это вопрос доверия;

Они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было. Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Обыкновенные люди. М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»

      Спецназ — это ответственность.       Такая большая, что давит на лёгкие; «Смерч» смиренно стоит на награждении в форме. На лице — ни единой улыбки, даже намёка на неё. Даже насквозь фальшиво солнечная Агата взглядом сверлит стену, чтобы не столкнуться взглядами с кем-то из верхушки.       Верхушка своё отвоевала. Все в звании генерала, кто прошёл Чечню и Афган, кто рисковал своей жизнью лет десять назад последний раз. И сейчас — в форме и с орденами на широкой груди. Сейчас — с надменной ухмылкой, что кулаки чешутся заехать им по роже.       Физик думает, что их просто изменила сама жизнь в подобной организации, как контртеррористический центр. Говорит почти шепотом, пока они переодеваются в своей комнате, что, наверное, все там будут. С легкой улыбкой и невероятной тоской в глазах.       Агата не думает. Агата словами палит в упор, что физически чувствует отдачу от этого.       С язвами на языке: они просто меркантильные ублюдки, которых не волнуют жизни людей.       С придыханием от сожжённых лёгких: они забыли, что такое война не из окна кабинета, а на душном полигоне.       С сучьим прищуром: если я стану такой же тварью — пристрелите.       И Бизон на все её выпады немного нервно усмехается. Он её выходки терпит, терпит, потом срывается до судорожных криков с пеной у рта; потом терпит ещё несколько месяцев.       Агата только-только возвращается к нормальной жизни. И даже это не получается выдать за оправдание. Вся жизнь как в казарме, через небольшое окно с решеткой, с запахом сырости и плесени. Она в такой обстановке уже давно должна была выучить, что такое дисциплина и устав. Но Агате двадцать два, и её существование только приходит в норму. Поэтому она зубы скалит и отвратительно откровенно шутит.       Бизон говорит, что она лучшая. Что другого снайпера им просто не найти. Что она врач, и на поле от неё толку больше, чем от всего отряда новобранцев. Батя охотно верит, головой кивает в знак одобрения, а потом выгораживает своенравную девушку перед Приговым.       Агата не быстро приживается в коллективе. Мучительно медленно, со своими ошибками и истериками. Скандалов не закатывает, просто молча растирает докрасна кожу щеткой в общей душевой, ошпаривает тело кипятком и беззвучно плачет. Удивительно, но слёзы на контрасте с горячим душем такие холодные.       Она пробует молчать. Не высказывать свое мнение и смиренно выполнять приказы. Действовать по уставу, как говорит Физик. Вот только они не на шахматной доске. Играют в жизнь, как ни странно. И в реальном мире все куда сложнее, чем на шестидесяти четырёх клетках. Потому выходит паршиво. Без должного уважения и шарма. Выходит на сухую, почти болезненно. Агата не язвит; а миазмы в её теле прорастают только глубже.       Тогда Серёжа осторожно берет её за руку, когда она рыдает на полу в душевой кабине. Залезает она в неё прямо в одежде, потому что уже все равно. Физик копирует это, только форменную рубашку с себя сдёргивает. Девушка ничего не говорит, продолжает тупить взгляд в стену. Не говорит даже тогда, когда мужчина делит с ней тёплые струи воды, промокая до нитки.       — У тебя болит что-то? — тихо спрашивает, что из-за шума воды его вообще едва слышно. Это логичный вопрос, думает Физик. Агата не так давно напоролась на гранату и шрапнель попала в спину, оставив с десяток небольших шрамов. Любое ранение ныло на плохую погоду, он это знает точно. У него самого огромные рубцы от трёх пулевых разгораются живым пламенем, стоит градусу в воздухе опуститься на пару делений.       — Нет, — слегка задумавшись говорит Кальман. Правда прислушивается к своему телу, чтобы не соврать. Врать она не умеет. Увиливать, не договаривать, нападать первой, чтобы не рассекретили — без проблем. Но откровенная ложь пропарывала ей язык своими шипами. Непозволительно для принципиального человека — думает Агата. Отец мог пристрелить из табельного за ложь — кричит подсознание.       Не говорит, что перестаёт чувствовать себя человеком под постоянным надзором коллег и начальства. Замалчивает, что у неё с самого детства ненависть к гнёту и тотальной слежке. Закрывает рот руками, когда едва не произносит, что не может даже спать спокойно из-за прокручивания плана очередной операции.       Агата ночами пялится в потолок в комнате отдыха, потому что до дома ехать слишком долго, а у неё уже просто сил не осталось после тренировок. Рассматривает аккуратную россыпь трещинок в штукатурке, причудливые образы теней на бетоне, танцы огоньков (кто-то опять не до конца зашторил окна). Чтобы заткнуть мысли о нависшей над ними угрозы, сама себе рассказывает классификацию лейкозов и по сотому кругу повторяет анатомические термины на латинском языке.       Серёжа осторожно вытаскивает её из-под воды, отводит в дальний угол, где у них что-то вроде гардеробной. Мокрой задницей усаживает на металлическую скамейку. Сам опускается на колени перед ней. У Агаты руки всегда холодные, ледяные. На контрасте с его горячей кожей это особенно заметно.       Девушка думает, что он всегда такой. Большой, тёплый, с внимательным взглядом карих глаз, с шершавыми ладонями и тихим, вкрадчивым голосом.       — Агата, — шепотом зовёт по имени, — тебе плохо? — вопрос сформулирован точно, но ответить на него можно расплывчато, думает девушка, — в последнее время рассеянная стала, с Батей практически не разговариваешь.       — Они же этого и хотели, — надломленным голосом говорит она, смотря ему прямо в глаза. Серый цвет стал практически чёрным от застилающих её чувств, — чтобы я молчала.       Физик тяжело вздыхает. Значит, переживает. Агата с первых дней кажется непоколебимой, словно из металла сделанной. Безупречной походкой, завораживающей внешностью и стальным характером. С запахом лёгких духов и крепких сигарет. С сангиновой помадой на губах.       Агата — сама эта помада и этот пепел, что горячей коркой прилипал к губам.       — Все хорошо, Агата. Они хотят, чтобы ты была чуть внимательней к их просьбам. Чтобы не лезла туда, где одной удачей от пуль не спастись. К новобранцем всегда с особой осторожностью относятся, — Мыцик ей искренне улыбается, едва удерживается, чтобы не поцеловать её холодные руки. Но вместо этого лишь сдержанно отодвигается от неё, всучивает большое махровое полотенце и новый комплект формы по её размеру.       Напоследок, прежде чем выйти, говорит:       — У нас через полчаса совещание в техническом. Приходи, пожалуйста, я хочу послушать тебя.       Для Агаты это всё — болезненное начало. Шрамы болят не только на теле, но она лишь сглатывает тяжёлый ком в горле и идёт. Выверенной и твёрдой походкой по управлению, с легким высокомерием, что плещется на дне глаз, с ухмылкой и ядом в каждом слове. Такую Агату никто и ничто не может сломать. Она непоколебима.       Спецназ — это пушечное мясо.       Агата свой двадцать четвёртый день отмечает прямо на службе. За несколько лет она обретает своих первых настоящих друзей. За несколько лет она успевает почти похоронить всех своих друзей. Бизона даже несколько раз.       Она убеждается в том, что на рядовых солдат всем плевать, когда начальство готово выслать совсем неопытных ребят вместо Пригова. Пригова, у которого за плечами десятки лет опыта в войсках, который саму войну знает наизусть и может выжить в любых условиях. Вот только есть одна незадача, которая мозолит глаза всем, словно неудобное условие. На этих же плечах по две крупные звёзды, а значит его жизнью рисковать попросту нельзя. Можно другими, кем угодно вообще, хоть гражданскими, но не генералом-майором.       В голове проигрываются все те разы, когда она хоронила своих же под звоном пуль и грохотом гранат.       — Агата, — Серёжа зовёт её, цепкой хваткой вытаскивает из собственных мыслей, — идёшь на тренировку?       — Да, конечно.       Будни в центре становятся не проклятием, а отдушиной. Здесь можно было не врать о своём положении. На гражданке никто не должен знать, кто ты такой на самом деле. Приходится находить отмазки, увиливать. Чаще всего Агата просто закатывала глаза и не отвечала на вопросы посторонних людей. Даже жениха сестры.       Агата предпочитает стрельбу.       Стреляет точно в цель, потому что за соседней стойкой стоит Бизон, с которым она соревнуется. У него опыта побольше, у его выдержка железная, у него звёзд на погонах больше.       Но сегодня он сдаёт позиции. Агата не говорит, лишь смотрит слишком обеспокоено на его плечо.       — До сих пор болит? — понижая голос до шёпота, говорит девушка. Кладёт своё оружие на стойку, почти на автомате зажимает кнопку, чтобы увидеть мишени. И пока техника работает за неё, она подходит к мужчине.       Он заметно нервничает. Если скажет, что да. Если скажет, что плечо не заживает, то его спишут со счетов. Они и без этого на пенсию выходят слишком рано. Для Бизона выйти в тираж — самое страшное.       — Я не знаю, — почти честно говорит Боря, — не болит, скорее, стрелять стало тяжелее. Устаю.       — Это нормально, но все же стоит осмотреть руку, — и она не пытается отправить его в лазарет. Если врачи найдут поломку, его могут не отпустить на следующее задание. И Кальман почти говорит, что так будет лучше, безопаснее; если в тире он промажет мимо десятки, то ничего страшного; если промажет на войне — расплатится собственной жизнью. Или её. Или жизнью Рифа, Физика, Кота.       Агата думает об этом очень много, но Бизону этого не стоит знать.       — Пойдём, поговорим, — она забирает его прямо посреди тренировки. Он привычно закидывает ей руку на плечо и по-дурацки шутит. Агата идиотка, если верит, что Бизон ничего не замечает.       Тарасов стал близким человеком здесь. Он учил её стрелять в террористов, справляться с мыслями в голове, задерживать дыхание под водой на несколько минут. Он не говорит, что привязался к ней ещё с самого начала. Не говорит, что не выпускал на задания из личной прихоти. Слова ничего не значат, а вот доверие, с которым он шёл с ней в комнату отдыха, с которым снимал рубашку и бинты — говорит о многом.       — Тебе не понравится то, что я скажу, — Агата осторожно закладывает мазь на лопнувшие корочки, предварительно осматривает швы, — ты слишком рано вышел на тренировки, Борь. Если продолжишь — вообще не восстановишься, — закрывает рану бинтами, эластичными бинтами, — но все не так страшно, как ты думаешь. Ещё пару недель, и вернёшься к нам.       — Спасибо, — не говорит, что у него нет этого времени, — сегодня вечером собрание по поводу выезда. Ты же помнишь?       — О таком сложно забыть, — убирает руки за спину, чтобы он не заметил тремор, — вернёмся, хорошо? А то Миша опять припишет мне несуществующие отношения.       — Пойдём, — он смеётся и обнимает девушку, — спасибо, что появилась у нас.       И она ничего не отвечает.       Спецназ — это трагедия.       Крах всего, что существовало в твоей жизни «до».       Агата никогда не врет. Вместо этого — злой оскал, вместо этого — оскорбления. Она мастерски отталкивает людей от себя, чтобы никто не попал под удар её тяжелой жизни. В контртеррористическом центре нет права на личную жизнь и собственную драму.       Агата об этом думает каждый день. И перестаёт думать, когда Серёжа впервые целует её. До исступления, как умалишенный. Прижимая спиной в шершавой стене квартиры, даже не сняв куртку.       — С ума сошёл? — говорит она, задыхаясь. Кожа горит от трехдневной щетины, от обветренных губ, от напора. Он ничего не отвечает, лишь мажет поцелуями по шее, ключицам, опять по губам. Везде, до куда может дотянуться, пока на ней есть одежда.       Она отпечатки его рук чувствует на себе. На талии, бёдрах, волосах. Агата переводит дыхание и сама касается его щеки губами.       — Я так давно хотел это сделать, — говорит он с пьяной улыбкой. Алкоголя в нем нет, есть только бесконечный хмель от чувств.       И Физик знает, что им нельзя. И прикусывает себе язык, чтобы не сказать такое, пока Агата лежит под ним полуголая.       И забывает об этом, когда она расстегивает ремень его джинс, самыми кончиками своих ледяных пальцев обжигает кожу у самой кромки белья.       Агата думает, что им стоило бы остановиться, а потом совсем не думает. Потому что его руки гуляют по телу, расстёгивают застежку на лифе; губами прижимается к бархатной коже, её тихие стоны, почти скулёж, ловит; они один спертый воздух делят на двоих.       И почему-то это ощущается слишком правильно в их обезумевшем мирке.       Агата соображать начинает лишь ранним утром. Смотрит на Серёжу, который слишком умиротворенным выглядит в свете уличных фонарей, на смятых простынях. Перестилали постель они в четыре руки, слишком уставшие и до боли счастливые.       Агата холодной водой плещет на лицо, покрепче перехватывает кружку кофе и поджигает вот уже третью сигарету за утро, когда ей звонит Батя.       И его дрожащий голос, и свои слёзы она запоминает слишком хорошо.       — Десять минут назад на предприятии за городом взорвалась бомба. Я не могу дозвониться до Физика, но ты пока что подъезжай. Бизон тебя ждёт, — и его голос ломается.       Агата кладёт телефон на стойку и почти беззвучно рыдает. Спецназ — это пушечное мясо; никому ненужная жалкая кучка рядовых солдат, которых можно в самое пекло. Которые для этого пекла и предназначены. И звёзды на погонах перестают так ярко блестеть; и горечь сигарет остаётся на корне языка.