После разлуки

      У Сайно кожа грубоватая и смуглая, потемневшая под ярким солнцем пустынь и им же истерзанная, как и песками, извечными песчаными бурями — привычное ведь дело. Вся его кожа пропитана солнечными лучами, ими пронизана насквозь, оттого так и теплилась, разгоралась под чужими, куда более нежными руками. У Тигнари же она на тон светлее, и это различие намного заметнее именно тогда, когда он ладошками водил вверх-вниз, туда-сюда по телу, по слегка рельефному торсу, медленно и неспешно. То оголяя от ночных одежд, то опуская их обратно, пробует своею кожей чужую, привыкая и делая так, чтобы заново привыкли к его — после довольно долгой разлуки.       Пальцы фенька подрагивали, только вот он сам не знал — отчего именно, ведь не занимались они ничем таким чего не делали бы ранее, да и Сайно, что вот, был перед ним, вернее — под ним, — казался абсолютно спокойным, и пристально, даже слишком пристально смотрел на него из-под своих ресниц, а единственное, что выдавало его реакции на все эти действия это учащенное, сбитое дыхание, слыша которое Тигнари тут же вздрагивал ушами, стараясь его уловить, понять, что он сделал, чтобы повторить это снова. Не находя повторных ответов на это он даже расстраивался, но виду никак не подавал. Возможно, это чрезмерное спокойствие партнера, — с его стороны это могло показаться почти что равнодушием, — причиной волнений и являлось. Золотистая серьга на левом ушке звякнула, когда её обладатель, прищурившись, склонил набок голову.       «Я делаю что-то не так?»       Спрашивает почти что одними губами, склоняясь к нему поближе, настолько близко, что темные пряди ниспадают и дотрагиваются до кожи на лице, наверняка щекоча. Сайно только фырчит, сдерживая следующую за щекоткой усмешку, и, прикрыв ненадолго веки, — на считанные секунды, — заглядывает алым взглядом в чужой, по-новому. Более нежно, на что способен был достаточно редко и только при одном условии — они должны быть наедине. Сайно приподнимается слегка на одних локтях, желая унять импульсивную потребность в кратком поцелуе вместо ответа, однако Тигнари сделать этого ему не дает, отстраняется сам и рукою приостанавливает его, отказываясь от этого не менее желанного жеста. Сайно так и замер в той позе полулежа с его ладонью на груди.       — Сначала ответь.       И вместо слов, — чего так на самом деле ждал Тигнари, — сперва идёт немного непонимающий и растерянный взгляд, но Сайно быстро возвращается в привычный, собранный образ, отвечая вопросом на вопрос:       — С чего ты взял?       Фенек щурится сильнее и сводит брови к переносице. Сайно слышит и видит, как у того нервно мельтешит пушистый хвост, и его снова одолевает непонимание. Ведь Тигнари не ведёт себя подобным образом...       — Ты обычно не настолько равнодушен. Вернее — не для меня.       А. Так вот оно что. Сайно вздыхает, падая обратно на мягкую подушку и прикрывая веки, чем немного сбивает Тигнари с толку. И Сайно пользуется этим. Хватает юношу за руку, — та только что лежала на его груди, — и тянет на себя, отчего темноволосый заваливается на него со слетевшим с уст от неожиданности «урк!». Шерсть на хвосте и ушах, волосы на загривке Тигнари встают дыбом. Глаза в глаза, дыхание в кожу, тело к телу — и гораздо плотнее, чем прежде.       — Тогда ещё один вопрос, надеюсь, позволишь. Отчего ты решил, что…       Его слабо кусают за нос. Естественно — он замолкает, опешив, и Тигнари нервно отвечает.       — Это было видно.       …Да ладно. Вторую, свободную руку Сайно кладет на чужую макушку, и, погладив, останавливается возле его правого ушка, касаясь, что не могло не вывести на реакцию. Тело над ним ощутимо напряглось, хвост замельтешил быстрее, но внешне, на лице, немногим даже к разочарованию, это никак не отразилось.       — Но… ладно, допустим. Ты только скажи: почему? То есть… с чего ты взял, что смотря на тебя, я хочу сказать именно это?       — Да нет же, не оттого, что… Я про то, как именно ты это делаешь. Знаешь, тебе вовсе необязательно казаться чем-то или кем-то, еще и здесь, рядом со…       — Я просто соскучился. — Сайно вздыхает, словно принимая поражение, сдаваясь под этим испытующим взглядом. — Всегда, всякий раз я не могу налюбоваться тобой. Настолько, чтобы этого хватало на все то время, пока мы в разлуке. И сейчас… мне бы насытиться, насмотреться, и…       Пока он говорил все это, то совсем не замечал, как юноша напротив становился все пунцовее и пунцовее, как по-странному заблестели его глаза, как фенек застыл, подобно замеревшему на охоте хищнику, — пусть эта его охота первая в его жизни и он был совершенно неопытен, — и как в итоге срывается. Что опять же, ему совершенно не свойственно. Обычно. В большинстве случаев. Да и не то чтобы «срывается», просто теряет терпение, чрезмерно сбитый с толку произнесенными Сайно словами. Тигнари уже подумал, нет, лишь надумал, всякого надумал, а ему-то, на самом деле, такие слова были адресованы, такие, что от его лица, от лица Сайно, были будто бы даже инородными. Отдающий излишним пафосом на людях и беспокоящийся о том, что о нем подумают, он редко когда вообще позволял себе подобное. Тигнари долго пришлось учить его — проявление чувств не постыдно, хотя бы тогда, когда вы наедине, и: «я слушаю твои извечные шутки из раза в раз, могу ли я услышать и… ну, нечто иное?» Тогда это, вроде как, сработало, но фенек не думал, что настолько. Не думал, что в итоге, это станет оружием против него самого. А сейчас в оборону не придумал ничего лучше, и просто заткнул его рот ладошкой — чтоб не наговорил ничего ещё, пока Тигнари с мыслями собирается и учится заново дышать, чтобы хоть что-то на это ответить.       Однако Сайно все равно начинал обо всем догадываться, и преимущество снова было у него. Он знал, что делал, когда настойчиво перевел пальцы на основание длинного уха, оглаживая. Тогда-то от него и отпрянули, как от огня, а по телу Тигнари прошелся электрический разряд, и он ещё размышлял — это реакция тела или так среагировали их элементы? Долго думать не пришлось, да и ни к чему было обманывать самого себя. Врать Сайно тоже было незачем, и потому, когда он, жутко смущенный от возможности подобного расклада, негромко спрашивает: «уже..?»       В ответ ему раздается нервное — «я, знаешь ли, тосковал не меньше твоего. И я не виноват, что мои чувства к тебе перерастают… в это.»       — Разве я виню тебя? — светлые брови вопросительно приподнимаются. Сайно в очередной раз приподнимается на локте, вторую руку протягивая юноше, что сперва, видимо, боясь больше себя, нежели его, отпрянул. — Ну чего ты? Иди сюда, ко мне.       — Ты не обязан разбираться с этой проблемой. Если не хочешь.       Вздох. Вот это самообладание, думает Сайно, но одергивает себя — в конце концов, Тигнари не животное, чтобы из-за гона терять самоконтроль основательно. Конечно, ему уже, спустя немалое время их отношений, достаточно было известно о его настроениях в подобные моменты, он был знаком с этой стороной его характера и поведения напрямую, и знал, что перед началом, перед самим процессом — он будет дотошным до его согласия.       — Если бы не хотел — не просил бы. Нари… я серьезно. Я хочу.       То на него, то на его протянутую руку — фенек не моргая смотрел с минуту. Смотрел то опуская уши, то приподнимая, и серьга позвякивала; хвост позади то мельтешил, то замирал безвольно, и так по кругу. Он заметно вздрагивает, когда все же решается поддаться, подвинуться вперед, к выставленной ладони и прижаться к ней и прильнуть, затаив дыхание. Сайно не дышит тоже, боится спугнуть, лишь огрубевшими кончиками пальцев проводит по чужим скулам и щекам, оглаживая. Раздается довольное фырканье вместе с характерными для получившего долгожданную ласку звуками фенека, и к подобному Сайно давно уже привык, пусть вначале и не сразу. После он отчетливо видит и ощущает, как Нари своими заостренными клычками, шутливо и слабо, не более, подцепляет кожу на его руке, и это вызывает приятную щекотку, не более, — если не считать пробежавших от запястий по локти мурашек. А Тигнари замечает. Льнет ближе, обращает ласковый взгляд к нему, улыбается вроде и мягко, а вроде и хищно — Сайно никак понять до конца не может. Но, когда на него напрыгивают, когда заваливают обратно на подушки, когда осыпают не то поцелуями, не то слабыми укусами, он осознает тут же: и блеск во взгляде, и ухмылка — все это было хищным. Хищным и жадным до него самого. Он и не сопротивлялся, лишь пытался успевать улавливать то, что происходило в этой жадной резкости, и момент, когда верхние одежды были сняты с него, он все же как-то упустил. Тогда-то щелкает в мыслях осознание. Такая спешка ни к чему хорошему не приведет. Сайно немного, да и знает, что ненадолго, но перехватывает инициативу на себя — перехватывает лицо Нари в свои ладони с одной единственной просьбой: — Не спеши. Я никуда не денусь, не бойся. Пока я здесь — и здесь я останусь. Тебе не о чем беспокоиться, и незачем так… торопиться. — В зрачках напротив он улавливал страх. Страх того, что если отвлечься, то Сайно, быть может, вновь и надолго испарится по своим извечным делам и обязанностям. От этого даже становилось неловко, он чувствовал себя пристыженным. В завершении своих слов Сайно оставляет на лбу обеспокоенного от внезапного диалога юноши невинное, легкое, но как бы утверждающее все им произнесенное — прикосновение губ. Прямо под растрепанной, зеленоватой прядью, над переносицей. — Сейчас… да и не только, и в принципе, запомни — у меня нет и не может быть ничего важнее времени, с тобою проведенного. И я прошу, насладись им также, как я наслаждаюсь тобой.       Воцарившаяся тишина длилась вплоть до того момента, пока Тигнари не прижался и не зарылся лицом куда-то в его шею, обжигая кожу своим судорожными, горячими вдохами-выдохами. Он знал, они продолжат, — желание Тигнари и его собственное никуда не делись, — но позже, ведь кроме этого голода существовали и иные чувства, требующие успокоения, требующие внимания, которого им недодали, требующие друг-друга.       Сайно позволяет себе зарыться в темные, растрепавшиеся пряди коротких волос.       — Так бы и сразу, — шепчет он, отчего вздрагивают ушки партнера. — у нас вся ночь впереди. И не только она, и не только одна.       Неважно, сколько они так пролежат вплотную душа к душе, важно то, чтобы в конце концов, никто из них не испытывал по итогу этого щемящего чувства в груди, чувства, что схоже с кислородным голоданием, но иной природы и иного характера, когда вместо кислорода тебе не хватает лишь одного — полноценного понимания того, что рядом с тобою действительно кто-то есть, кто-то, кто может коснуться тебя, прижаться к тебе, и что этот «кто-то» здесь и сейчас, взаправду и честно — никуда не уйдет. Тактильный голод? Возможно, но не столько он был тактильным, сколько ментальным.       …Однако, наутро Сайно все равно пришлось потрудиться для того, чтобы скрыть на теле, на руках и шее, всевозможные следы уже как раз-таки другого, не менее сильного проявления нехватки уже нечто физического, — самой тактильности. К его радости, на смуглой коже все это было не так заметно и явно, как могло быть на бледной и той, что понежнее. Как могло, а вернее и было, на коже Тигнари, только его в похожей ситуации спасала вечно закрытая одежда. Да и если сравнивать — любителем оставить следов да побольше из них двоих был не Сайно, а фенек. Красноватые полосы в районе лопаток, искусанная во время поцелуев нижняя губа и следы укуса на плече (что странно, кто это еще из них кусаться должен?) — вот то единственное, что после Сайно на его теле осталось и служило как продолжительное напоминание о произошедшем на целый день. Вплоть до следующей подобной встречи.