И это моя награда?!

      Стройными рядами двигались солдатские массы, вытекая за пределы ставки подобно тому, как вода бежит из трещины на расколотой чаше — также мерно и также небрежно, оставляя следы. Напряжение, витавшее в воздухе, было густым — хоть ложкой черпай, да есть мерзко, любой пастью воротит от такого кушанья. Не смотря на начало дня, стоял жуткий туман, устилавший всё, покуда дотягивался взгляд.       Подобно этой непроглядной молочной млеке, пелена грядущего была столь же загадочна, тревожна и непроницаема. Что их ждало там, за мраком чёрных свай из потрескавшегося от времени и ветров камня? Тьма вод Нода взирала за ними, притаившись внизу, ожидая свежих капель человеческой кровушки, отдающей железной солонцой. Глубь ледяной пучины жаждала пожрать души своих глупых детей, дабы очистить их в холодном пламени и с весенним разливом воплотить вновь — раскатистым и таким чистым детским криком в рождении.       Дети Нода — эти сыны Вердайта, заносчивые и гордые дети, не любившие нового, дрались промеж собой, ведомые ненавистью, распалённой меж ними теми, чьи руки, как у безумных жадностью старателей, умеют извлекать из течений рек крови самородное золото. Лишь угрюмая тоска бельма туманов и этот серый пейзаж Смоляного моста напоминали им о той жизни, что жили они — общей жизни и общей любви детей к своей Родине.       Где-то в восьмом ряду третьей сотни, шедшей квадратом, послышался звонкий тенорок молодого парнишки. Столь тосклив он был, да так дёргал по струнам сердец:             

Прощай ты, город и местечко,

Прощай, родимый хуторок!

Прощай ты, девка молодая,

      Ой, да прощай, лазоревый цветок!

             Его песня разнеслась по рядам и огоньками зажгла общую тоску. Вступились два баса, один повыше, второй пониже, оба пели в унисон, поджидая присоединения первого тенора:

      Бывало, от зари до зорьки,

      Лежал у милки да на руке,

      А и эх, теперя, от зари до зорьки,

      Стою с алебардою в руке!

             И как раскатом весеннего паводка, взревел весь полк, порывом чувств и общей на всех судьбою и песней:             

Эж но ж жизня развернулась,

Что не вижу я тебя!

Эж но ж как теперь, любимка,

Мне вернуться к тем краям,

Где мы вместе солнцем грелись!

             Неожиданно для героя лука, впервые восхищённо наблюдавшего за традициями вердов, в самой голове колонны раздался нижайший и мелодичнейший бас, довершавший песню. Сам Петрус Мехс с точно такой же болью и тоской присоединился к своим братьям по оружию:             

И полягу я, любимка,

На чужбине у врагов!

Воротиться к тебе не милый,

А погребальный мой цветок!

             И вновь полк взревел единым порывом:       

Воспитай ты наших сынок!

Возврасти ты в них мой долг!

Пусть Вердайт гремит платиной!

А батька Нод тишит водой!

             И они стихли. Ицуки в восторге и лёгком шоке смотрел в лица солдат — он обожал музыку и такая необычная черта этих людей обрадовала мальчика. Некоторые из вердов утёрли проступившие лёгкие слёзы, другие пустели глазами, устремив те в дали, а прочие молча смотрели вперёд с решимостью достойной настоящих героев.       — Красиво, щёрт их разбери, — идиллию нарушила Мэри, — поют черты безрогие, как у всегда красивошно. Эх-мо… Как вспоминючу батькины песни…       — Он тоже хорошо пел? — Улыбнулся меланхолично ей Ицуки. — Никогда не слышал, чтобы ты пела.       — Да-а… — Протянула волшебница, поправляя маскировочный наряд. Она утянула себе грудь толстым ремнём, чтобы скрыть её под мужским мундиром, но тот страшно давил. — Как хорошечно умел лупить ременем, так и пел заправски.       — Это грустно.       — От чего ж? — Хмыкнула она, видя реакцию героя. — Все верды такие. Одной рукою лупят, да другой ласкают и песню мурчат.       — Эссенция учит нас, что в человеке есть и злое и доброе, и тем человек велик, что не от рождения добр, но может великим своим усилием перебороть себя, достигнув истинного понимания добра и от того оно будет в нём ценным и ценимым им самим же. — Заладил проповедь Барталамеус. — Мы, люди, редко вспоминаем эти простые на бумаге, но столь сложные в душах истины…       — А как по мне верды лучше всего проявляют себя в травлении анекдотов. — Было тут и четвёртое… мнение. От Маруда. — До сих пор помню, как мы во второй кампании против Шилтвельта всем полком ржали, как кони, от одного старого вердского сотника, приставленного к нам для усиления и тренировок. Старик знал солдатских баек столько, что хоть книгу-сборник пиши.       — Ооо, хорошая шутка всегда к месту. Особенно для поднятия духа перед битвой. — Ицуки с интересом посмотрел на Маруда. — Ещё помнишь что-нибудь из его ассортимента?       — Енто ты зря… — Мэри понуро отвернулась, смотря теперь вперёд.       — Святая Эссенция, упаси души наши от скверны и да… — Затянул тихую молитву себе под нос Барт.       — Так вот, — видя интерес господина, латник оживился и решил блеснуть репертуаром запомненных им вердских анекдотов. — Пришел домой сотник, а у жены любовник. Тот бросается бежать, сотник хватается за магический посох — ба-бах! Искры! — промазал. Еще раз ба-бах, опять промазал. Сел и размышляет: — «Это что ж получается: пришел, наливку мою выпил, жену мою отыме… любил, а я его еще и проводил волшебным салютом?!» ПХАХАХАХА!!! — И сам заржал на всю округу. — Ой!.. — Он так сильно сотрясал, во время смеха, головой, что забрало сползло вниз и защёлкнулось.       — Эмм… — Ицуки шутку явно не оценил, стыдливо водя взглядом, чтобы окружающие не подумали будто ему нравится подобный юмор.       — Или вот, ещё одну помню, — но хохоча было теперь не остановить, -сотник разговаривает с десятником: — «Почему у тебя волосы такие пышные из-под шлема торчат?», а десятник ему отвечает: — «А я их яйцами натираю», тут сотник присвистнул: — «Ну, акробат!» ПХАХАХАХА!!! — И вновь ржач.       — М-Маруд, хотел кое-что у тебя… — Герой попытался сменить тему, но…       — Или ещё одну помню, самую смешную! — Безуспешно… — Господин генерал, у нас в роте мужеложцы! Кто мать твою?! Должность, звание?! Поцелуешь, скажу! ПФФФФФФФФФФПХАХАХАХАХАХАХА!!! — Он засмеялся так, что лошади в колонне взвизгнули в испуге.       — Да замовкни ты там вжэ, горлопаныще! У взмыздалось, чудыще донное! — Откуда-то послышался осудительный восклик знакомого голоса.       — *Дзынь*, ай! — А после Маруду в затылок метко прилетел камень, ударивший в металл шлема.       Обернувшись в сторону, откуда прилетел снаряд, Ицуки заприметил того самого стражника с арбалетом — Готьё, который прошлым вечером никак не хотел пускать их на территорию лагеря повстанцев. Рядом с ним почему-то ехал и Март Гвобот, — карикатурно, сидя на коренастом муле, — видимо из-за веса толстяка не всякая лошадь могла его увезти. Стражник же выглядел крайне взволнованным и дебильный юмор Маруда окончательно взбесил мужчину. Помимо этого, на его спине, рядом с арбалетом, висел странного вида деревянный высокий чехол. Не зная точно, что в этом мире нет огнестрельного оружия, Ицуки мог бы поклясться, что видит деревянный ящик хранения и перевозки ружья, какие встречал в музеях своего мира.             

***

             Чёрные параллельные друг дружке каменные линии бортков моста тянулись вперёд, исчезая, и утопая во млеке тумана. Тут, на высоте девяти этажей, ветра тоже не было и более жуткой казалась мгла внизу, под которой, известно, протекал на всю ширь Нод. Упади с такой высоты и каюк.       Войско с конницей тяжело взобралось на земляной вал, предшествовавший мосту-исполину. Ширина Смоляного достигала пятнадцати метров, не укладываясь в голове у Ицуки. Кто его построил? Почему ничего подобного не было в Мелромарке? И точно ли это реальность, а не видеоигра? Ответов, естественно, никто ему не давал. Отдалённо мост напомнил герою железнодорожный из его мира, но он быстро отмёл эту мысль за не реалистичностью. Сама поверхность переправы давно покрылась толстым слоем земли, что порос травой и деревьями, промеж которыми и тянулся основной песчаный и галькой тракт.       Солдаты остановились, их лошади переступали с ноги на ногу, пока всадники держали равновесие, балансируя с алебардами, чьи пики издали делали войско похожим на ряд стальных оград. Вперёд выскочило несколько лёгких наездников-разведчиков с саблями, отправленных на осмотр периметра, но скакать по самому мосту их никто не пускал. Раздался гулкий бас отданной команды, а после ещё и ещё — командиры выравнивали подчинённых, готовясь к битве.       — Господин герой, кажется, это нас. — Барталамеус мягко намекнул Ицуки, что именно его подозвали к голове колонны.       Возникла заминка, вернее сказать краткое промедление. Видите ли, юноше из мира, где летающие на гравипадушках механизмы перевозят людей, езда верхом на живой лошади была в новинку. Животное шло само и поводьями он будто тяжеленный айсберг направлял в нужном себе курсе. Да и попалась мальчишке скотина привреднейшая — в первые полчаса успела цапнуть его за правую штанину. Подле него поскакали следом Маруд и Барталамеус, которые своими лошадьми ограничивали скакуна героя, помогая господину идти прямо. Мэри осталась позади — всё-таки ей не стоило привлекать к себе лишнего внимания — для солдат она — андрогинный волшебник из отряда героя. Магичка подойдёт чуть погодя, когда все повстанцы проследят взглядом за самим героем, упустив её из виду.       — Герой, ты готов? — Мехс взирал на него свысока.       Задрав голову, Ицуки как-то сжался. Перед ним возвышался металлический холм груд гармонично-сложенных пластин из стали и серебрёной латуни. Скакун-носорог лениво водил мордой, фыркая, недовольствуя на утреннюю зябь — ему было холодно. Толстая шкура зверя отлично прикрывалась специальными латами почти без щелей. На них не было орнамента, лишь сталь квадратами. Всадник — Петрус Мехс, был повёрнут левым плечом, где на наплечнике с гордостью красовалось перекрестие на гербе, обрывавшее историю воина, как слуги старой власти Вердайта. Та же левая рука гордо властвовала над гигантом-мечом с узором из гончих.       Подле лидера семеро конных — их чемпионы в закрытых латунных латах, на манер рыцарей Франции, и в шлемах арме. Прекрасные всадники на лошадях, вооружённых алебардами из бледной стали — традиционный символ чести и воинской славы народа Нода, чей блик на воде подарил цвет оружию его сыновей.       На седле, прямо за спиной Мехса, крепился штандарт его тысячи — зелёное знамя и жёлтая гончая с ощеренной шерстью в диком оскале зубастой пасти. Ранее, на полях битв, воинство Петруса было известно под именем «Гончие». Скорость, командная работа, где лидер загоняет жертву в пасти подручных, мощный наскок и смертоносная рана в шею основных сил противника, быстрый отход или же окончательное умерщвление. Быть бы им волками, но прославились как гончие. Впрочем, время всё расставляет по своим местам и мало что способно устоять перед его песками.       — В какой-то мере, если можно быть к подобному готовым… — Промямлил наконец Ицуки.       — С войной не знаком — это виднеется сразу. — Поморщился воевода. — Но спрашивал отнюдь не об этом. Помнишь наш план?       — …план?..       Позорнее, пожалуй, он ещё никогда не выглядел на людях, чем в этот момент. Покосились на него все, даже товарищи по отряду, а у самого глаза скосились и разъехались в приступе дегенератизма от сказанного собою же. Утренний совет он попросту проспал, ведь тот был скушен и его там никто не желал воспринимать всерьёз.       — *Непереводимая игра слов и отборная матершина* — Даже сдержанный Мехс не выдержал, потирая зажмуренные глаза и переносицу мозолистыми пальцами правой руки.       — Г-господин герой, мы же обсуждали стратегию на бой с Пантсом Мехсом. — Барталамеус выступил голосом разума. — Верды сражаются тактикой наскока и отступления. Предпочтительная стратегия для их конных войск — это устранение командования или наиболее сильных подразделений, а иногда и просто особенно сильных бойцов.       — Трошки покороче, проповедник, окромя смертушки нас у в этом мирушке никто не ждёт. — Буркнул сотник Кустос, раскуривший махорку, дабы успокоить нервы. — Повторите соколику план, пущай образовывается.       — Наш отряд вместе с Петрусом Мехсом и семью его лучшими бойцами прорываются к тому концу моста, побеждает Пантса Мехса, а дальше уступает дорогу основным войскам, которые занимают поселение.       — Но если Пантс будет в самом хвосте противников? — Задался вопросом герой, пришедший себя и вернувший самообладание. — Я не сомневаюсь в наших силах, но прорывать строй войск одним отрядом с десяток человек…       — Отец всегда стоит на передовой. — Командующий презрительно взглянул на мальчишку. — Настоящий верд никогда не отсиживается в тылу, а мой отец первый среди равных сынов Нода. Он выйдет к нам. Непременно выйдет… старый, хромой и больной… выйдет, мой отец… — С меланхоличной грустью довершил Мехс. — Герой, страж моста сражается на скакуне ещё большем, чем мой, но она стара. Отец более семидесяти лет тому назад сразил шерстяного северного рогаря, сделав того своим ездовым зверем. Хах, шутливо говорил нам с братом: — «Лютик — моя вторая половинка». Он же хромой и ноги в бою ему заменяла рогарька.       — Господин герой, я позову Мэри, и тогда мы можем начинать, — Барталамеус развернул лошадь, — Маруд, можете пока присмотреть за героем?       — Конечно.       — Сейчас вернусь.       Стоило клерику отлучиться, как группа рыцарей подле воеводы пасмурнела лицами, вслух высказывая недовольство тем фактом, что на ровне с ними будет сражаться женщина-маг. Только им был доверен данный секрет. Правда они быстро перекусили языки стоило Ицуки сделать недовольную мину, которая так удачно, конечно же, просто совпала с пристальным взглядом на них Петруса Мехса.             

Пелена прошлого

             Туман становился гуще при приближении к началу Смоляного моста и будто пеной волн плыл по древним камням и земле, поросшей жухлой по осени травой. Белая млека не позволяла видеть ни зги. Посмотри на мост со стороны, так покажется тот водопадом, через чёрные рёбра которого льётся густой и вязкий туман.       Лучшие воины повстанцев ехали медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому шелесту листьев на ветру и всплеску реки. Они с затаённым дыханием ожидали начала битвы. Лошади фыркали, дёргая ушами, предчувствуя нечто недоброе, они с трудом выполняли команды всадников, заставлявших их идти вперёд. Перед глазами тьма и бледность, а позади, впереди и вокруг — чистейший белый.       — Ну и погодка у вас в Вердайте. — Пожаловался Маруд, приложивший руку к бровям, дабы хоть что-то разглядеть вдали. — И всегда Нод такой туманный?       — Ворожба. — Произнесла единственное слово Мэри. Она недовольно молчала всю дорогу. — Кстати, а куда поделося толстяк Гвобот и тот худощавый с коробом у горбу? — Но на неё не обращали внимания.       — Получается, это магия? — Удивлённо осознал Ицуки. — Сколько же магов нужно для сокрытия целой области карты?       — Один единственный. Мой отец. — Тяжёлым тоном ответил Петрус Мехс. — Лишь он владеет магией рода в совершенстве. Брат же… умеет, но не столь искусен, а я так и вовсе обделён ею.       — *Фьююю! ШАРАХ! *       — *Перепуганное ржание лошадей и крики нескольких всадников, свалившихся с них на землю*.       Прямо перед мордой носорога-скакуна Мехса под углом вонзилась гигантская литая из латуни пика длинной порядка шести метров и толщиной с руку взрослого мужчины. Посмотрев ввысь, все увидели параболическую траекторию на краткий миг, застывшую в густом тумане, но через секунды тот скрыл все следы. Эта громада металла прилетела с другого конца моста в явном намерении грозного вызова. От пики тянулись тонкие струйки тумана, похожего на пар.       — Он ждёт. — Сказал лишь Петрус.       — Какая мощь… — Изумлённо разинул рот Маруд. — *Щёлк*, — однако сползшее забрало прикрыло его физиономию.       — У них там баллис… — Не закончил герой, заметив на толще металла вмятые отпечатки пальцев. — Он его рукой метнул… — Уверенность начала выветриваться и уплывать вслед за туманом.       Стоило отряду продвинуться чуть дальше, как они услышали тяжёлый шаг громадного животного, а после в тумане начала проглядываться его колоссальная тень. Пара секунд и тьма огранилась бледным, явив позабытое прошлое. Незнакомцу Вердайт и верды сразу кажутся пережитком прошлого — рефугиумом ушедших времён, сумевших сохраниться только на этом клочке земли, заключённом промеж гор; и всадник, повелевавший туманом, был воплощением мирского пути по пескам времени жителей берегов хладного Нода.       Громадный зверь, чей вид вымер в других частях мира и сохранившийся лишь на самом севере Вердайта, в горах, — шерстистый носорог. Почти пять метров в длину и два метра в холке. Широкий, горбатый и с выпирающими боками. Густая тёмно-охровая шерсть длинными спутанными снопами развивалась на ветру, а ноздри, обрамлённые чёрной влажной кожей, жадно вдыхали осенний воздух, казавшийся северному зверю слишком жарким. И конечно же два монструозных рога, окованных сталью, к которой крепились изогнутые сабли: одна большая и широкая, как ятаган и вторая, ближняя к глазам, более тонкая и короткая, словно скимитар. Латунные пластины на голове, сбоку по морде и на боках с горбом выглядели ужасно древними — они покрылись слоями зелёной патины, но под ней всё ещё виднелся изысканный и сложный орнамент — охотники на лошадях с луками, гнавшими мамонта. На боках закреплялись дюжины бронзовых пик в колчане, подобных той, что торчала вонзённой в землю. Кроме металла, доспех носорога украшали цепочки из бивней и огромных клыков. Истинная древность.       Верхом же на реликте восседал живой пережиток прошлого — Пантс Мехс. Старый, обрюзгший, весь в морщинах и с сухой, от почти сотни лет жизни, кожей на лице. Он был крупным, если не сказать толстым, да и совсем нескладным стариком. Лысая и крупная лобастая голова, чуток закруглённые с боков уши с обвисшими в старости мочками. Чуб седых мышиного цвета волос. Горбоносый нос с широкими ноздрями. Большой рот с толстыми губами, чьё выражение вызвало тревогу. И голубые глаза с прищуром, точно такие же, как и у его сына — дикие, непокорные, бешенные, однако в старике была ещё и… тонкая меланхоличная грусть, помешанная с разочарованием.       Воин-рогарь гордо вышел один на встречу с группой противников. Он восседал, как на троне, в своём громоздком латунном доспехе, с нелепо-большими наплечниками, на которых красовались черепа саблезубых тигров. Броня крепилась к седлу носорога толстыми цепями — всадник умрёт, но не упадёт со своего скакуна. Живот и торс доспеха украшались отчеканенными мордами мастодонтов и в местах, где у орнамента были бивни, выступали длинные металлические клинки. Довершал образ дикой древности толстый шерстяной плащ со спутанной шерстью вымершего пещерного медведя, чей череп возлежал и прикреплялся к аморфно-громоздкому шлему-ведру, чьё прямоугольное забрало, прогнутое к середине, сейчас было открыто. Из-под низа шлема выступали бивни мамонта, спускавшиеся к ногам всадника, а его шею украшало ожерелье из клыков хищников.       Пантс Мехс бесстрашно маршировал вперёд, являя миру историю народа, чтившего заветы древности и забытых снов. В левой руке он держал латунную пику, точно такую же, какую метнул пару минут назад, а в правой величественно сжимали его пальцы гигантский артефакт этой страны — Равновесный щит. Абсолютно круглый из толстого чёрного железа, поросшего цветущим рыжим мхом с белыми цветами, настолько большой, что мог прикрыть половину длины шерстистого носорога.       — Петрус Мехс, воевода предателей. Дурак, бросивший вызов законному сюзерену и… мой глупый старший сын… — Раздался сипловатый стариковский бас. — Я, Пантс Мехс, как страж Смоляного моста, как хранитель Равновесного щита, как рыцарь-рогарь, зовущий туман хладного Нода… как твой отец, я просто обязан остановить тебя!       — Отец, мы пришли сюда за победой, и мы победим. Пора положить конец власти лжецов и воров! — Нашёл чем ответить ему Петрус.       — Ммм… как и в прошлости, — забурчала Мэри, — сливки вердов, а гутарят по-мелромаркси. Мордомеры… — Правда, её слышали лишь ближайшие сопартийцы.       — Защитник моста, Пантс Мехс, я, герой лука, Ицуки Кавасуми! — Неожиданно в разговор отца и сына нагло влез один высокомерный мальчишка. — Ваш сын призвал меня, и я согласился с тем, что народу вердов требуется помощь! Я пришёл, чтобы восстановить справедливость!       — СПРАВЕДЛИВОСТЬ?!.. — Яростно воскликнул древний воин. — Сам герой пал жертвой планов жадных толстосумов! Святая Эссенция!.. Герой, тебе напрочь забили голову ложью!       — Я своими глазами вижу в каком состоянии находятся ваши земли, а до моих ушей донеслись вести о тех ужасах, которым подвергают людей Вердайта их собственные коррумпированные власти!       — Ложь! Всё ложь! Проклятый Фобрей вновь пытается накинуть на наши шеи аркан! И он, — старик указал на своего сына, — стал их марионеткой!       — Я служу только Вердайту. — С призрением ответил Петрус.       — Ты до сих пор служишь лишь глупым идеям и несбыточным мечтам подохшей Палой шлюхи!       — Не смей её так называть! — Остервенел от злобы воевода.       — Сюзерен пригрел на груди белую змею! И её яд до сих пор портит кровь вердов!       — Эвелина вела наш народ в будущее, где сохранились бы наши традиции, обогатившись новым и ты!..       — Я всегда выступал против перемен, — прервал спич сына Пантс, — слова предков, гулом вод Нода учат верда слышать и слушать уроки времён. И как течение Нода, наш народ неизменно продолжит идти вперёд, оставаясь таким же, как и прежде. А ты хотел пойти против всего, посадив на трон треклятую бабу! Эту мерзкую Палую злодейку!       — Тогда ты должен понимать, что служба моему брату и есть нарушение заветов предков! — Рявкнул Петрус. — Григс извратил волю сюзерена, вывернул наизнанку, использовав ради собственной выгоды!       — Точно так же, как сделал и ты. — Твёрдо закончил тираду Пантс, тыкая в сына пальцем. — Вы оба пали перед бабьими чарами Палой шлюхи, когда с ним вместе устроили первую революцию, но ты… Только ты докатился до сотрудничества с Фобреем и Гвоботами! Григс уже прозрел и оставил идеи переворота, но вот ты!..       — Отец!.. — Взгляд воеводы на мгновение прояснился и стал молящим. — Прошу, отец, сложи оружие! Прекрати идти против собственного народа! Встань на нашу сторону! И тогда!..       — Я лучше сгину в глубинах хладного Нода, чем предам честь рыцаря-хранителя Смоляного моста! — Он опустил забрало, явно намекая, что готов к бою. — Даже, если для этого мне придётся сразиться с собственным сыном!       — В бой! Во имя Вердайта! — Мехс так же закрыл шлем и пришпорил скакуна.       Впервые в своей жизни Ицуки оказался в самом водовороте войны и битвы. Земля уходила из-под ног от жуткого грохота и тряски — носороги Мехсов ужасно сотрясали Смоляной мост, даже страшно становилось не обрушиться ли тот, но не впервые ему выдерживать на себе подобные сражения. Свита Петруса сплочённо свесила алебарды вниз и в намёт пустила лошадей вперёд, намереваясь единым ударом снести Пантса.       — Щенки! — Воскликнул древний воин.       Страж моста накренился на левый бок, проведя пикой по поверхности земли, высекая искры из попадающихся камней. Зверь под ним словно был единым целым со своим наездником и почти что упал на бок. Затем произошёл ужасающий удар, когда пика вырвала целый пласт травы и камней, обдав тем скачущих чемпионов, а после…       — Гхаа!..       — *Истошный лошадиный вопль*.       — Щенки! На кого лезете?! — Рявкнул старик.       В исступлении всадники смотрели на врага, который одной левой разбил их строй и пикой разодрал коня их товарища, а его самого насадил на древко. Страж чуть крутанул рукой и труп взрослого мужчины в тяжеленых латах полетел в другого конника, чуть не сбив и его с лошади. Ицуки воскликнул от ужаса, всё внутри мальчишки сжалось от вида смерти и чудовищных зверств.       Подручные Петруса тут же рассредоточились и кольцом закружили вокруг ужасного противника — они в самом деле напоминали стаю волков. И как в стае хищников, их вожак был готов нанести самое тяжёлое увечье:       — Рхааа! — Петрус пришпорил своего носорога и тот, разогнавшись по прямой, намеревался протаранить скакуна Пантса. — *Свист тяжёлого меча и лязг стали о сталь*.       Однако отец воителя был чудовищно силён. Он выкинул правую руку с щитом вперёд и вонзил металлическую громаду в землю. И рога носорога, и клинок Петруса, просто ударились об стену, не в силах хоть как-либо задеть противника.       — Герой! — Заорал воевода. — Не стой столбом! Помогайте!       — Сейчас! — Ицуки с трудом вышел из прострации и скомандовал отряду: — Ребята! Прикройте меня, Мэри, усиление, Барт, направь вспышку, чтобы разогнать туман, Маруд, атакуй после моего залпа!       Классическая тактика их отряда представляла собой постепенное подавление противника через расконцентрацию его внимания. Стрелы героя заставляли крутиться и вертеться, становясь уязвимым для мощных ударов латника, который до кучи получал огромную мощь через заклинания волшебницы, а в случае увечий — клерик всех подлечит или напротив сам помешает противнику заклинаниями ослепления и понижения характеристик. Геройский отряд отлично сочетался с лучшими воинами Петруса Мехса.       Но реальность была жестокой… Первый же выстрел лука разбился о щит, который как-то странно загудел, зато этот миг промедления стража позволил воеводе и паре его воинов хоть и слабо, но ударить по шерстистому носорогу. Увы, Маруд на своей лошадёнке мало чем мог им помочь, но он честно пытался. Да и, собственно, это был первый бой отряда героя лука верхом. Он сам чуть не свалился с клячи, когда сделал выстрел, а Барт сбился с чтения заклинания света, ведь его скакун испугался звука удара по щиту стража моста.       — Сопляки! — С хохотом раздался возглас Пантса. — Лет бы сорок назад, вас бы уже перебили с таким-то уменьем воевать! Скажите спасибо, что я хочу захватить своего глупого сына и героя лука живьём! Ну да хватит! Лютик! — Так звали носорожиху старика. — Давай-ка нашу любимую!       — Бууу-вууу! — Замычала, как бык, шерстистая носорожиха.       — Ветра Нода, повинуйтесь воле его стража! Расшифруйте законы мирозданья! Окутайте меня плащом туманов! — Последовало странное заклинание. — Нэбула убьикьюэ эст! Сейчас я покажу вам, как дерётся истинный верд!       Густейшая млека закрутилась непроницаемым торнадо вокруг пики старого воина и тот взмахом руки направил её потоки, устилая всё вокруг. Он и его скакун превратились в комету, чей хвост был туманом. Шерстистый носорог взбеленилась и рванула вперёд, не боясь ответного удара — многие годы Лютик и её хозяин Пантс использовали данную тактику.       — Проклятие!       — Мы не сможем биться с врагом в таком тумане!       — Используйте магию и!.. АААааа!..       Страшный грохот и полнейшая дезориентация. И он, как ужас, прячущийся в белом непроглядном. Вторую жизнь забрал воин тумана Нода и его страж. Безобразно. Кроваво. Мерзко…       Чемпион Петруса Мехса в неразберихе слишком поздно осознал, что враг таранит бок его лошади, а в его собственную голову уже летит остриё громадной пики. Бедная кобылка как кукла подлетела из-за удара двух рогов и подобно плюшевой кукле её разорвало… только вместо мягкого серого плюша землю оросило кровью и кишками. Ну а всадник лишился головы, что лопнула, будто перезрелый арбуз от чудовищного удара.       В воздухе отвратительно запахло металлом — такой запах источают литры крови…       — Рассредоточиться! — Скомандовал воевода своим людям. — Герой, прикрывай нас по возможности!       — Д-да! Сейчас! — Перепуганный Ицуки терялся и не понимал, что ему делать.       Сказать было проще, чем сделать. Реликт прошлого Вердайта сражался на своей родной территории и в своём лучшем стиле. Вряд ли нашлась бы такая сила, что смогла бы его сейчас одолеть. Пользуясь слепотой врага, он носился по широкому мосту, нападая и тараня всадников своего сына и его самого. Изредка в противников из ниоткуда летели латунные пики, вонзаясь в землю и мешая лошадям, как препятствия. Лютый грохот и гул камня скрывал точное положение всадника-рогоря — что он в десяти метрах от тебя, что уже в паре шагов, всё едино — трясло дичайше.       Несколько раз сходились Мехсы лоб в лоб и каждый раз расходились ни с чем. Лично Петрусу нечего было противопоставить отцу, вооружённому артефактами и сражающимся на родной земле, да и почти столбом стоял предводитель повстанцев, ведь, пусти он своего носорога во весь опор, так его людям из-за удвоившегося шума будет совершенно невозможно определить и без того еле уловимое местоположение стража моста. А старик Пантс не хотел ненароком убить сына, поэтому явно медлил, изматывая.       С всадниками-чемпионами рыцарь-рогарь, однако, не церемонился — давил как гадов. Один за другим они погибали, будучи застигнутыми врасплох появляющейся громадной тенью из непроглядного тумана. Единственным плюсом было то, что… убивал Пантс всегда быстро… пусть и крайне кроваво.       Когда же древний начал подступать к позициям отряда героя, его встретили водные лезвия и магические барьеры под ноги его носорожихи. Мэри и Барт кое-как справлялись с обороной, но вот с нападением имелись проблемы… Ицуки взглянул на Маруда, в руках которого трясся от страха топор, чтобы затем совершить огромную ошибку:       — Арроу рэин! — Он выстрелил в небо и тут же над мостом пролился дождь из сотен магических стрел, но…       — Дегенерат! — Ошеломлённо рявкнул Петрус Мехс. — Ничего не слушал на совете! ВСЕ НАЗАД!!! — Он понёсся наутёк, сильно ударив своего носорога в бока.       В тумане начала проглядываться какая-то белая светящаяся точка, которая огоньком озаряла пространство. Грохот топота шерстистой носорожихи утих, но ему на смену пришёл странный звонкий гул, как от постоянной вибрации медного колокола. Дымка расступалась из-за сотен падающих с неба стрел героя и в месте свечения тот сумел разглядеть древнего воина. Старик поднял свой щит вверх и просто закрывался от ливня стрел. Щит гудел и светился, он практически побелел от странной энергии, а затем…       — Равновесие — есть основа мироздания! Паритас! — Пантс опустил щит на уровень груди и на том проступил чёткий рисунок весов, чьи чаши находились в балансе друг с другом. — *ШАРАХ! *       Из артефакта вырвалась чудовищная полупрозрачная и водянистая ударная волна, разогнавшая всякий туман, магию и даже сбившая всадников с их лошадей, поражая насмерть. Лишь Петрус устоял благодаря своему уровню, чего не скажешь о его лучших воинах… двоих шматами мяса разбило об колонны Смоляного моста…       — Проклятие! Где их носит?! — Истошно орал Петрус, видя полный провал нападения. — Герой, я тебе ещё припомню эту оплошность! Из-за тебя мы лишились двух жизней! Их кровь на твоих руках!       — И-и… — Ицуки даже слово «извини» вымолвить не мог. Он валялся на земле, больно свалившись с лошади. Что-то тёплое стекало по его колену…       — ХА!!! — Пантс опять закружился, нагоняя тумана. — Как обычно винишь других в своих ошибках, Петрус! Ничуть не повзрослел!       — Господин! Сейчас я вас исцелю! — Первым на помощь пришёл Барталамеус, такой же спешенный.       Лишь на секунду герой оглянулся по сторонам и понял, ужаснувшись, — они проигрывали вдрызг. Пятеро воинов лишились своих жизней, двое из которых пали только и только по его вине… Пантс Мехс был силён, нет, он был чудовищно силён! Смоляной мост принадлежал ему, и никто не смог бы победить стража здесь. Зачастую, в таком случае, не остаётся других вариантов кроме бегства и всё же Ицуки увидел шанс, замаячивший как бледная рябь на воде в лунную ночь.       — Мэри!       — Угххх… — Волшебница, прятавшаяся за трупом собственной лошади с неохотой, выскользнула на свет. Ей сломало правую руку и левой она поддерживала ту, удерживая в пальцах её и магический посох. — Я сщас откинусь здеся… шансов нуль… тикать нам нады…       — Мэри, наколдуй лёд на землю! Вспомни, как мы били щитоспинов в лесах!       — Ааа! Ишь чегось удумал! Я мигом! Трошки времячко мне дайте! — Сразу сообразила колдунья, вспомнив их простенькую тактику.       — Барт! Заслон на Маруда, а после лечи раны Мэри! Маруд, атакуй по команде! Я прикрою! — Лучник подскочил на ноги и снова вскрикнул: — Арроу рэин!       — Дурак!!! — Воскликнул Петрус Мехс, видя тот же приём.       — Петрус, атакуйте вместе с Марудом!       — Что?!       — Скорее!!!       — ААА!!! Вот что ты придумал!       Всего месяц назад у Ицуки в голове родилась тактика ледяной арены. Мэри замораживала участок земли, обращавшийся гладким зеркальным льдом, ещё и жутко-скользким, затем Ицуки начинал обстрел из лука, противник паниковал и падал, как корова на льду, ну а уж здесь наступал черёд Маруда добивать врага, который и ответить-то толком ничем не мог из-за непробиваемого магического щита, что вешал на латника клерик Барталамеус. Правда… ранее у них был в отряде мечник, чьи атаки превосходили урон Маруда, однако сейчас его заменял Петрус — уж в его мощи можно было не сомневаться.       — Вуууу!!! — Взревела шерстистый носорог, когда её лапы заскользили по слою льда.       С неба хлынул град из стрел, и древний воин был вынужден прикрывать себя и зверя магическим щитом, что, как и в прошлый раз, загудел, напитываясь энергией, блиставшей белым — весы вновь уравновешивались, готовя врагам равноценный ответ. В этот раз ему не позволили ответить. Слева на него ринулся Маруд, вознёсший свой топор для удара, а справа напролом шёл носорог Петруса Мехса, чей громадный меч мерцнул стальной вспышкой, обрушивая весь гнев сына на своего отца.       — Пошли к чёрту, шантрапа! РХА!!! — Рявкнул Пантс.       Не увидев в жизни носорога, никогда не догадаешься о том, насколько может быть резвой такая громадина и всё же, спровоцировав на себя гнев этого зверя, не пытайтесь обыграть его, уклоняясь на близком расстоянии. А уж про создание, жившее в самых суровых условиях, когда сам ледяной воздух может убить и что во тьме метелей полярной ночи выживало меж нападений грозных лютоволков или ужасающих саблезубых тигров и говорить не приходится.       Лютик прокрутилась на месте, обвыкнув ко льду (даже радуясь приятной прохладе), а её всадник, как дубиной, наотмашь влупил древком копья прямо в грудь Маруда. Латник, словно игрушка, отлетел в один из держащих пилонов моста. Раздавшийся следом оглушительный взрыв стал могильной эпитафией для носорога Петруса — его убило на месте навыком Равновесного щита, скопившего достаточный заряд, проломивший череп зверя. Старику стоило больших усилий наклонить свой щита так, чтобы его взрывом не убило и Петруса. Предводитель повстанцев был отброшен к позиции Ицуки, Мэри и Барта. Пелена сгущалась…       — Сдавайтесь! — Старый воин выпрямился в горделивую позу, подняв пику вверх, словно всадник с гравюр. — Герой, мой сын ведёт бессмысленную бойню. Ранее он уже ошибся, когда вместе с братом устроил революцию в Вердайте по воле Палой принцессы. Теперь разбитый и униженный, он собрал вокруг себя зверьё, ошалевшее от вкуса крови! Они несут Вердайту горе! Они мутят чистые воды Нода кровью! Они стали шавками Фобрея, чьими деньгами и распаляется данная бойня!       Они находились ровно посередине Смоляного моста, чьих краёв было не разглядеть в тумане. За спинами непроглядный белый, а впереди абсолютно палая млека и тот, кого даже герой не сможет победить. Руки Ицуки дрожали, сжимая лук, он молил судьбу ниспослать чудо. Взгляд салатовых намокших глаз метался по оставшимся на ногах союзникам и не находил утешения. Опираясь на посох, кое-как ещё держала равновесие Мэри — ей сильно досталось от первой ударной волны щита стража. Рядом шептал молитву, переходившую в заклятие лечения, Барталамеус — он пытался спасти жизнь последнего чемпиона войск Петруса. Несчастного Маруда так и вовсе не было нигде видно — бедолага валялся под трупом лошади рядом с мёртвым воином, погибшим при первой контратаке Пантса.       — Хоть что-нибудь… что-нибудь… — В полубезумии бубнил под нос мальчишка, его колотило, а зрачки дрожали, как у умалишённого. Так он реагировал, впервые ощутив дыхание смерти в спину. — Что-нибудь…       — Хватит с нас крови и войны. — Продолжал Пантс, надвигаясь на противника. — Сейчас, когда ударили волны, нам как-никогда требуется быть едиными. И вражде двух братьев-дураков, одурманенных идеями Палой шлюхи, пора положить конец. Род Мехсов всегда был верен прошлому и верен гулу течения Нода.       — Эвелина могла спасти нашу страну! Могла вернуть Вердайту былую славу и мощь! — Петрус кое-как встал и страшным исподлобным взглядом впился в старика-отца. — Тем более что!..       — Что старый король Вердайт давным-давно мёртв. — Докончил за него древний воин. — Я знаю это, как знает и второй страж Мраморного моста.       — ТОГДА КАКОЙ СМЫСЛ ЗАЩИЩАТЬ УБЛЮДКОВ ИЗ ДВОРЦА?!!! — Заорал воевода. — Раз короля с ними нет, то и они нам никакая не власть!       — Птенец в руках лучше утки в небе. Дырявая шляпа лучше мокрой головы. Монета лёжа дороже двух, но за бегом. — Спокойным и вкрадчивым тоном заладил старик. — Ты так и остался ребёнком, Петрус. Глупым максималистом, гонящимся за мечтами. Плохой из меня отец, раз взрастил таких наивных идиотов-сыновей…       — В отличии от Григса, я обзавёлся цинизмом! — Петрус резко взмахнул рукой и воскликнул: — Герой, стреляй! Ты мой козырь!       — Но!..       — Стреляй, сопляк!       Ошарашенно Ицуки натянул тетиву, на которой тут же появилась магическая жёлтая стрела. Остриё навелось на грудь всадника-рогоря. Однако глаза, сбитые с толку, совершенно не верили в собственную силу.       Туман войны и перемен окутал весь Вердайт. Стояла та страна на середине чёрного пути ни начала, ни конца которых нельзя было разглядеть из-за палой млеки. Всегда верд ходил по чёрному и вечному, воплощённому в Смоляном мосту. А там, внизу, под мраком простиралась вечность в хладной глубине — Нод был всегда и будет после, когда белизна перемен сотрёт весь цвет, размыв пределы.       Ничем сыны Вердайта не были отличны от остальных людей. Такие же потерянные, тревожные и живые, как и все вокруг. Их прошлое — это дикая древность — реликт, выживший в изоляции чаши межгорья. Их будущее, подобно этой непроглядной молочной млеке, было столь же загадочно, тревожно и непроницаемо. Их будущее было там, за белым, за чёрным, за… за их собственным прошлым…       Нет ничего вечного, даже перемены рано или поздно подойдут к своему концу.       В непроглядном тумане, никогда не сходящем с этого моста, на чёрном камне, коий порос травой и мхом от времени, над вечным хладным Нодом, чьё течение не останавливалось ни на миг, прошлое Вердайта содрогнулось. Латунные зачарованные доспехи, оберегавшие десятки прошлых стражей лишь на миг мерцнули в бледном свете. Черепа и кости реликтовых животных затрещали от резкого толчка, стуча по металлу.       Ицуки отпустил стрелу, и та полетела в грудь Пантса. Старик собрался прикрыться щитом — он не боялся его атак и тут увидел глаза собственного сына. Звериное бешенство и боль, сокрытая в глубине безумия. Отец не узнавал в этом монстре того плаксивого мальчика, с которым возился годы тому назад. И… он ужаснулся, видя, что сын не смотрит на него, а сверлит взглядом один из пиков колонн моста.       Раздался грохот выстрела и скрипучий крик старика.       Прошлое обернулось, взглянув вперёд, где таилось будущее и то, с раскатом выстрела мушкета, уничтожило его.       Высоко, на верхушке одного из чёрных пилонов, затаились толстяк Март Гвобот и снайпер Готьё. С самого начала они участвовали в битве. Гвобот на своём горбу протащил сухожильного Готьё, цепляясь кинжалами за щели бортика Смоляного моста, после он забрался выше, где стрелок принял надёжную и незаметную позицию для пальбы в цель, требовавшую лишь нужного момента.       Ицуки и вправду был козырем для Петруса, но ложным, за которым скрывался целый козырной туз. И всё же… радость быстро слетела с лица воеводы…       — Отец! — Ошеломлённо Петрус подался вперёд, упав на раненную ногу.       Пуля пробила правую лопатку стража моста и вышла через грудь, перерубая артерии над сердцем — урон огнестрела ни шёл ни в какое сравнение с обыкновенным оружием даже с учётом магии и системы уровней Мировой Эссенции. Смерть не ждала. Старик скорчился от боли, ему стало тяжело дышать, и он скинул шлем одним движением, роняя и пику со щитом. Левой рукой он потянулся к ране, но ткнулся в дыру на нагруднике, осознавая, что всё для него было кончено. В последний раз Пантс Мехс поднял голову, чтобы взглянуть в глаза старшего сына. Там отражалась боль и слёзы, совсем как в ушедшем прошлом, где отец часто ругал сына за плаксивость…       — В самом д-деле… — Прохрипел Пантс. — Плохой… и-из… меня… отец…       — БВУУУУАААА!!! — Взбеленилась Лютик, когда труп её наездника свис к её морде через шею. Он не мог упасть наземь из-за цепей, приковывавших его броню к седлу. — БВУУУААА-БВУУУУААА!!! — Она тоже оплакивала старого хозяина и приходила в неистовство от его потери.       Сознание Ицуки блуждало где-то совсем далеко в этот момент. Что он здесь делал? Зачем он пришёл сюда? Почему ввязался во всё это?       Он был здесь лишним. Он казался полностью ненужным. Он инороден этой истории! Что сопляк из другого мира забыл в эпицентре лихолетья средневековой страны, переживающей послереволюционный раскол и реакцию? Что человек из мира технологий пытается доказать рыцарям, сражающимся верхом на носорогах, чьи латы украшали черепа саблезубых тигров и бивни мамонтов?       Он жалкий пшик, яркая и сбивающая с толку вспышка во всей этой истории. Глупая, случайная и никому не нужная в водовороте страстей чужих историй. Однако он сыграл свою роль яркой вспышки… Им воспользовались как детской хлопушкой с конфетти, чтобы выстрелить в спину из ружья…       Нелепость… Вот, как смотрелся Ицуки в истории гражданской войны Вердайта. Сплошная глупость и нелепость… Он был здесь не нужен. Он был лишним. Он просто пешка — никто, что так удобно подвернулся под руку.       — Проклятые Эссенцией идиоты! — Продолжал кричать Петрус, еле стоя на ногах. — Гвобот?!       — И-изфинитьфе!.. — Толстяк ловко спустился с огромной колонны моста, пролетая целые пролёты и перецепляясь кинжалами, отливавшими синим, за щели камня. На спине у него сидел, цепляясь руками, бледный как снег Готье. — О-офуфие Ф-Фобвея и-ин-ногдфа… д-даёт осфечкфу…       — ОСЕЧКУ?!!! — Мехс подскочил к подчинённым и был готов рвать тех зубами. — ВАМ БЫЛО ПРИКАЗАНО ПРИСТРЕЛИТЬ ЕГО ЕЗДОВОГО ЗВЕРЯ!!!       Разворачивалась очередная драма, однако Ицуки в нынешнем своём состоянии был неспособен понять её сути. Он полупьяным пытался устоять на ногах, пока мир вокруг крутился в пике. Руки дрожали, сердце колотилось как сумасшедшее, липкий пот, казалось, пропитал всё тело, заставляя мерзко цепляться рубаху и исподнее к коже. Воздуха катастрофически не хватало. Таков был Ицуки Кавасуми после своей первой настоящей битвы, где убивали людей.       Носорожиха погибшего стража продолжала истошно реветь, крутясь и вздрагивая, смотря через бок на болтающееся на спине тело хозяина. Ей казалось, что тот просто находится без сознания и изо всех сил Лютик старалась разбудить Пантса. Безуспешно.       Немного ближе Петрус Мехс уже колотил кулаком в… кровавое месиво, оставшееся от лица Готьё. Гвобот валялся рядом, получив в толстое рыло, теперь его туша бессознательно лежала на боку с неестественно закинутой за спину левой рукой и подогнутой назад правой ногой, но он остался жив, ведь был слишком важен. Чего не скажешь о снайпере. Вся вина сорвавшегося плана легла на него. Он во второй раз в своей жизни стрелял из мушкета и естественно ничем хорошим это не кончилось.       По плану Петрус с отрядом чемпионов и командой героя выманивали Пантса, давая время Марту и Готьё занять наилучшую стрелковую позицию. Целью была Лютик, без которой старый воин мало что смог бы, поскольку в своём почтенном возрасте еле ходил. И как бы сейчас не зверствовал предводитель повстанцев, размалывая в кашу остатки мозгов подчинённого, именно он убил своего отца — убил одним своим взглядом. Не повернись Петрус в сторону Готьё и Пантс тоже не сместил корпус тела носорожихи тягой поводьев. Однако, что теперь говорить… Легенда Вердайта пала и мир теперь никогда не будет прежним, ведь когда уходят те, кто, казалось бы, были всегда, остальные чувствуют себя словно осиротевшими…       — Ицуки-сама, — неожиданно до плеча героя кто-то коснулся, заговорив знакомым голосом. — Герой?       — М-Маруд?.. — Не веря обернулся к нему юноша. С его плеч словно спала часть тяжёлой ноши. — Т-ты жив!       — Аха… Ну да! Всё благодаря моему доспеху! *Буф*.       Здоровяк ударил кулаком в громадную прогнутую внутрь вмятину, оставленную древком пики рыцаря-рогаря. Без лат Маруд не такой уж и большой и объёму ему придавали дутые стальные пластины, компенсировавшие недостаток роста, мышц и мужественности. Да и благодарить бы стоило ещё и забрало шлема, что сползло, как всегда, само по себе, зато закрывшее физиономию владельца от парочки крупных осколков полетевшей стали. Теперь металлические осколки торчали из щелей забрала, подчёркивая удачу усатого. Что же было с ним после? Он подлез под бок мёртвой разодранной вначале боя лошади и, забившись в требуху кишок, переждал всю оставшуюся битву. Истинный трус.       — Ицуки-сама, давайте-ка пойдём к Барту и Мэри. Возможно, им нужна наша помощь, — про себя же он ругался: — «Мать твою! Когда дед на меня замахнулся, думал каюк! Благо выжил… Теперь бы поскорее портки постирать… В последний раз вожусь с этим идиотом героем! Маруд, забирай деньги по первой возможности и к чёрту из Мелромарка!» — С «господином» же он был вежлив и учтив: — Идём же.       — А… Д-да… П-пойдём…       — Стойте! — Оба дёрнулись от громкого голоса Петруса. — Маруд, герой. Благодарю за оказанную помощь. — Он вновь говорил спокойным стройным голосом, однако это спокойствие, исходившее от высокого сухого человека в доспехах, залитых кровью, пугало до одури. — Попросите свою волшебницу промыть ваши вещи, а после ступайте к солдатам. Теперь дело за малым — войска займут надел отца за мостом. Мы победили. И всё благодаря вам, герой лука. Мгла — столица герцогства теперь под нашим контролем.       — Д-да… победили…       — Госповин гевой, не вовнуйтесь, я произнесу небольсюю ревчь за вас, — Март Гвобот, как ни в чём не бывало (кроме огромного лилового фингала), стоял подле предводителя, потирая пенсне. — Всё-такхи вам нузфен отдвых.       — А-ага… да…       В пару минут уложились их подготовления. Заклинания восстановления Барталамеуса в миг подлатали отряд, всё-таки клерик пострадал меньше всех. Затем Мэри смыла с сопартийцев кровь и телесные жидкости, отбив на время запах мочи. А Маруд поднял настроение ребят своими тупыми шутками, создавая привычную атмосферу, словно ничего сейчас и не было.       Туман рассеялся. Вокруг царила серая осенняя мёртвая бледность. Смоляной мост подбирал свинцовый небосвод. Чёрные глубины Нода гудели под его опорами. Дорога тянулась вперёд. Тишины не было, воздух гремел от клича тысячи воинов, ликовавших великой победе героя лука! А тот… стоял перед ними, не слыша вообще ничего.       Прямо перед ним расхаживал толстяк Март Гвобот, жестикулировавший в горячем спиче, прославлявшем славный выстрел из лука, что как молния одним ударом уложил лучшего воина Вердайта и чей гром должен был сотрясти всех вердов, продемонстрировав тем мощь, а значит и правоту движения освободителей.       Однако… Ицуки чувствовал себя так, будто его окатили ведром полным дерьма. Эта победы — пшик. Он — дурачок на шарнирах, использованный в качестве приманки и обманного трюка.       Его прославляли. Всю прошлую и нынешнюю жизнь он мечтал и видел во снах толпу, скандирующую его имя. Но теперь…       Мечты наивного мальчишки, жаждавшего справедливости, под которой он понимал бесспорную правоту и важность своего мнения, всё сбылось. Всё о чём он только мог мечтать.       Его исполнившаяся мечта пахла кровью, раздаваясь в сердце стыдом и обидой на собственную глупость. Чистые нежные руки всё ещё ощущали призрачное присутствие капель чужой крови.             

***

             Вереницею человеческих судеб и мечт потянулись войска повстанцев по аркаде Смоляного моста, неся с собой чаяния и надежды. Никогда раньше Вердайт не знал братоубийственных войн, поскольку были верды едины в вере и убеждениях. Некогда их называли самым застарелым народом, цепляющимся за традиции и прошлое мёртвой хваткой. Подобно Мелромарку, их старшему брату, Вердайт в старину был частью Фобрея, отколовшись от него ввиду консерватизма собственных правителей, выступавших против перемен, что вводила церковь четырёх, насаждая прогресс и технологии, приносимые святыми героями из иных миров внутри страны-гегемона. Теперь же и до них дошёл тот самый прогресс и нёс его такой же святой герой лука.       Войска продвигались практически без боя, лишь в другом конце моста они пробили оборону из сотни вооружённых солдат-лоялистов, сбитых с толку поражением Пантса Мехса и ударом в спины спящими союзниками захватчиков. Кстати, о Пантсе. Петрус отдал приказ захватить носорожиху и снять с неё труп своего отца, однако произошло следующее:       — БВУУУУ!!! — Лютик грозно замычала, опуская голову с массивными рогами вниз, готовясь к разбегу и резкой атаке. — БВУУУ!!!       — Да стреножте ж её вжэ! — Орал сотник-зверолюд Ход трём парням с арканами.       — Сам и тринож! — В панике один из его подчинённых рванул наутёк. — Я житову хочу пожитовить!       Тем самым он спровоцировал зверя, пошедшего на таран. Горе-звероловы побежали кто куда, и по итогу носорожиха атаковала Хода, сдвинувшегося с места одним из последних. То ли из-за каких-то остатков инстинктов зверолюда-кота, то ли просто из-за паники, но он побежал к краю моста и одним могучим прыжком взобрался на колонну, уцепившись когтями за камни на высоте в четыре метра от уровня дороги.       — БВУУУ-УУУ!!!..       Глупое животное не сумело вовремя затормозить и, пробив каменную перегородку моста, свалилось вниз, прямо в Нод. Послышался громкий всплеск воды, походивший скорее на взрыв, а после раздалась оглушительная тишина.       Ход кое-как спустился к дороге, затем подошёл к пролому в ограждении, высматривая носорога. Он выругался:       — Ууу, зверюга гадостная! Сама утопла и меня чуток не втопила! Стерлядь! Ну и тони ты там, захлебайся! Черти тебя тепереча будут в Ноду запрягать! Жаль токмо Мехс мне за труп отца свойного бошку открутит… Тьфу!       В итоге он просто собрал артефакты стража, валявшиеся на земле, и отдал приказ подчинённым убрать трупы погибших чемпионов, чтобы после похоронить тех со всеми почестями, как героев. Однако истинного героя, того, кто одним выстрелом сразил легендарного Рыцаря Туманов Нода, не удостоили подобной чести… Петрус лично скинул его труп в реку. Позже, уже вся армия освобождения знала, что Готьё — их лучший стрелок, дезертировал и позорно погиб, утонув в ледяных стремнинах Нода. Так расплачивались лучшие за чужие ошибки дураков.             

***

             Яркое рыжее зарево в ночи. Воздух истекал душистыми ароматами жаренного жирного мяса, литров выпивки и радостных криков победителей. Верды с размахом отмечали сегодняшний триумф — были поставлены целых пять огромных жестяных жаровен, на которых крутились на вертелах цельные туши буков, свиней и филориалов. Вскорости сколоченные длинные столы ходили ходуном под ритмичный стук рук и стаканов с пивом, пока едоки горлопанили песню:             

Раскрутись-ка, развернись-ка,

Сделай песню поживей!

Чтобы ноги в пляс пускались!

Чтобы стопы пол топтали!

Чтобы верд плясал внамёт!

             Те из них, кто не сидел за столами, отплясывали нечто отдалённо напоминавшее чечётку, иногда хватаясь локтем за плечо товарища и продолжая отплясывать вдвоём, втроём, а иной раз и вчетвером.       Аккомпанемент создавали трое войсковых виолончелистов и два барабанщика, а также простые ребята, в ритм хлопавшие в ладоши или стучавшие металлическими кружками по столу.             

Если бы сейчас устали!

Если б брагу пить не стали!

То не видать бы нам победы!

И её медового лица!

      Наблюдавший за этим герой лука, поначалу приободрился, будучи охмелённым всеобщим ликованием и задорной музыкой, но после тягостные мысли вернули ему неуверенное выражение лица и разочарование в глазах.       Тем временем музыканты подошли к кульминации песенки:       

Слышишь, брат, как топчут ноги!

Слышишь, как Нод поёт дитятам!

Как отцы их воевали!

Как мы славно вердов стали,

Отстояли в битве честь!

ХА-ХА-ХА!!!

             Песня закончилась, многие из плясунов повалились наземь, хохоча и хватая ртом воздух, задыхаясь от пьяного раскатистого смеха. Музыканты и вовсе потянулись за едой и выпивкой, отбиваясь от досаждающих просьб зачинать новую песню — им тоже хотелось есть и пить до одури, отмечая общую победу.       Площадь, где рокотал сабантуй, находилась в центре поселения под названием Мгла — символичное название для исконной обители и родового гнезда династии Мехсов, славившихся своей древней магией, призывавшей на помощь туман.       Крупный земельный надел на четыре сотни домов, расположившихся на пятнадцати запутанных ломаным узором на льду улиц. Здание префектуры герцогства, школа при церкви четырёх, сама церквушка с покосившейся от времени башней из белого с желтизной кирпича и синей черепицы. Центральные улицы выстроены из белого речного гладкого камня и принадлежали богачам и древним родам, а дальние и крайние, преимущественно, представляли деревянные хижины из потемневшего из-за времени сруба.       На самом отшибе, поодаль ото всех, загородившись высаженной в древности лощиной, приземисто тяжёлыми каменными стенами довлел архаичный особняк. Главное здание с покатистой крышей из кованного железа — неописуемая роскошь, присущая самому высокому статусу. Боковые крылья-башни, поросшие мхом. Чем-то эта перестроенная в дом крепость походила на оные у римлян нашего мира. Именно здесь сейчас расквартировался Петрус Мехс, отсутствовавший на праздновании.       Отряд героя поселили в специальных помещениях для важных гостей на втором этаже городской префектуры в центре Мглы. Не сказать, что градоночальник был им рад, да его никто и не спрашивал — арестовали и упекли в тюрьму, как и многих из прежнего управления и обороны поселения на Смоляном мосте, хоть и не всех — некоторые с радостью встречали долгожданных освободителей.       Веселье и смех доносились только из богатого центра, когда как прочие улицы настороженно отмалчивались, страшась гнева захватчиков. И бояться им было чего, ведь не одну неделю повстанцы бились с лоялистами отсюда — многих помнили в лица…       — А я как прыгну! И трошки что не на самый верх мосту! — Бахвалился зверолюд-сотник Ход своим ребятам, как избежал смерти от рогов носорога стража.       — Папка! Пааа-пкааа!!! — Послышался детский девичий крик, прорывавшийся сквозь толпу солдатни.       Сотник обернулся, заслышав такой родной и тешивший сердце голос собственной дочки. Он, не веря, подскочил с места и немного споткнувшись, сразу выпрямился и кинулся к малютке на встречу. Девочка-коротышка с большими косичками пышных густых волос, из-под которых торчали кошачьи ушки, босиком неслась на встречу родителю, её голубое простенькое платьице развивалось на ветру.       — Папка!       — Иса! Душенька! Любушка ты моя! — Он прижал её тельце к своей груди, чувствуя, как колотиться махонькое по-воробьиному сердечко. — Святая эссенция! Встретились! Воротился твой папка домой! Словечко данное исполнючи!       Солдатня из сотни Хода с умилением радовались за своего старшину. Послышались весёлые тосты за воссоединение семейства. Некоторые мечтательно забубнили, тоскуя и по своим семьям, мечты о воссоединение с коими поддерживали в них силы вести эту войну.       — Ишь какой добрючий батёк из него, — забурчала Мэри, курившая махорку, одновременно попивая пиво и прислоняясь к плечу Барта. Она расслаблялась, расхаживая без маскировки под парня. Верды спокойно относились к женщинам, как части застолья, но не терпели, как соратников по оружию. — Трошки назад видала, как звероморд срубил алебардой бошки сразу двоих ребяток с нашего Ицуки ростиком, а потомуча задрал старика-мага своими когтями. Теперя вона, добрый котик, что толику ни мурлыкает.       — Эссенция учит нас, что в людях есть и хорошее, и плохое. Тем и велик человек, что… — Забормотал проповедь Барт, но его оборвали.       — Ты уже рассказывал про это. — Заткнул его сам Ицуки. — Хотя бы своё пиво допей перед тем, как читать цитаты из святого писания.       — В-в самом д-деле… — Мигом стих пристыженный клерик, поперхнувшийся спиртным.       — Чего такой хмурной, Ицуки? — А вот Мэри напротив от чего-то повеселела. — Твоя ж победа, чевой-то ты не весел и не мил со всеми?       — Где Маруд? — Не ответил ей герой.       — Да вон он, — указал вилкой с куском мяса Барт. — Нажрался и пляшет вприсядку с солдатами. Похоже, он привычен к веселью среди военных. Сразу видно, что был на двух войнах.       — Что ж, — Ицуки встал. На столе перед ним остались практически не тронутые мясо и выпивка. Его до сих пор сильно тошнило. — Отдыхайте и празднуйте, вы заслужили. Я пойду спать.       — Добрых вам снов, господин герой.       — Сладких снов, Ицукатик.       — Мэри! Ты обращаешься к герою!       — Пену со рту вытри-ка, святоша, а хотя… *Чмок*.       — Ммм?!       — Поцелуи так ещё хмельнее.       Видя в лицах людей Мехса искреннюю радость, Ицуки пытался убедить себя в том, что не зря вписался во всё это, что не зря переборол себя тогда на мосту, не использовав навык телепорта.       — И кто тебе такое гутарил?! — За столом сотника Хода шёл странный разговор. Зверолюд держал дочку на коленях, выслушивая её жалобы.       — Как мамка умёрла, меня забрала к себе бабуля. — Жаловалась мелочь. — Соседушки стали косо на неё глазья косить! А их дитяти со мной не желали играть!       — Эво-но как. Любушка, а что тебе дитятки те гутарили? Чего тебя избегачи?       — Гутарили, мол: «твой папка бандит»! Разбойник, пошедший против сюзерена!       — Ууу, черти безрогие! — Разозлился Ход. — Любушка, трошки попозжа ты папке свойному укажи пальчиком на тех, кто это гутарил. Будь добра, любушка моя.       — Хорошо, папуля! — Обрадовалась девочка-котёнок. — Мы к ним в гости сходим, и ты сгутаришь, что никакой не разбойник-маньяк кровожаждущий!       — Сходим, Иса, обязательно сходим. И… погутарим как следует.       Посмотрев на это и услышав нечто глубокое и тёмное в голосе сотника, Ицуки пошёл дальше.       «Зря… Всё за зря!» — Проносилось в его мыслях.             

***

             Тёплый свет праздничных огней остался позади, за спиной. До ушей больше не доносились весёлые пересуды солдат. Только тихий холод, шепчущий скрип, и чваканье кожаных новых сапогов по осенней разнузданной дороге улицы. Кварталы были темны и молча ожидали рассвета, когда бы стихли крики пьяных захватчиков.       Водя головой, безучастные салатовые глаза пытались приметить хоть что-то по дороге, что могло бы отвлечь от навязчивых терпких мыслей. Ему выдали новенький комплект брони и одежды — всё в вердайтском стиле. Лёгкий кожаный доспех со стальными вставками, на которых красовались гравировки с местной ледниковой фауной. Сейчас же на нём был одет плащ из приятного на ощупь сукна серого цвета, домотканая рубаха кремовых тонов, чёрные брюки и сапоги из дублёной кожи.       Новые вещи ему выдал подбитый фингалом Март Гвобот. Оказалось, что именно он заведует снабжением повстанцев, поскольку всё обмундирование и вооружение посылала войскам семья торговцев Гвоботов. Потому-то их отпрыск был не только переговорщиком и иногда ассасином, но к тому же и штатным прапорщиком на полставки. Не сказать, что Ицуки удивился, однако слова предостережения Пантса по поводу данного семейства заиграли новыми красками — они в самом деле имели рычаги влияния на повстанцев.       Ему становилось страшно. Вся эта история казалась какой-то недосказанной, а он в ней инородным. Там, в Мелромарке, он более или менее чувствовал себя на своём месте, пусть и стыдился позорного случая перед главным собором, где проиграл словесную дуэль с героиней щита на глазах у сотен горожан. Но что в сравнении этот позор с кровью людей на его руках? Верно — ничто.       Слышались тихие шажки людей, сидевших в домах. Они подходили к окнам и дверям, дабы осторожно выглянуть на улицу, не идёт ли там часом, какой пьяница-захватчик по их души. Чего точно не мог слышать даже герой, так стонов и проклятий солдат-лоялистов, спрятанных жителями в подвалах и погребах. Многие из них затаились, ожидая момента для отмщения, а некоторых спрятали их же семьи, спасая своих отцов и сыновей. На памяти Ицуки сразу всплыли образы из фильмов по истории войн сёгунатов древней Японии, когда братоубийство оказывалось куда как пагубнее, нежели чужеземные захватчики или природные бедствия.       До префектуры он дошёл быстро — поселение не было слишком большим. Каменное здание сейчас почти пустовало, лишь парочка пьяных вдрызг стражей из числа солдат освобождения, делали вид (валялись) на посту у входа. Двухэтажное здание с двумя крыльями и большой раздвоенной лестницей внутри освещалось магическими синеватыми кристаллами. Внутри лежали длинные, расшитые узорами ковры, вдоль коридоров со множеством дверей в кабинеты архивов и залов для совещания — как-никак, но это был центр целого герцогства.       Поднявшись на второй этаж и отыскав выделенную ему одноместную роскошную спальню, он не без удовольствия снял обувь, ступая по ковру в одних только носках, ощущая мягкий ворс. Японец с тоской по родине радовался возможности ходить под крышей босым.       Магическая лампа единожды чвиркнула и тихонько загудев, осветила пространство дневным светом. Тонкие длинные пальцы вытащили из походного ранца толстый том истории Мелромарка. Закладка подсказала, где был раздел об отношениях Вердайта и страны хитрых королев. Ничего нового…       «Революция в Вердайте, которую устроили Петрус и его брат. Но до этого… Оба были очарованы какой-то Эвелиной, о которой так нелестно отзываются все, кого не спрашиваю. Потом… она исчезла, революция застопорилась. Петрус продолжил борьбу, а его брат встал на другую сторону, несмотря на смерть короля Вердайта. Теперь… Не понимаю… Чего-то не хватает во всё этом. Причём тут Фобрей? Семейство Гвоботов зарабатывает на продаже оружия для Петруса, но страж моста сказал, что через них Фобрей пытается «накинуть аркан», как он выразился, на шею вердов». — Он отложил книгу и взглянул в окно. — «Кого я поддерживаю? Они не за перемены, а за возврат к старым обычаям, однако сам Петрус, напротив, ещё верен прогрессивным идеям любимой. Но с той стороны его брат, который ранее тоже поддержал революцию, но теперь, без короля, поддерживает оставшиеся столичные власти. И никто из простых людей не знает о смерти настоящего правителя».       — Не понимаю! Не понимаю! — Он как ребёнок упёрся головой в подушку, заколотив руками по перине. — Какой-то бред! Кто тут и за кого?! Кто хороший и за перемены, а кто плохой и за старое?! В чём здесь справедливость?!       Ответа мальчишке, конечно же, никто не дал.       — Ещё и какая-то влиятельная торговка из Мелромарка по имени Эвелина поддерживает брата Петруса. Это точно не совпадение… — Вот тут в голову Ицуки пришла дельная мысль. — Неужели это Нао? Она наверняка специально взяла именно этот псевдоним, чтобы бесить вердов и Петруса в частности. Он прям с ума сходит… видимо, очень сильно любил приёмную дочку прошлого короля Вердайта… Ха-ааа… Как всё запутанно…       Плюнув на всё, он поддался усталости. День сегодня был далеко не из лёгких, поэтому и тело, и разум требовали сна. Снимая одежду, он заметил интересность в рубахе:       — Какой-то местный знак-оберег?       Ногтем почесав вышивку на внутренней стороне спины рубашки, он нащупал утолщение из более толстых ниток, нежели остальной покрой. В ткань была вшита эмблема из круга с двумя треугольниками, чьи вершины пересекались в центре окружности, а два других угла точками стояли на дугах. Знак был странным, однако ни святой лук, ни его собственные ощущения ничего такого в этом не выявили.       В малом сегменте комнаты располагалась небольшая ванная комната. С нагревом воды в средневековье, естественно, были проблемы, из-за чего он очень быстро облился, натёр тело и волосы мылом, а после так же быстро облился ещё раз. Стуча зубами, моментом вытерся полотенцем и укутавшись в халат, который ему так же предоставили, запрыгнул под оделяло, радуясь теплу.       Сон так и не приходил… Возможно сознание остерегалось кошмаров, где снова бы прокрутились образы жутких смертей на Смоляном мосту… Ночь была особенно тёмной в бледном свете Луны…             

***

             Глубокий синий удушал, не давая продыху, его тьма искажала мебель и антураж комнаты, превращая те в сучковатые чёрные длани, чьи фаланги ищуще подбирались к спящему. Вернее, тому, кто не мог более уснуть. Забытые сны — кошмары, снившиеся раз и, забывавшиеся, стоит лишь проснуться, оставляли разум в глубинах тревоги, чьё зыбкое дыхание ложилось на тело липким холодным потом.       Оглушительная тишина била по ушам не меньше. Может быть на центральной площади Мглы и в ещё парочке мест, где расквартировались основные силы повстанцев, ещё веселились самые стойкие к опьянению, но остальное поселение прибывало в объятиях Морфея.       Снедаемый вопросами, Ицуки вновь выдвинулся на поиски ответов. Он уже понял — народ вердайта болтлив, особенно когда подвыпьет, чему подтверждением были два сотника-рыбака, поэтому есть шанс расставить все точки над «й».       План был прост настолько, насколько и туп… Эмм… Вернее, он был туп из-за того, что слишком прост. Короче говоря, герой справедливости решил скрыться в ночи под чужой личиной.       Солдаты Мехса уже успели запомнить его внешний вид, а отсутствие вердайтского акцента сразу выдаст в нём Мелромаркца, как ни странно, с переводчиком внутри лука. Его могли легко вычислить. Вот только был тот, чью личину мог бы взять на себя Ицуки — молчаливый андрогинный маг из его отряда! Именно! Он переоденется в липовую личину Мэри, и никто не узнает! Ведь… наверняка прошёл по солдатским массам слух о таинственном и не слишком мужественном, на вид, маге при герое. Никто не заметит подмены, особенно ночью.       Дурная голова не давала ногам покоя — ей нужна была пища для размышлений. Совесть требовала разобраться во всём и сделать вывод — останется ли он с повстанцами, позволив тем творить своё дело, прикрываясь именем героя лука, либо же он просто уйдёт, даже если его спутники выступят против. Он уже решил для себя это и теперь настал час действовать.       Наивный тщеславный дурак пошёл выведывать слухи о себе…             

Бледный разрыв

             В ярком свете софитов по концертному залу начальной общеобразовательной школы префектуры Куеда разносилась прекрасная песня нежной скрипки. Зрителей было не то чтобы много, так, учителя с окнами в расписании, ученики, состоящие в оркестре школы и задержавшиеся после уроков ребята, любившие послушать хорошую инструментальную музыку.       Дуэтом двух скрипок разносился по залу гимн школы. Первая отыгрывала вкрадчиво, вымеряя тональность и ритм, дабы звучать сдержанно и при этом выразительно — оксюморон скромности и желания, наконец, проявить себя. Вторая звучала ярко, громко и не боялась заявлять о себе и своих талантах. Истинные противоположности.       Пухленькая девочка в очках с толстыми стёклами. Её школьная форма мешковато комкалась на развивающемся теле. Лицо бедняжки взмокло от напряжения. Просалившаяся прядь волос противно прилипла к скуле и поправить её не было возможности. Однако чуть крючковатые пальцы, в мозолях от струн, играли филигранно, выражая яркий внутренний мир.       Худощавый, но крайне миловидный паренёк с блистательной улыбкой. Его идеально сидящий пиджак был расстёгнут, обнажая белоснежную рубаху с иголочки. Кремовые начищенные туфли в такт настукивали ритм, от чего штанины с выглаженными стрелками брюк подпрыгивали. Под копной взъерошенных в выпендрёжной причёске волос блистали салатовые глаза, чьи искры заражали куражом. Изящные тонкие пальцы с нежной кожей играли страстно и даже редкие ошибки были практически неуловимы, ведь их нивелировал талант и импровизация. Ему так хотелось выделиться — показать себя, дабы серая пустота внутри заполнилась чужими похвалами и одобрением.       — Вроде четвероклашки играют, а какие таланты!       — И не говорите! Не зря школа Куеды отбирает способных, только такие и нужны сейчас нашей стране!       Две молодые учительницы судачили, не стесняясь, сидя в передних рядах. И в самом деле, для детей, учащихся лишь в четвёртом классе, такой уровень игры казался поразительным — совсем недетским. Школа, отбирающая лучших из лучших, могла бы гордиться плодами… селекции рода людского.       Мелодия нарастала, предвещая кульминацию. Скрипки сплелись в страстный унисон, где нельзя было отличить одну от другой — настолько сплочала их музыка. Девочка вся сжалась, её потряхивало, но она играла абсолютно идеально и чисто, прекрасно. Мальчик вскочил со стула и будто рокер зашагал вокруг соисполнительницы, светя улыбкой. Финал! И град оваций!       После же были полчаса несмолкающих похвал в их адрес. Однако мальчишку волновал лишь старик-учитель, заведовавший оркестром, похвал от простых он наслушаться ещё успеет. Как мог паренёк отбивался от назойливых приятелей и подруг, знакомых лишь внешне.       — Кавасуми-сама, — обратилась к мальчику пухляшка. Они знакомы с детства и вступили в кружок музыки вместе, но она считала его старшим. — Куда же Вы? Не собираетесь слушать виолончелистов?       — Банко, потом обязательно мне о них расскажешь, — он обаятельно улыбнулся девочке. — Мне… мне кое-куда нужно. Вечером встретимся.       — Ааа… х-хорошо… — Её щёчки порумянились. — Будем играть у Вас в доме? У меня сегодня… вряд ли выйдет…       — Да-да, конечно, как обычно в восемь у меня. Я уже предупредил маму.       — З-замечательно! — Она совсем раскраснелась и кое-как пропищала: — Кавасуми-сама, ваша игра сегодня… это было прекрасно…       Ицуки как-то впал в ступор. Вроде бы это была всего лишь Асами Банко — его соседка по дому, с которой он знаком с самого детства. В этой пухлой забитой фантазёрше он не видел никого другого, кроме подружки, но тут… Почему-то именно похвала от неё по-особенному скользнула в его сердце.       Пустышка ничего не ответил… Глупец не понимал своих же чувств и не знал, чего именно просила пустота внутри него… Идиот смолчал и быстро зашагал к выходу.       Наивный тщеславный дурак пошёл выведывать слухи о себе… Слухи, где его бы нахваливали, признавая талант. Глухой к чувствам искал то, что никогда не утолило бы его голод. И школьный коридор вдоль учительской подходил для этого как нельзя лучше. Учащийся четвёртого А-класса Ицуки Кавасуми хотел узнать какую роль ему уготовил строгий, но справедливый учитель музыки и по совместительству их концертмейстер и куратор школьного оркестра.       Миловидный мальчонка в школьной форме из белой рубахи под голубым пиджаком и с такими же голубыми брюками, ступая на цыпочках в кремовых туфлях, держал за спиной портфель, а рядом с ним чехол для скрипки. Его бледно-золотые кудряшки забавно топорщились, пока он по-мультяшному прижимал ухо к замочной скважине. Глупыш сосредоточил острый слух и услышал:       — Прима — Асами Банко. — Раздался высоковатый мужской старческий голос их наставника. — Её скрипка в любом пробудит чувство прекрасного, не говоря о собственном трудолюбии девочки. У неё талант к музыке и, скорее всего, навык музыканта, либо же чуткого слуха. Втора — Ицуки Кавасуми.       — Рано утверждать, — возразила ему учительница помладше, — сами знаете — их навыки будут ясны только после поступления с среднюю школу, где их распределят на подклассы по способностям. Так почему на приму вы не выбрали Ицуки Кавасуми? Мальчик невероятно талантлив, да и, чего греха таить, обаятелен. Школа спокойно могла бы в очередной раз загрузить выступление оркестра в альтернет и привлечь побольше бизнес-ангелов и иностранных вкладчиков в дело культивации наиболее талантливых людей Японии. Харизма Кавасуми — это то, что нужно нам для нахождения большего числа инвесторов.       — *Тяжёлый вздох*, сами знаете, что рассуждать на тему неправильности государственной политики культивации… — он оборвался на полуслове, оставляя окно для явного намёка. — Мальчик талантлив, но талант — это далеко не всё. Ему не хватает усердия, и он часто подпадает под влияния мнения окружающих. Хотя бы сегодня. Из нот выбивался, вскочил со стула, чуть не помешал Банко.       — Боитесь, что он может заболеть звёздной болезнью?       — Я не в коем случае не умоляю его умений и трудолюбия, и всё же самооценка Кавасуми, вернее её нестабильность, заставляет меня трижды обдумать предложение сделать его первой скрипкой. Роль примы лучше отдать Банко. Вот девочке-то точно не повредит увидеть и почувствовать ликование зала. Она чересчур зажата и, кажется, имеет некоторые комплексы из-за собственной внешности… Детство…       — Детство… — Повторила учительница. — Сенсей, а что на счёт хора?       — Ах да, у нас явные проблемы с тенором. Уже в четвёртый раз срывает горло и…       Дальше Ицуки подслушивать не стал. Раздосадованный, он быстро пробежал по коридору, свернул к лестнице и швырнул свой портфель на подоконник. Ему хотелось разбить скрипку в чехле об пол — настолько злился на то, как после целого года изнурительных многочасовых занятий музыкой, примой, то бишь, первой скрипкой оркестра, выбрали не его.       Маленькие ладони выудили прекрасную Страдивари — древнюю итальянскую скрипку-красавицу, которую ему привёз из командировки отец, подарив сыну на день рождения за первое место по успеваемости во всей школе. Он обещал ему тогда, что будет играть главную партию в оркестре, но… Видимо, в этом году он не исполнит данное обещание.       «Проклятая Банко! Почему примой стала эта жирдяйка в очках и с сальными волосами?! Почему она?! Я каждый день трачу по пять часов на репетиции! Я играю на лучшей во всей школе собственной скрипке! Меня столько раз награждали! Так почему примой стала она, а не я?!»       В гневе он выхватил из чехла смычок скрипки и разломал его об колено. Далеко не впервые выпускает так пар и, как и обычно, скажет родителям, что случайно сломал, зацепившись где-нибудь сумкой. Прошипев под нос нечто нечленораздельное, заплакал как самый настоящий обиженный жизнью ребёнок. И не было рядом никого, кто мог бы унять поток злобы и слёз — он сам отталкивал таких, выбирая лишь тех, кто хвалит-лелеет, не критикуя и не задавая вопросов…       Бурлящая кипучая злоба стихла, осев паром на оконном стекле, куда он прислонился лбом.       «Бред… Я лучший, но они не хотят признавать меня… К чёрту всё это. Пойду домой. Вечером ещё эта припрётся… Асами хорошо играет, однако… почему первая скрипка ей? Несправедливо…»       — Несправедливо… — Проговорил Ицуки уже в слух.       Смирившись на время с собственной обидной, мальчишка собрал обломки смычка, не забыв подобрать даже осколки дерева, валявшиеся на полу — он любил чистоту и старался поддерживать её повсеместно, так его приучила мама. Далее он пошёл прочь из школы, ведь уроки и занятия в кружках подошли к концу.       Наконец, настало время узреть мир, в котором родился и вырос Ицуки Кавасуми.       Идеальные коридоры школы, обшитые пластиковыми светло-кремовыми панелями, придавали учебному заведению лоска и строгости, при этом скрывая… старые обшарпанные кирпичные со сталью стены. Самое дешёвое решение, которое при всём заставляло место выглядеть солидным.       Стены полнились электронными досками, где без конца крутили мотивирующие плакаты для молодёжи: «Учись, борись, трудись и иди вперёд ради Японии! Ради СЕБЯ!» Естественно, дети и подростки чаще ржали над подобным отстоем — пережитком прежних времён. Правда не все — Ицуки свято верил в эти идеалы. Его папа научил его этому.       Жизнь таких, как он, миллиардов молодых, протекала среди джунглей метало-бетонного мира, где дешевизна граничила и откусывала от напускного пустого лоска. В двадцать четвёртом веке человечество ничуть не изменилось ни внешне, не внутренне. Они жили как никогда хорошо — изобилие. Они жили как никогда ужасно — никаких перспектив в жизни. Запертые, как крысы в лабораторных испытательных лабиринтах — ограниченные, постоянные однотипные задачи, уныль рутины, зато есть еда, питьё, лекарства, можно завести семью и даже-даже немножко быть счастливым, когда извечное напряжение спадает на мгновение, словно бы на секунду цепи слабнут. Лишь на мгновение… И живут миллиарды свои унылые понурые жизни длинною иногда больше полутора столетия ради парочки счастливых мгновений. Поколениями…       Их Земля всё ещё голубой эллипсоид, на котором клоками серого торчали куски суши — континенты с тотальной застройкой. Лесов почти не осталось — вся зелень и недобитки животных ничком ютились по частным заповедникам и дабы прикоснуться к естеству — заплати. Если денег у тебя много, то можешь съездить в сафари. Кто интересен, в плане добычи? Зебра, лось, тигр, медведь, а может теллацин или мамонт? Если есть деньги, то стреляй в кого пожелаешь — клонировать можно ещё.       На серых клоках суши постоянно шли войны и боевые конфликты, ведь земли и ресурсов так мало, так мало, как говорят везде в альтернете, что связал всю информацию на Земле. Зато в каждом государстве, республике, конституционной монархии и даже федерации все были как никогда патриотичны! Люди обожали до нельзя свои клочки Земли, не веря в чушь про то, что Земля — их общий дом. Лучше любить колючую, но реальную проволоку границ, чем какие-то небылицы об общем человеческом доме.       Родная Япония же гуляла за Ицуки по узким улочкам тридцатиэтажных высоток, перескакивая по улью человейника на линиях монорельсов, надземных метро на гравитационных подушках и электромобилей. Бензин давно ушёл из обиходных покупок — нефтяные продукты дороги и используются лишь в космических сферах. Да и куда уж покупать ископаемое топливо, когда самый дешёвый электромобиль в аренду отъедает пятую часть среднего семейного бюджета.       Это общество, где люди могут позволить себе шлемы полного погружения в виртуальную реальность, подключаемую напрямую в альтернет; могут позволить генетические модификации тела — облысение, выпадение зубов, ожирение и даже старость не такие уж и большие проблемы; и могут позволить себе почти любой, но бюджетный, вид досуга для среднего класса. Живите и радуйтесь.       Наслаждаясь красотой солнечного света, плясавшего на стальных рёбрах гигантского торгового центра, мальчик-скрипач перебежал дорогу по неоновой подсвеченной зебре. Тут же, за его спиной, хлынул поток электромобилей и электрогрузовиков. В ушах заскрипело от тысяч гулких электрических моторов — они не рычат, как двигатели внутреннего сгорания, однако, когда их много, шум тот ещё.       Ровные линии рекламных вывесок не орали, а лишь тихонько, но навязчиво, напоминали и зазывали что-нибудь купить или на что-то подписаться. Здесь не было кричащего неона, не было летающих машин, как не было био-протезов, вернее… все они здесь были, но какие-то серые, скромные и обычные — бытовые — ни грамма фантастики и чувств «вау!», ведь дешевизна и экономия себестоимости всегда откусывали от лоска, удобства и долговечности.       — Ох-ох-ох… что же мне делать?..       Идя по проулку в сторону своей линии монорельса, Ицуки увидел совсем пожилую женщину за сто лет. Старушка, как слепая, водила перед собой руками, нащупывая стены и придорожные столбы освещения.       — Здравствуйте, — поздоровался Ицуки, подойдя к ней. — Сломался чип зрения?       — Да… Только вчера обновила прошивку и на тебе…       — Хотите доведу вас до ближайшего био-сервиса?       — Была бы крайне вам признательна, юная леди. — Сослепу старушка спутала фальцет мальчика с девичьим. — Иду по карте из альтернета, да что толку, если у меня нет вывода зрения на вид от первого лица. Раньше хоть можно было к камерам уличным подключаться, чтобы от третьего лица ориентироваться, а теперь же наши власти это запретили…       — Ничего, сейчас быстро дойдём. Тут недалеко, рядом с парком. Не волнуйтесь, уже помогал своей бабушке с подобным — её чип часто барахлит. Не любит новые системы, говорит они слишком сильно нагружают кору головного мозга, считывая поток данных о пользователе.       Он взял её за руку и медленно повёл по дороге, стараясь не мешать толпам. Как ни крути, но именно родная бабушка будущего героя воспитала в нём тягу и рвение помогать слабым, впрочем, себялюбие тут тоже было как раз к стати.       Так абсурдно и инородно выглядит этот мир в сравнении с уютным и понятным фентези… так режет глаза и противен сознанию… Не удивительно, что люди этого мира почти в нём не живут, существуют, но не живут. Эскапизм — опиум этого народа. Кое-как отжил полдня в уныли работы/учёбы и скорее туда, где можно забиться и забыться от темной реальности, утонув в интересном и ярком лично тебе — в нереальном и оторванном от мира. Правда, среди таких спящих, находились смельчаки, что открывали глаза, обнаруживая себя совершенно одних посреди этой тёмной реальности.       Он успешно довёл бабулю и продолжил свой путь. Проходя городской парк — представлявший собой каменную со стеклом кишку, где по обеим сторонам пешей тропинки кое-как доживали древние ивы и сакуры, словно пережиток ушедшего естества и прошлого дома всего человечества — живой природы, он застыл от необычной картины. Листва редких крон упиралась сразу в серую стену высотного здания, на котором, за столетия соседства, облупилось покрытие, слезла краска и серели от плесени кирпичи. Именно это мерзковатое местечко и стало полотном для картины.       Текущий император нависал деспотичной фигурой, что одной рукой сжимала окончания тысяч золотых цепей, а другой заносил в ударе разбитое серебряное зеркало, в котором его отражение представало в виде синелицого демона-они. Золотые цепи тянулись змеями вниз по каменному уступу, под которым полусогнутыми шествовали колонны измождённых мужчин и женщин в офисных костюмах и рабочих робах. Некоторые из них задирали головы в непокорстве и их лица выделялись бледным ареалом. Остальные же представляли собой поток серой невольничьей массы. Да и сам деспот был скован — его горло обхватывали такие же золотые кандалы.       Алые иероглифы с подтёками, под кровь, выводили лозунг и высказывание: — «Дар микадо своим детям в настоящем Японии с новым богом — евгенической заменой Аматерасу».       У маленького Ицуки челюсть отвисла от такой наглости — пожалуй, это было самое запретное, что доводилось видеть ему в своей жизни. Переведя взгляд на более близкое, стоявшее перед жуткой агиткой, на литую лавочку, перед ним предстала аномалия. Настолько инородного и при этом естественного вряд ли можно найти.       Юная девушка, на вид за двадцать, высокая, с излишком — выше двух метров, плотная, но совершенно не толстая — в теле, да каком. Настолько совершенных пропорций юнцу никогда не доводилось видеть в своей жизни, аж дыхание перехватывало. Белая блуза, белые брюки, босые ноги. И главное — особа источала бледный. Она была практически белой: её кожа, волосы, одежда и даже зрачки глаз, всё как полупрозрачный отблеск стали. Средь серости каменных небоскрёбов настолько блёклое существо, едва наполненное краской, смотрелось разрывом в реальности.       Закинув ногу на ногу, незнакомка делала странное — она читала газету. Чёрт возьми откуда взявшуюся в двадцать четвёртом веке газету. Поскольку деревьев на Земле практически не осталось, то и обыкновенная бумага ныне эндемик музеев и выставок культуры людей прошлого, куда так часто таскал Ицуки его отец. Поправив сползший локон прозрачных волос, стеклом наслоения становившейся белым, она облизнула палец, измазанный краской, высунув такой же, в краске, язык, и перелистнула страничку, забубнив мальчишке:       — Интересные новости нынче, не находишь, школьник? Войска Японии в континентальной войне одержали победу и героически сдали аж четыре ранее захваченных города противника. Вот так победы.       — Это… Это Вы нарисовали?! — Выйдя из ступора, рявкнул надломившимся голосом Ицуки. — Я сейчас же вызову полицию!       — М? — Она оторвала спокойный взгляд от чтива. — Не успеешь.       — Ч-что не успею?.. — Мальчик дрогнул, ведь стеклянные радужки подавляли.       — Вызвать никого не успеешь, я тебя зарежу, — палец в краске монотонно перелистнул следующий лист газеты. — Н-да уж… Кажется экономика страны на грани. Десять лет и здравствуй кризис перепроизводства. Впрочем, не удивительно. У обычных людей денег нет, а отребье во власти при всём желании жря в три горла не съест на украденную прибыль.       — В-Вы… В-Вы! Как Вы можете делать такое?! Наш император — честный человек, который ведёт Японию в будущее!       — Ах, как же и мне иногда хочется погрузиться в этот уютный мирок пряного идеализма, укутавшись в тёплый пледик из шизофрении эскапизма. — Монотонно заметила бледная.       — И у нас нет никакой евгеники! Культивация людей по их навыкам — это естественно и полностью соответствует человеческой природе!       — Ооо, хорошо нынче детей облучают. Уже в четвёртом классе можешь объяснить разницу между евгеникой и государственной «культивацией». Засоряют неокрепшие умы блестяще. Превосходное пушечное мясо по заказу.       — Хватит! Немедленно сотрите граффити, иначе!..       — Иначе что, Кавасуми Ицуки? — Задрала она одну бровь.       По телу мальчика пробежали мурашки, как от взгляда, так и от понимания того, что незнакомка знает его имя.       — О-откуда Вы?..       — Кавасуми Ицуки, четвёртый А-класс. Сын посла Японии в страны Европы и главной аналитика в брокерской фирме Куэды. Проживает с матерью, улица двадцать, дом сорок один, этаж восьмой, квартира пятнадцать. Роскошь. Собственная квартира и не в аренду. Чего и ожидать от потомков двух родов исконных аналитиков и лингвистов.       — М-мои родители — прекрасная пара! — Он закипел от гнева, ведь оскорбление семьи было последним, что мог вытерпеть Ицуки. Дурачок пропустил мимо ушей факт полной осведомлённости о нём этой девушки. — Они своим трудом добились права от государства на собственное жильё!       — Угу, как скажешь, — новая страничка газеты, — в эпоху, когда покупка квартиры стоит, как остров в океане, им просто так дарят жильё. Идеализм… наивный… мерзкий… Оторванный от реальности…       — А кто Вы?! — Топнул ножкой школьник, подойдя к ней совсем впритык. — Нарисовали этот ужас на стене, а теперь меня оскорбляете!       — Ты ещё докажи, что этот шедевр нарисовала я.       На этих словах она поудобнее пересела на лавке, зацепив бедром кучу пустых баллончиков с краской, которые с лязгом посыпались на бетонную плитку парка. Грязные пальцы в краске продолжили мять испачканные края бульварного чтива.       — Моя бабушка… очень бы Вас сильно отругала!       — Да? Что ж, прискорбно. Видимо, и тебя она частенько ругает по пустякам?       — Да…       — И отец в последнее время навещает вас с мамой всё реже и реже.       — Ну да, но… Стоп. Не переводите тему, Вы!.. ИК!       Мальчик взвизгнул от неожиданности. Выронив рюкзак и чехол скрипки, он застыл с разведёнными по сторонам руками. Бледная незнакомка настолько резко подалась вперёд и… положила ладонь на его самое сокровенное…       — Жизнью обижен и природой обделён. Совсем крошка… даже в сравнении с ровесниками лилипут. Прискорбно. — Она уселась обратно, словно ничего и не было. — Обиженные ничтожные разумом всегда ищут себе пристанище в идеях и течениях, где могли бы упиться чужими похвалами. Самые опасные. Такие всегда любую мысль извращают, ставя в ней себя на первое место, дабы создать субкультуру, в которой они — солнцеликое знамя, пророчащее светлые перемены. А наделе ничтожества с пустотой внутри, извращающие и портящие всё, до чего притронуться.       И тут Ицуки подхватил свой рюкзак и скрипку и дал дёру, что есть сил. Он, не разбирая дороги, помчал по самым людным улицам, дабы обезопасить себя от этой маньячки, из-за чего опоздал на рейс монорельса. А она так и осталась сидеть в том парке, рассуждая сама с собой:       — И это будущий герой лука? Мировая эссенция всегда берёт чёрт пойми кого… О, интересненько.       Её взгляд привлекла пухленькая девочка, всё это время шедшая за Ицуки по пятам и наблюдавшая со стороны. Поняв, что её заметили, школьница так же побежала прочь.       — Бонко Асами, — кивнула бледная, — какие там у вас с Ицуки навыки будут в следующем году на оценке способностей перед распределением?       Взмахом пальца она вызвала полупрозрачную серую панель с портретами и характеристиками ребят, написанными убористыми золотыми цифрами и символами. Данных было так много, что строки кода бежали со скоростью водопада, однако девушке это никак не мешало.       — Какая ирония, одна новая переменная в этом уравнении и… — взмахом руки она поменяла строчки в графах «навыки» у детей местами. — Нынешняя Япония так старательно выводит лучших из лучших, скрещивая наиболее талантливых рабов и каково же будет их удивление, когда наследник двух знатных ветвей, что скрещивали людей с развитыми лобными и теменными долями, окажется серой бездарностью, не пригодной для последующих случек. Стройная система, близкая к идеальному, даст сбой и шестерни на этом зубце не смогут провернуться — механизм выйдет из строя. Грядут перемены, новые вызовы, что поставят их в положение, когда пора будет отбросить старьё в золотом и пойти вперёд…       Усевшись поудобнее, аномалия открыла последний разворот газеты.       — Какой абсурд. Такой резкий переход от мира фентези к тёмной реальности, аж глаза режет, словно в них светит яркий блик стали. Впрочем, любая система рано или поздно приходит к своему распаду, ведь изменения — это константа, а теория хаоса — закон постоянства. Теория хаоса учит нас, что нет ничего вечного, даже конец, когда-нибудь проистечёт новым началом. Сейчас этот мальчишка вернётся домой, где снова его встретит лишь только мать. Сыночек поплачется мамочке о том, что на роль первой скрипки взяли не его, а страшненькую толстуху из нищей семьи пропойца и глупой домохозяйки, живущих вместе с ними в одном доме. После матушка будет долго успокаивать чадо, нашёптывая какой он хороший и важный, и как все в мире не правы, что не целуют ему пальчики на ногах.       Газета закончилась. Девушка встала во весь немалый рост, потянулась, разминая кости и мышцы, а после взглянула на творение на стене:       — Какой абсурд. Наша первая встреча подошла к концу, но надеюсь, что тебя, жалкое ничтожество, эти слова заставят вспомнить о той тёмной реальности, от которой ты здесь прячешься.       Бледный разрыв исчез, а существование вокруг него затянулась. И лишь нарисованная картина, и след в памяти одного мальчика, позже утонувшего в эскапизме, был свидетельством хаоса — существования истины.