это вопрос доверия;

Так умрет Человек. Придя из ночи, он возвратится к ночи и сгинет бесследно в безграничности времён, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем. «Жизнь человека» Л.Андреев.

      Агата просыпается от неприятного ощущения чего-то тёплого под собой. Мысленно чертыхается ещё где-то на задворках тревожного сна, пытается перевернуться на постели. Вокруг — липко и мокро. Под пальцами, что судорожно проводят по холщовым простыням (те, что крайне неудобные и постоянно царапают разгоряченную после душа кожу на спине, но в казарме других не выдают; в казарме не говорят — чувствуй себя как дома; в казарме бесконечное — ты тут должник и заложник) ощущается вязкая и уже слегка подсохшая кровь. Нет сомнений, что её. Никого другого в этой постели, к счастью, нет. Будь у Агаты чуть больше сил поразмыслить, она бы самой себе сказала, что на узких односпальных кроватях кто-то другой просто не поместится.       Но сейчас нет времени думать. Нет ровно никаких сил заставить себя забросить хотя бы одну здоровую, не пропитанную порохом и визгами шин служебных автомобилей, мысль. Сейчас — кровать, что пропитана кровью. Сейчас — свежие открытые раны, которые невыносимо тянущей болью отдаются во все здоровые участки тела.       Кальман возвращается из удушающей Абхазии на вертолете. Под головой — ноги Физика. Он ими бы обязательно нервно подёргал, но сейчас беспокоит лишь комфорт девушки. Она не может держать глаза открытыми дольше двух секунд. На веках густой слой пыли и пота. Во рту вкус крови и чего-то металлического. От одежды пахнет свинцом и войной.       Со спецзадания она возвращается едва живой. С огнестрельном в плече и несколькими ножевыми ранениями. На бедре, голени, низу живота: внутренние стороны ладони стёрты в мясо от грубых верёвок, что приходилось обхватывать без какой-либо защиты. Оружие и боеприпасы закончились слишком быстро в горах, где нет интернета, а глушилки террористов не давали связаться даже со своими.       Со спецзадания она возвращается едва живой, с сорванным голосом и наверняка какой-то инфекцией, что попала через открытые раны. Служебная форма липнет к мясу, и она до разорванных связок кричит, кричит во весь голос так, что у Физика дыхание перехватывает, пока Батя с Багирой отрывают ткань вместе с запершейся кровью. У Агаты низкий болевой порог. У Агаты плохая свертываемость крови. Медкарта буквально кричит, что нечего ей делать в профессиональном отряде военных, но упрямства и ненависти в ней больше, чем хронических заболеваний. И она идёт. Чуть ли не плюет в лицо верхушке, чтобы ее взяли. Щетинится, злится, в основном на разумного Бизона и родного Батю, с тупым желанием, что граничит с самоубийством, идёт в самое пекло.       И Физик с Бизоном ей безусловно доверяют. Спиной поворачиваются и разделяются. Физик ещё долго будет проклинать тот день и ту слепую веру, с которой отправлял молодую девушку на верную смерть. Это то, о чем он думает, когда Агату удаётся найти в горах. Это то, что прилипает к самой черепной коробке, когда Агату дерут на живую, под легкой, почти бесполезной дозой лидокаина. Батя срывает форменную рубашку вместе с кровью, с клочьями мяса, с осевшим на ней порохом и запахом смерти. Багира заливает раны антибиотиками и анестезией. Агата отключается на середине пути, переставая соображать от боли.       В медпункте на базе раны зашивают. Говорят, что она поправится. Что инфекции нет, и они дают антибиотики внутривенно. Агата злобно шипит, когда приходит в сознание, и смотрит на алые бинты. Просит побольше обезболивающего. Желательно морфина. Желательно ещё транквилизаторов. Хочется летальную дозу, но она до крови прикусывает свой язык вместо этой несуразной просьбы.       На дежурных врачей почти не скалится. До белых костяшек стискивает больничную койку, когда бинты сдирают вместе с кровью, с сукровицей, с гноем, с частями почерневшей плоти. Кровь льётся по ее запястьям, ногам, животу, но она стойко терпит.       Физик всегда стоит где-то рядом. Не отворачивается, мучает себя с садистским энтузиазмом. Наказывает. Но настоящее наказание переносит Агата. Вены исколоты катетерами и иглами от антибиотиков с обезболивающим.       На четвёртый день к ней приходит Булатов. Сведенные к переносице брови, сжатые в тонкую линию брови и какой-то белый пакет в руках.       — Если это очередная доза мандаринов, я выпрыгну в окно, — говорит без злобы, совершенно замученным и задушевным голосом. Связки все ещё болят, она плохо слышит из-за стоящего на войне грохота снарядов и автоматных очередей.       — Врачи говорят, что ещё минимум две недели в лазарете, — она кивает, — принёс тебе кое-что, чтобы скоротать время. Тебе уже можно сидеть и не спать целый день.       И правда, врачи постепенно снижают дозы транквилизаторов, оставляя только болеутоляющие и прочие медикаменты для лучшего заживления глубоких ран. Из больничного крыла ее не отпускают. Максимум — палата, туалет и короткий коридор между ними. От скуки она начинала читать инструкции препаратов, которые все равно с университета знала наизусть.       Иван приносит ей шахматную доску и несколько книг по шахматной стратегии. Играть ей не с кем, посещения военного лазарета строго ограниченные да и у ребят из спецназа есть своё четкое расписание, так что к Агате мало кто захаживал за все это время.       — Спасибо, Бать, — впервые она говорит с мягкостью в голосе, а не остервенением.       В больном и обезумевшем разуме двадцатилетней Агаты много мыслей. От просто дурных до фатальных. Ей кажется, что она понемногу начинает сходить с ума, и дело далеко не в гнетущей атмосфере палаты. Неудобная односпальная кровать, прутья которой при лишнем движении болезненно впиваются в ребра. Уколы, мучительные перевязки. Это не значительно на фоне того, что она переживает глубоко в своей душе и голове.       Ей кажется, что она должна была умереть. В тот день, когда ее вычислили террористы. Когда она попала в плен, и ее бросили в овраге умирать от жажды и смертельных ран. Вот только фортуна всегда была на ее стороне, и она выжила с огнестрелом. Нашли ее без сознания, но с перевязанной рукой. Первая помощь в университете преподавалась замечательно. Война сделала своё дело и закалила разум.       Батя не остаётся хотя бы на одну партию. Агата не говорит, но ей впервые становится смертельно обидно от серого одиночества здесь. У неё нет телефона, даже младшей сестре позвонить не дают, потому что таков устав. Таков новый протокол Пригова. Просьбы Агаты тут не особо учитываются, но она и не слишком хотела разговаривать с Мелиссой в таком состоянии. Ее голос ещё не до конца восстановился, так что ложь будет неубедительной. Мелисса на парах в университете, она это знает точно. Мелисса останется на ночь у подруги, и ей приготовят завтрак. Потому что подпускать девушку к плите — себе дороже.       Через два дня Агата просыпается на горячих простынях от того, что раны по какой-то причине вновь открылись и кровоточат. Она не принимала никаких посторонних медикаментов, но ей и не кажется это странным. Опыт показывает, что такое периодически происходит. Стоит просто почаще менять повязки и обрабатывать раскуроченные в мясо участки тела.       Наручные часы, что лежат на тумбе, показывают, что сейчас четыре утра. В лазарете должен быть дежурный врач, но Агате для начала надо его позвать. Она прилагает усилия, чтобы хотя бы сесть. Тело болит, голова кружится, но ей удаётся подняться. На негнущихся ногах она доходит до конца крыла, где сидит врач.       Перед дверью в кабинет она валится на пол. Мерзкая темнота и холод окутывают тело.       Просыпается она уже в своей палате на свежем матрасе и постельном белье. Все ещё неприятная ткань, но она не жалуется. Они шутят, что могут даже на кирпичах поспать, но на самом деле это не штуки. Агата на секунду в эгоистичном жесте задумывается, что она богата. Денег от наследства ещё предостаточно. И могла бы спать себе на дорогих шелковых простынях, летать в отпуска заграницу. Но она предпочла грязь и пыль военных полигонов и отвратительные постели в корпусах.       Она открывает глаза и замечает перед собой Серёжу. Он сидит в напряжённой позе, скрестив руки на груди. В форме, что ожидаемо. В глазах — то ли гнев, то ли страх. Или все вместе, она сейчас плохо соображает.       — Привет, — в горле першит, от чего голос кажется ещё более сломленным.       — У тебя анализы плохие, — так он говорит, что ни черта в этом не понимает и лезть не собирается. Так он говорит, что она идиотка и просто дура, которая напрасно рискует жизнью. Так он говорит, что виноват во всем, что с ней произошло, — ты сегодня могла умереть. Массивное кровотечение, повезло, что Кот сдавал кровь для резерва.       У Агаты редкая группа крови. Ещё одна большая проблемка в медицинской карте, по которой она должна была сидеть в какой-нибудь больничке и перебирать бумажки, лясы точить с медсёстрами, а не на передовой выступать с автоматом в руке и гранатами на жилете. Она закатывает глаза из последних сил.       — Можно воды, пожалуйста? — он не отказывает. Помогает ей приподняться, жесткую подушку подкладывает под спину. И сам пугается, когда под пальцами чувствует ее ребра. Да, он заметил, что она сбросила в весе, но не настолько же. Поит со своих рук и поплотнее подтыкает одеяло, — Серый, если ты злишься на меня, то так и скажи. Лучше уж кричи, чем…молчаливого осуждения мне хватает от Бизона.       — Злюсь, но не на тебя. Точнее, только на твоё упрямство и желание показать начальству зубы. Батя бы и без этой миссии понял, что тебе можно доверять. Никто никогда в тебе не сомневался.       — Тогда почему вы все ведёте себя так, словно я ничего не стою тут? С тобой попервоначалу также нянчились?       — Ты — другое дело.       Агата хочет спросить, чем она отличается. Явно не своим полом, Багира ведь считается чуть ли не местный божеством. Мало опыта? Она стреляет с малого возраста и занимается обороной. На показных выдаёт самые лучшие результаты. Выносливость, стойкость, засунутая в далекий ящик гордость.       Физик знает, что она ничем не хуже. Наоборот, лучше многих солдат. Он не может сказать, что был готов драть глотку Бизону и Бате, когда она разрешили ей идти. Не может сказать, что боится, что она сдохнет в горах. Из-за личной и совсем ненужной тут привязанности. Будь они на гражданке — вдохнуть даже было бы легче. Но они здесь. В управлении под взглядом десятка камер, и каждый их шаг контролируют. На нем эта форма, а у неё под простой однотонной футболкой бинты, пропитанные кровью. Не в тех они условиях, чтобы говорить о чувствах.       — Тебе стоит повременить с подобным, хорошо? В любом случае, сейчас тебя ждёт как минимум месячный больничный. Никаких тренировок и стрельбищ. Лежишь и лечишь свои ебаные раны, — так он говорит «я люблю тебя». Агата глотает обиду и отворачивается, — я приду вечером, если захочешь меня видеть.       И она не хочет.       Он все равно приходит.       И приносит ей несколько книг. Художественная литература, мировая классика. Кальман бы начала говорить о своих привередливых и утонченных вкусах, но сейчас просто загибается со скуки, так что и Диккенс сойдёт. Вместе с книгами приносит человеческой еды. Говорит, что готовила Багира. Шутит, что ради ее котлет и сам не прочь загреметь в лазарет. Вот только после этой штуки в воздухе повисает такое напряжение, что можно спокойно ножом резать.       — Прости, я просто не те слова подобрал.       — Сыграй со мной? — останавливает она эту пустую болтовню. У самой руки дрожат от страха, боли и неизвестности. От мнимого контроля ничего не остаётся, и она смаргивает влагу, что собирается на пушистых ресницах. Вытаскивает из прикроватной тумбы шахматную доску с уже разложенной комбинацией. Физик задерживает свой взгляд на расставленных фигурах. Крепкая защита, занят центр, размена пока не было. Агата открывает испанскую партию, а на его губах растягивается улыбка.       — Чур я белыми, — с детским азартом говорит Кальман, возвращая фигуры в начальную позицию. Белые ходят первыми. Ей это подходит.