральный свет. Левой рукой она размахивала в такт мотиву чудовищным оружием — невиданной красоты хрустальным двузубцем. Почти четыре метра длинной и представляющий собой спираль из сплетённых воедино чистейших прозрачнейших кристаллов, соединявшихся у рукояти на первой четверти длины и расходившихся двумя абсолютно параллельными линиями на последней четверти с перемычками-шпалами, как в моделях дезоксирибонуклеиновой кислоты.       Именно она была дирижёром дикого хора. Именно её музыка так красиво сочеталась с песней вселенной. Это отражение истины притягательно ужасало. Чем больше всматриваешься в него, тем меньше чувств остаётся внутри. Только голое и первобытное стремление к новому. Не чувство, нет. Закон, по которому атомарные связи, полнясь энергией, подчиняются вселенским правилам и тянуться друг к другу, нарастая единой материей. Сознание человека лишь разумная материя и ей свойственно нарастать и стремиться к наращиванию.       Бледный разрыв плясал и кружил, размахивая руками и двузубцем в своём диком танце. Она пела, как не могли бы петь живые. Властный дирижёр увлекал человеческие массы в свой оркестр и те послушно подпевали, видя в музыке истину и ответы.       В руках у Ицуки неведомо откуда появилась скрипка. Его старенькая и дешёвая подруга, что так часто служила вечерами отдушиной. В благодарность за дар, мальчик мигом подхватил вселенский мотив. Перед глазами проносились образы жизни и смерти. Такие далёкие и ничего теперь не значившие. Эмоции ни к чему. Зачем горевать по неизменному. Перед ним были ответы на всё. Истина.       Бледный разрыв перестал плясать. Она воздела гигантский двузубец в воздух, а правую когтистую руку выставила перед собой. Силуэты людей подходили к ней на поклон, горбясь, они клали ладони в её длань и исчезали, растворяясь на сотни маленьких искорок, подобно тем, что завлекли сюда Ицуки. Один за другим, они встречали подлинный конец, вырываясь из течения вселенской реки, переставая быть заложниками судеб и случая.       Когда настал черёд Ицуки, то он был всё так же спокоен. Фигура красивейшей великанши стала только больше, стоило подойти к ней. Лишь на секунду мальчик помедлил. Чтобы протянуть ей свою руку, ему нужно было перестать играть на скрипке, — отказаться от музыки, — от своего смысла жизни и себя самого.       Жалкой доли секунды хватило чтобы тьма вцепилась в отблеск сути разума Ицуки, потащив его в глубь вселенской реки. Он закричал, когда над головой вспыхнул ониксовый с нефритовым отливом нимб. Словно чёрные крылья обуяли его, щупальцами из мрака утаскивая на самое дно существования подальше от бледной истины. Раскаяние… Темнейшая скорбь обуяла его. Взревев навзрыд он, потонул в холоде отчаяния, а астральный силуэт так и остался где-то там, по ту сторону понимания реальности и лишь выжженное клеймо на шее в виде двух пересекающихся вершинами треугольников, вписанных в круг, осталось напоминанием о увиденном отражении истины. Тьма меланхолии и нефритовая молниями скорбь спасли Ицуки Кавасуми.       

***

             — Бха! Кха-кха! — Он кое-как прокашлялся, выдавливая из обожжённой глотки литры ледяной речной воды.       — Бву-ууу! — Недовольно мычала Лютик.       — Бфха! Ты с-спосла м-меня… Кха-кха!..       — Бвууу-ууу.       Носорожиха за пояс штанов вытащила изуродованного юношу на берег. Так ей хотелось отплатить своему спасителю. Пусть теперь он пах горелым, однако Лютик никогда бы не спутала запах этого человека. Более трёх дней она тихонечко следовала следом и вот, наконец, шанс вернуть долг нашёлся.       Сам же Ицуки ещё долго приходил после в себя, сидя на береге под мягким шерстяным боком Лютика, не отходившей от него ни на шаг. Он смотрел на Нод. Заворожённо смотрел, потирая клеймо на тыльной стороне шеи. Больше течение не звало его в свои глуби, да и сам не хотел… Из израненных глаз текли потоками слёзы. Вспомнил, какой был расстроенный голос у бабушки, когда та услышала о побеге из школы. Вспомнил, как хотелось ему хоть чего-то добиться в новой жизни. Вспомнил как плакала Асами Банко, державшая его умирающего на своих коленях… Скорбел Кавасуми Ицуки, осознавая правду, далёкую от истины, но оставляющую надежду на продолжение жизни.             

***

             С разгрома войск повстанцев минуло четыре дня. Весь Вердайт праздновал окончание братоубийственной войны. Эскадроны королевской конницы из столицы зачищали последние остатки сопротивления. Лишь с три десятка воинов осталось в живых. Эти самые злостные и до зубов вооружённые фобрейским оружием ядовитые гады — воины сотника Кустоса.       Два дня и две ночи они улепётывали от конницы противника. Злые как псы, голодные и измотанные, нашли себе пристанище в захолустье поодаль от самой первой ставки перед Смоляным Мостом. Ютились в болотах, в руинах покинутой лесничей заимки и просеки лесорубов.       Главарь этой банды серьёзно повредился рассудком и как полоумный всё повторял: «Он придёт за мной… Он придёт за мной…» себе под нос, не разжимая рук с незаряженного мушкета. Фактическое лидерство перешло в руки клерика Барталамеуса, коего отнюдь не жаловали и день изо дня хотели пристрелить. Но тот был слишком важен, ведь мог спасти их шкуры, проведя через границы Фобрея, где составленные покойным Мартом Гвоботом документы подарят им пристанище.       Однако не суждено было им покинуть родины живыми.       — Бвууу-ууу!       — Твою мать! Рогарь! Рогарь сюды мчиться! — Завопил впотьмах стражник. Он охранял самый важный их обоз — обоз с пороховыми бочонками.       — Оружие на изготовку! — Мигом приказал Барт. — Все встаньте кольцом вокруг повозки! Без пороха мы не прорвём блокаду и не сможем выбраться в Фобрей! По моей команде! За!.. — Не успел он закончить.       — Агх! — В лоб одного из десяти стрелков прилетела чёрная как смоль стрела. Покойник ранее прочих хотел нажать на спускной крючок. Ранее он уже делал так, пристрелив латника Маруда.       — Бвуу-ууу! — Носорог подошла совсем близко. Передний ряд деревьев повалился, позволяя узреть безрогую старую шерстистую носорожиху.       — Плотнее кольцо! И!.. — Глаза Барта стали двумя огромными блюдцами. — НЕТ!!! — Вид летящей в обоз чёрной стрелы, пылающей огнём, убил его раньше, чем последовавшая ударная волна. Он сразу осознал, чья рука направила выстрел из лука.       Раздался оглушительный взрыв. Весь порох бунтовщиков детонировал, превращая хозяев в шматы разорванного мяса. Их провели как дураков. Остатки сопротивления, оглушённые шумом пали под копытами носорожихи, пронёсшейся через лагерь и ломавшей всё на своём пути.       Последний из голосов Освобождения умолкнет на веки, утопнув в болотах подле поймы Нода. Он повторял лишь: — «Он придёт за мной… Он придёт за мной…», утопая в хляби и грязи, не желая расставаться с фобрейским мушкетом.       Поняв, что стрела, зажжённая пламенем его ненависти, сделала своё дело, лучник, укутанный в маскировочный плащ с маской, свалился с высокого дерева на холме, стоявшем в пятистах метрах от лагеря повстанцев. Он выдохнул с облегчением и переливающийся тьмой проклятый лук наконец-то навеки исчез. Всё закончилось.       Весь вчерашний день Ицуки расспрашивал и допытывал местных, выискивая бандитов Кустоса и Барталамеуса. Выйдя на след, он тщательно обдумал план по уничтожению вражья. Нарисовал план местности, ночью поймал одного из солдат и пытками выбил из него точное расположение лагеря. Затем занял выгодную стрелковую позицию на холме над бунтовщиками, а тех зажал в кольцо, использовав своего разумного и понимающего команды ездового шерстистого носорога, чтобы после взорвать усиленной проклятым луком стрелой. План простой и действенный. Хорошо усвоил, слушая на военных советах Петруса Мехса.       Уже через пару часов, отлежавшись в мягкой траве, он сядет на спину Лютика и направится к главному тракту Вердайта, на восток, назад в Мелромарк. По дороге пройдёт Ицуки Кавасуми по оживающим после войны деревням, увидит, как мирные верды встречают отцов и сынов, плачут по тем из них, что не вернулись.       Так радостно и горестно ему станет, когда увидит выжившего друга — птицелюда-поварёшку Тибольда, спасшегося и разливающего теперь суп из овощей деревенским детям. А позади него будут расти кущи магического строгсила — дара сюзерена Вердайта и героини щита, а его самого, укутанного, скрывающего под плащом изуродованную внешность никто не узнает.       Жалкой недели хватило Ицуки Кавасуми. Прожив семнадцать лет никогда он не познавал больше, чем за эти семь кратких дней красоты и горести. Обжог его душу хладный и вечный Нод, чей поток был безвременен. Узрел и услышал герой то, чем велики были верды и наученный горем, мог двигаться дальше.       Насвистывая красивый и чуть диковатый мотив, шедший из подкорков памяти, он смотрел на степь и горы.       — Так почему же Нао выбрала имя «Эвелина»? — Пробубнил Ицуки, гордый своим откровением и высокомерный, острый как тетива его очистившегося навеки от тьмы лука. — Я заставлю её ответить на это. Это будет справедливо.       Клеймённый двумя печатями, раб тёмной скорби и горести, гоним был тягой, которой упивалось повзрослевшее сознание. Хотелось ему узнать тайны, чьи острые углы, впились в тыльную сторону шеи и не давали в полной мере позабыть своё человеческое, не давали стать ему образом великого героя гордого лука с тетивой из высокомерия, возвращая в лоно тёмной реальности.