Вниз по лестничной клетке

«Мы всегда были и будем друзьями. Легкомыслие приведет тебя туда, откуда ты вылез,» — говорил Ибрагим Лукьянов. Упреки и поучения были его манерой общения, Чернышев не мог с этим поспорить. Всякий раз он испытывал сильное давление на себе, которое, несомненно, поддается отпору, внутреннему чувству — подозрению. Проявления сомнений настигали на каждом шагу, даже родилось вдруг кошмарное ощущение нечто постороннего — будь то человек, либо лишняя, ранее не виданая вещь. Эдуард знал и всегда воспринимал в шутку подводящую паранойю, лишь бы не поддаться страху. Он выжимал все жизненные соки ночи напролет. Вокруг непроницаемая темнота и тишина, звенящая в ушах, но что стоит за этими завесами? «Кто-то неизвестный, кто-то потусторонний!» — кричал он себе, прищуриваясь, но все попытки заканчивались ничем. После, когда спать совсем не выходило, и сон точно рукой сметало, Эдуард включал свет, исходящий из маленькой висящей лампы. Тусклые круги растекались по потолку, но не доходили до углов. А они-то, должно быть, и содержат тайну? Тогда дело дошло до крайности — Эдуард не помнил себя мгновение назад и, откопав в кладовой проигрыватель и кассеты с классической музыкой, пытался успокоиться, пусть и музыка помогала не всегда. Да, она отлично отвлекала, правда ощущение, что кто-то уже неподвижно стоит у входной двери, как игрушечный солдатик, раздирала в клочья остатки здравости. Жизнь, пронизанная ужасом — пожалуй, самое страшное, если человек не актёр или даже не рассказчик. Эдуард имел представление, что положило начало паранойе. Правда, хотел отречься от мыслей насовсем, и выбрал покопаться до корней беды — воспоминания его показали, что этот исход был до того очевиден, и до того глупым было избегать решение проблемы, что еще чуть-чуть — и он бы окончательно потонул в предрассудках, разъедающих, как говорится, три составляющих человека — сердце, душу и разум. Память с того момента поплыла: многое будто осталось за кадром. Только вот яркий момент настолько потрепал нервы и подвергнул его вечному, зудящему страху, что забыть хотя бы на минуту не удавалось. Был предзакатный вечер. Угол, где стоял скудный столик, заваленный всяким хламом, что к Чернышеву иной раз приходило желание все смести, и вымыть, и прибраться. Уж неконтролируемо это было — вся мастерская была тем местом, куда давний друг его, Семен Андреевич, заносил мусор вместо того, чтобы выносить. Масляная лампа горела, и свет ее проницал ковры, и маленькое, нахмуренное лицо его. Тогда он устроил себе день без работы под коньяком и пригласил Эдуарда Чернышева, чтобы, как говорил он, добру не пропадать. В помещении окна были небольшие, и через них едва ли проникал прощальный солнечный свет. Никого кроме них не было, даже жены, которая не прочь была закутавшись в ветровку и сложа ногу на ногу молчаливо слушать, кивая головой. Понимая, что присутствие ее напрягает, Семен Андреевич, как позже выяснилось, утаил встречу и принес покупной коньяк на припасенные деньги. В историю этой семьи Эдуард не смел погружаться — знал точно, что она несчастная. Это не волновало его так сильно, вернее, перестало и вовсе, когда ковровщик отмахивался от темы и не желал и вспоминать о семье, когда под рукой алкоголь. Время было чрезвычайно морозное: ветер завывал, просачивался в трубы, и идя против него, пошатываясь, он спускался по склону, минуя разрисованные гаражи. Вышел от друга в нерешимости, так как не мог положиться на трезвость, но, раз уж раздумывал об этом, того и погляди — не пьян? Проверяя ключ в карманах после каждой кочки, Эдуард навлек себя на мысль, что уж было не перейдет дорогу. Нет, машины ездили очень редко, и то фуры, но что-то ему ясно вторило: смерть вылетит из-за поворота! И не успеет он увернуться, достигнуть своего двора, конечности окоченеют, и единственное, что будет отбивать бешеный такт — сердце. Раздражительное и напряженное его состояние заставило переждать. Когда боль в голове медленно стала утихать, он прислушался, подождал с минуту, повертел головой по сторонам, и, точно с цепи сорвавшись, кинулся на противоположную сторону. «Ни черта не случилось!» — только и успел он подумать. Спустя мгновение за спиной раздался треск — машина промчалась, а под колесами разломались ветви. Это была последняя минута, в которой он был участником жизни — всего лишь маленькой, испуганной частицей среди панельных гигантов. Эдуард до того углубился в себя, что озираясь по сторонам, заглядывая в окна, томно ожидал кого-то увидеть там, и не допускал мысли, что он — не единственное создание, достойное внимания исподтишка. Боялся всякой встречи, и, волны выплескивали его от крайности к другой, совсем противоположной. Во дворе затеряться нельзя, и подъезд его был первым. Но он нарушил этот запрет из-за сознательной, но не избавительной глупости. И не заметил, как навернул круг, придя к входной двери. Поднял голову, взглянул на пятый этаж — сколько ступеней вело в квартире? Кажется, восемьдесят. Он всегда сбивался, идя по лестничному пролёт, из-за звуков за дверьми. Никогда интерес к жизни за иными дверями не убавлялся, лишь подпитывался голосами. Где-то залает собака, где-то зазвонит телефон, и всегда за серыми, металлическими хранился покой. «Умерли, что ли? Разве возможно жить, не издавая ни одного звука? Наверное, немолодые люди…». Это не было единственной причиной. Еще насущные дела. Необходимостью он считал бродить по двору, недолго, и так, из-за внутреннего упрека, что нужно хоть когда-то выходить в свет. Но двор-то оставался темным, всегда в тени — летом, в жаркое, обеденное время, сюда стекались ребятишки из соседних дворов, сидели под кронами деревьев, жадно пили воду. Возвращаясь иной раз из города, Эдуард пытался проскользнуть как-нибудь кошкой, чтобы не попасться под уловки малолетних негодяев. Да и нужен ли был им взрослый, двадцатипятилетний мужчина? Предчувствие не оставляло выбора. В тот день преодолеть столько этажей казалось непосильно. Но Чернышев справился, и, выдохшись, из последних сил искал ключ в карманах, уж было распереживался, хотел пойти назад искать, как заметил, что он был все время внезапной паники в руках. Выдохнув, провернул его в замочной скважине. Дверь отворилась. Совершенно не владея собой, прошел вдоль стены и, достигнув зала, плюхнулся на диван и заснул. Сколько длился сон — неизвестно, но разбудила его не собственная воля. А громкий звонкий выклик у самого уха: — Ты чего-то, Чернышев, сегодня гостей принимаешь! И тотчас же как молнией пробило — Лукьянов! Тело его передернуло, зрачки, дрожащие, впились в него, как в ночной кошмар, и сон, такой спокойный, уединенный, исчез. Все-то хорошее улетучивается! Как же попал он в квартиру? Думать в этот момент никак не удавалось: в черепе, стянутом кожей, бушевал ураган, перетекавший к вискам. Фигура его была в сумраке. Из окна скрытый в листве светил фонарь. Лучи ловко уложились на смуглом, неподвижном лице. Заметив его страх, да такой, что, поди, и душа из тела выпрыгнет, Ибрагим отпрянул. Стоя точно так же, как и в воображении Эдуарда, он пожал плечами — эта дурацкая привычка прижилась в нем, видимо, с рождения. Дышать становилось тяжело. Представлялось ему, будто на груди его была невидимая гантеля, которую подложил ему Ибрагим. Вспомнился ему метод успокоения — обычный счет со вздохами и выдохами. Правда, он никак не помог. Сердце не переставало колотиться, дышать все так же трудно, и Ибрагим как и стоял бездвижно, так и стоит. Только теперь с дрожащей улыбкой, сдерживающий смех. Позже, как Эдуард вывел его за дверь, то обнаружил, что забыл запереть ее. Ключ был все в том же кармане. Что бы случилось, если вместо неудачной шутки появились другие, более опасные люди? А боялся он каждого шороха из-за скандала. Общество предстало перед ним, как серая масса, держащая за спиной заточенный нож. И, несомненно, острие блестит и манит убийцу для него. Думая об этом, он уже никогда не допускал открытых дверей, и всегда проходя мимо, особенно ночью, дергал ручку каждый раз, и все равно казалось, что вот-вот она откроется. Но тогда тело его будет расслабленно, и чего поделать не сможет. Тогда даже громкий сигнал, раздающийся внутри него, такой пронзительный, дотошный, не сработает, ведь будет слишком поздно. Должно же быть так, чтобы всему приходил конец, иначе этого не существует. Как бы ни крепки были надежды, как бы непробиваемы, но они тоже постепенно пропали. Да, ужас останется, и вряд ли хороший мозгоправ смог бы лишить его несчастья. Ведь эта червивая, несносная часть уже приросла к душе. Она не отделяема, и это пугало больше, чем факт ее существования. Безысходность никогда не была так ощутима. Утром все было как прежде. Но надо же — пустующую квартиру заняла семья с малолетним ребенком. Таких эпичных войн Эдуард еще не слышал, да и видеть не хотелось. Успокоившись на утро, он уже начинает различать звуки: торопливые шаги, голоса, шепот, перерастающий в ругань. Странные звуки, сдержанный детский плач. Точно родители стараются спрятать крики за ладонями. Это и составляло, что ни на есть, настоящую семейную идиллию! С новым днем пришла и новая пометка — сходить к Ибрагиму. Пожалуй, рутина его постепенно стала складываться: подъем, душ, чай и хлеб с маслом, Лукьянов, двор, и вечер оставлен на произвол судьбы. Пока он холостой нужно пользоваться моментом, не хотелось говорить о насущном, когда где-то позади стоит нетерпеливая тетка. Впрочем, ветер тоже был иногда спланирован. У соседа был большой телевизор, закуски и шашки с картами. Увлечения эти заполняли пустоту: моральную и материальную. Никак не мог он себе представить, что по переезду, тут же встретит отзывчивого соседа, ведь обычно в страшное время, в какое все привыкли даже в невиннейшем ребенке искать подвох, никто друг друга не знал в лицо. Ибрагим отворил сразу же после стука, будто ждал. Дверь приотворилась на крошечную щель: он оглядел его с улыбкой, со сверкавшими озорством глазами. Немного спустя отступил и отворил совсем. Эдуард переступил через порог, по обычаю, оглядываясь — совершенно то же ужасное освещение, картины с детьми, куча вещей на вешалке, и у самого порога в углу — набитый мусорный пакет. Лукьянов стоял и смотрел на него молча. Недавно минуло тридцать лет, а в лице и в одежде преобладало что-то юношеское. Растянутая футболка, покрытая темными, несмывающимися пятнами, светлые брюки. Завитые волосы откинуты назад: лоб был нахмурен, сразу видно, что Лукьянов в рассуждении. Поначалу, в этой приветливой, искрящейся добротой физиономии, было что-то отталкивающее, противное, но что — непонятно. Эдуард так и не смог разузнать, хоть и присматривался не раз. —Что это ты, все мусор вынести не можешь? — вместо приветствия сказал он, снимая тапки. — Дел по горло, бог ты мой! Ты где живешь вообще? В клетке? Уже на изоляции раньше времени? — ответил Ибрагим, жестикулируя. — Тебя как зверька нужно выгуливать. Хоть научился закрывать за собой. Разумный человек. — Не припоминай… — вымученно произнес Эдуард, проходя к коридору. — Да что ж то не поминать! Ой, вспоминать! Это ты бежишь, да как врежешься, что… дело это плохо кончится, во всяком случае, — интонация его подскочила вверх. Он нагнулся, заглядывая ему в лицо, и тут же пошел на кухню. — Пока можешь, на улицу выходи. Что в каморке своей сидеть? А то как переклинит тебя, то как Люба, сестра моя, будешь всякую нечисть… охотников за ней призывать. Включив чайник, он достал заварку, и, видя как друг его застопорился у арки, махнул рукой на стул. Седушка была растерзана и грязная, а другая и вовсе застелена полотенцем. Он пошевелился, и хотел было что-то сказать, и, плюя на все, сел на стул, облокотившись о колени. С окна, открытого настежь, веял сквозняк. Листья срывались с деревьев — уже мертвые, золотые, готовые поникнуть под белой шубой. Предчувствовалась зимняя пора, тогда уже все заснет, не давая весне выпотрошить из каждого кустика, дерева снег, и прикоснуться теплыми лучами. —Чего? — слабо выговорил Чернышев. — Охотник на что, Лукьянов? — Да на нечисть, на нечисть. Мне бы такого, хоть батареи бы прочистил. -—Ты вообще не заботишься ни о чем. Какие батареи? — От них то, Эдик, вся пыль и идет! — он обернулся, держа ложку с сахаром. — Тебе сколько? — Скажу тебе, когда хватит. Ибрагим вздохнул, и, отойдя в сторону, положил одну ложку, после еще одну, и, услышав «все», постучал ей о края сахарницы. Не прошло и мгновения, как он уже сидел напротив него, и, пододвинув к Эдуарду чашку, ухмыльнулся. — Так что за охота? Не пойму, — сказал Чернышев, обхватив пальцами чашку за края. — Ох, да навороченное дело. Я в это и не старался влезать. Сумасшедший, оно видно… — сделав паузу, он облокотился об стол и пристально посмотрел на него, — Ни ты, ни я не сталкивались с таким чудом. Я, получается, когда был-то… у Любы, за разговором ее застал. И так запомнился он мне, хоть сейчас пересказать могу! — в ответ последовал кроткий кивок. — Мужик такой говорит, что, мол, женщина, я самозанятый охотник за нечистью. Поэтому мне конкретика, говорит, нужна. Мол, нужно действовать, и никаких чесноков… никак до вечера откладывать нельзя, а то звереть будет. Вот как! Я-то и не при делах, ничего не знаю. Спрашиваю у нее. А она такая: что позвонили, думала, с банка. Ну, с банка, с банка… — Вымывание денег для лохов, — заключил Эдуард улыбнувшись. — Это уже другой уровень. Теперь не давят инвалидам на жалость, а пугают… Интересно, что же это за нечисть? И кто звереть будет? — Да кто его знает. Сама, наверное, скоро начнет в монстра превращаться, если алименты не придут. Она такая, на нервах вся. Что это я говорю тебе? Ты Любу хоть раз видел? — Нет… Ты рассказывал только, — чуть было не поперхнувшись, выговорил он, отнимая чашку от губ. — Да и зачем? Мне-то не надо совсем… — А зря, Эдик, зря… — размешивая сахар, грустно вздохнул он. — Она женщина хозяйственная, и пинок тебе даст. Отчего отказываешься? Да и ты молодец. Ответственный. У нее всего лишь два ребенка, ну что тебе они, ну? И своих нарожаете, и, как говорится, семьей будете. Или решил ты холостым умереть? У тебя хоть раз было? — Не нужно. Не нужно никого, — отмахнулся Эдуард, чувствуя подступающую боль в затылке. — Ты лучше скажи, есть ли у тебя что-нибудь от головы? — Как знать. Сегодня не оказалось, — равнодушно ответил Ибрагим, так и не дотронувшись до чая. — Все потратил. У меня вчера она раскалывалась. Даже думать не мог. Думал, все, все… Ты иди, приляг. А то еще на лестнице в обморок упадешь. Ну, не противься. Я все выключу, ко мне никто не придет сегодня. А тебе целый, целый этаж преодолевать! Резко поднявшись, да так, что ложка со звоном стукнулась об край, он подхватил его и поволок в зал. Несмотря на возражения и его порывы пойти к входной двери, Ибрагим положил его на диван, и, прикоснувшись ко лбу, закусил губу. — Как лучше тебе делаю, а ты тут еще что-то воображаешь из себя. Вот как будто незнакомые люди, ей-богу, — пожал плечами, отводя руки назад. — Отоспись. Я, честное слово, шуметь не буду. Это ты себя так чувствовал, как с койки поднялся? Эдуард повертел головой, приложил ладонь ко лбу. Ибрагим, осматривая его в мучительном недоумении, вдруг пошел в кухню; послышался звон. Как на зло, за окном запустили газонокосилку — ненавистный, противный звук! Точно уши режет до крови. Чернышев вздрогнул, хотел было вскочить с дивана, как на пороге показался Лукьянов со стаканом. Он выхватил его из рук Ибрагима и с наслаждением выпил, будто туша пламя в груди. Изнутри пробрало легким ознобом. Уложившись назад, Эдуард повернулся лицом к спинке; глаза медленно слипались, к телу накатывала ленивая нега. Не волновал больше никакой Ибрагим, никакая косилка, никакие возгласы за окном — впервые, спустя столько ночей, сон сам явился, без успокоительных. Что же это такое? — первый это вопрос, но он тут же стал неважен. Главное, что темнота наступает все ближе и ближе… — Смотри, вон там клубника! — кричала девочка в соломенной шляпе, высоко поднимая ноги. — Быстрее! Она бежала, да так быстро, что растеряла по дороге все семена одуванчиков. Косички ее подбрасывались, спутывались, и смех, такой безудержный, и, кажется, злобный, внушал ему, что с ней что-то не в порядке. Он помнил ее: все знал и сохранил в памяти. Варя неслась через мостик, покачиваясь, и еще чуть-чуть — свалилась бы в канаву. Платьице ее, как зонтик, колыхал ветер — только он и ощущался живым. Вдалеке вдруг загремел пассажирский поезд, там, внизу, где чернело озеро, растекавшееся по полю — кричали дети, прыгали вниз с моста; раздались протяжные гудки. Эдуард до того отвлекся на мальчишку, замершего на рельсах, что и не заметил, как глазки ее, светлые и наполненные радостью, залились крепкой обидой. Красный тазик уже лежал в высокой траве, да и ее ботинки еле просвечивались, точно эти заросли вскоре поглотят ее. — А он не хочет, мам! — воскликнула она куда-то в сторону. Никакой матери там не было. Эдуард нерешительно шагнул, смотря под ноги, пока взгляд его не поймал мертвое тельце — мышь, поджав лапки, лежала отрешенной мордой вверх. Едва ли не наступив на нее, он перешагнул и из-за предательского чувства помчался к сестре. — И где тут клубника? — недовольно спросила она, вытирая ладонью пот со лба. — Здесь одна трава. — В этой траве, — вырвалось у Эдуарда. Что-то толкало его, противоречило воле. Ноги ступали сами по себе, руки, точно отдельное существо, пробирались в заросли. Только после, когда Варя оказалась за спиной, он мог рассмотреть знакомое место — непрополотые грядки, подвязанные на белые тонкие нитки огурцы, ограждённые серой перегородкой, у самого горизонта большой холм, покрытый травой, куда прежде спускали отходы. Листья яблонь покачивались на ветру, из соседнего огорода мычала корова. Время обеденное. Солнце, как повешенное, сияло над ними, напекая макушку. — Просто никто не полол. Она здесь. Вот, видишь? Он поднял к ней ладонь с клубникой. Варя кивнула и, охнув, дернула ногой — плётшаяся трава обхватила ее ботинок. Она долго таращилась на еле видные лепестки. Дрожь пробежала по ней от стука колотка: металлические звуки долетели до их огорода. Из-за пошатнувшегося, темного забора выглядывал сосед, громко стучавший. — Ну, чего ты? Кто не работает, тот не ест! — презрительно сказал Эдуард, пододвигая тазик к себе. — Вон, там протоптано. Наступай и собирай. Сама звала меня, а потом… — Да, все, все… — меланхолично ответила Варя, прыгая на расчищенный круг. — Просто завтра к нам знаешь, кто приедет? — Да, будто не знаю, — съязвил он, отмахиваясь от мух. — Конечно знаю. Что, за дурака меня держишь? — Нет! Завтра Мишутка приедет. Знаешь, сколько ему лет уже, — бросив в тазик несколько ягод, проговорила она. Щеки ее поалели, ноздри подрагивали от обиды. — Уже взрослый. Мама сегодня разговаривала, и сказала, что он уже в восьмом классе. В восьмом! Представляешь? Да он же скоро перестанет в школу ходить, а мы только в шестой пошли… — И что? Два года, а ты его уже за кого-то… непонятно за кого держишь! Ты еще нарядись, а то он обидится, как и ты, что к нему ненаряженные суются, — он хрипло засмеялся. Варя поникла головой; страдание всплыло на ее лице. Она не страдала из-за брата, а от своих неловких слов и ответов. Стыдно ей было, и иной раз Варя помалкивала, глуша мыслями неприятное чувство. В порядке вещей ему было шутить над ней и говорить колкости, в конце-то концов, близкие люди же. Тем более, что в пригороде он никого не знал, только спутался с одними мальчишками, впрочем, по принуждению. Мать ворчала и прогоняла их на улицу, говоря, чтобы обзавелись новыми знакомствами. Правда, вело это к ссорам, а порой и синякам под глазами. — А ты это… ну, это-то… завтра, ой, вчера, — упавшим голосом промолвила Варя, — познакомился с какими-то… ненормальными. Они тебя ударили, да? Я убежала тогда, помнишь? — Ага. Помню, — пробурчал Эдуард, переступая на другой круг. — И что с того? — И как они, сильно? — Да так… — он с привычки потер посиневшее колено. — Я и похлеще получал. Воображалы и все… строят из себя каких-то плохишей, что тошно становится. Ты к ним не суйся. — Я знаю. А ты слышал, что там собака бешеная завелась? На площадке-то? Говорят, что она уже погрызла кого-то… Резкая темнота. Точно огненный шар стремительной скоростью свалился на Землю и расколол ее надвое. Собранная клубника, уходящий поезд, крики, беготня у моста, даже Варя — все стало размываться, будто галлюцинация. Цвета перепрыгивали, перемешивались. Затылок, словно пригвожденный, ударился об что-то твердое. Боль подступила к горлу, кол трясся, тепло, такое непривычное, обхватывающее шею… свет! В одно мгновение зрачки расширились, он закричал, не смея двигаться. Сколько прошло? Почему так темно? Нам ним нависала вытянутая фигура, мерзкие пальцы сжали подбородок, проникая к яремной впадине. Такая, какая витал в воображении. С бешеными глазами, с сильной хваткой, с ужасными воплями. Время полетело. Оно кружилось, его оставалось мало. Дышать было невозможно, руки чудовища никак не отцеплялись; вот он приближается, раскрывает окровавленную пасть и злобно рычит «молчи!» Молчать! Нет, поддаваться нельзя! Подгоняемый страшными звуками, Эдуард как смог ударил его в пах, и, когда пальцы задрожали, скинул с себя. Минута… еще одна. Он не двигался, оперся ладонями об край дивана, и сгорбился. «Бежать, бежать…» — повторял он себе, кинувшись к коридору. Пока он не в состоянии пробраться и вцепиться так же безжалостно, Эдуард дергал ручку, едва ли соображая, а когда увидел ключ в скважине, провернул его. Дверь отворилась. Он вылетел из квартиры, поспешно проверил ключи в кармане: есть. Осталось преодолеть всего лишь этаж. Ноги передвигались с трудом, приходилось волочиться. Эдуард оборачивался, прислушивался — ни одного звука. «Умер?» — мелькнуло в голове, и, услышав шорох, отпрянул от перил. Непривычная боль зудела в ногах: откуда? Ничего не происходило до этого случая… неужели чудовище успело что-то сделать? Квартира, от которой он так отчаянно бежал, сделалась воротами в рай. Там безопасно, там никто не тронет, туда никто не проникнет… ключ! Необходимо было запереть дверь, и при этом помнить себя. Отворив ее, он навалился спиной на выключатель, и свет загорелся. Тут же его ослепило, тут же завертелся сон. Варя и клубника не уходили из головы — светлое, сладкое воспоминание. Но почему такой ужас после завершения? Он мог продолжаться и продолжаться, пока Эдуард окончательно не перенесется в тот незабываемый обед, пахнущий вареньем и блинами. Сколько же ругательств провертелось в голове, и ни одной мысли о том, что случилось — не это важно было, а то, что удалось сбежать. «Паралич? Опять?» — подумал он, заперев дверь. Прильнул к ней — пустота. Только сбитое, жадное его дыхание. Глотку будто все еще сжимали. Крепко держа ключ, Эдуард опустился на пуфик, медленно наклонился, снимая обувь. Впрочем, мысль о параличе сразу же пропала. Никогда не испытывал он на себе настоящие прикосновения, неподдельную боль, и непередаваемый сон. «Лукьянов! — вспыхнул его образ. — Он-то где? Я оставил его? Умирать?» Никаких сил не оставалось. Он хотел было позвонить в полицию, но после нервно усмехнулся и заключил — в панике решения слишком сбиты и глупы. Все же Ибрагим, наверное, был где-то рядом, пусть даже и на кухне? И, услышав шум, он прибежит в скором времени? Эти рассуждения были так же сомнительны, ведь — удар-то ощущался, и фигура эта согнулась, так еще закричала что-то не по-человечески. Стало быть, не паралич? Не обман? Тогда сам Ибрагим? Но ему-то зачем — неужели после всех дружеских посиделок он будет душить соседа? В любом случае, логическая нить скрадывалась, и даже на случайность ни одно его движение перевести нельзя. Раздумья об этом приводили к подозрениям, а решения — к другим вопросам. На минуту ему показалось, что он как бы отрезает себя от действительности ножом или ножницами. Вспоминая все неловкости, моменты на грани, где ужасный конец был очень близок, Эдуард поднялся, посмотрел на часы — десятый час. Сон и на сегодня откладывается. Для кого-то это способ уйти в себя, от всего происходящего, а для него — опасность, темнота, а за ней — черные фигуры, и одну из них он застал. Сколько их осталось? Уж лучше быть при себе, чтобы увернуться или защититься, ведь когда тело не в состоянии что-то совершить, человека ожидает только могила. Квартира заперта, он проверил. Еще и еще раз дергал ручку, представлял себя каким-нибудь варваром, и ничего не происходило. Значит, волшебным образом не отопрется. Глотку адски сушило. Вода вытекала через край, стекала по щекам, капала на рубашку, и он дрожал как лист, ощущая точечную прохладу. В холодильнике оставались консервы и полпалки копченой колбасы. От их вида ему становилось тошно — хотелось что-то легкое. Но спускаться вниз по лестничной клетке страшно; вдруг он выскочит и поймает? Никто и не увидит. Стало быть, совсем не выходить на улицу? Благо по соседству жива женщина с ребенком, и Эдуард точно знал, в какое время они собираются на прогулку. Идти с кем-то куда безопаснее, и вряд ли нечто набросится на него на глазах очевидцев. Эдуард пошел в зал и бессильно упал на диван. Сомкнуть глаза уже не получалось. Резало воспоминание об ушедшей Варе, о человеке на рельсах, о собаке — что с ними со всеми стало? Он полагался на память, и она ему вторила — неизвестно, никаких вестей не было. Лежа в таком страдании полчаса, в безграничном ужасе, какой еще не испытывал, ворчал себе под нос, вспоминал о заказе. Времени еще хватало, а состояния нет. Среди непрерывной, усыпляющей пустоты послышался звон — кто-то звонил. Дотянувшись до тумбы, он схватил его и взглянул на контакт. «Дима Карпов». Казалось, что голос будет дрожать, а волновать никого ему не хотелось. Собравшись с силами, он прижал палец к зеленой кнопке, и мигом сорвал его. Засветились секунды, раздался голос: — Алло? Что, спишь уже что ли? — Нет. Не сплю. Что за дело? — как можно собраннее ответил Эдуард, напрягаясь. — В смысле что за дело? — В прямом. Ты всегда звонишь мне, когда тебе что-то надо. — Ты меня за алчного считаешь, или что? Не могу понять. Вообще-то просто позвонил. Тебе завтра никуда не надо? Могли бы выпить где-нибудь… да хоть давай к тебе приеду, я как раз с пивного. — То есть, ты уже решил все, да? — он не сдерживал раздражения, — чтоб мне выбора не оставить? И зачем ты в город явился? Ради этого только? А позвонить мне нельзя было что ли? — Какой! — воскликнул Дима. Эдуард сморщился от звонкого голоса. — Как лучше… эх, ладно. Да я к матери ездил. Она мне солений надавала. Ты ешь соленые огурцы? Я, ей-богу, пытался отговорить ее, а она все сует, сует. Думает, что я, холостой, как вылез из пеленки, так ничего делать не могу. А ты знаешь меня. Все я могу. А соленное не ем. Так что давай. Тем более, мне тебе есть, что рассказать. Ну, Эдя, это в конце-концов тебя касается. — Что случилось? — он подскочил, подошел к окну. — Ответь сейчас. — Проговорим это один на один. Я в машине все-таки, окна открыты. Не хочется, чтобы кто-то подслушал невдомек. Я тебе в домофон звякну, а ты открой, — тон голоса опустился. Послышались гудки. Он завершил звонок. Эдуард, почесывая подбородок, стал раздумывать: «Зачем ему что-то так срочно сообщать мне? С той компашкой я дело замял, все хорошо… или это просто предлог? Чего ему домой все не хочется?» Теперь оставалось решительно выжидать звона. Боль в голове уже отпустило, дышать стало легче. Дима уж никакой опасности не нес, Эдуард и события не мог ни одного вспомнить. А упрямился из-за расспросов, все же их ему хватало по горло. Смущало одно: ему пришлось ехать целый час с деревни до города, чтобы что-то сказать да привезти соленья? Что же эта за новость такая? На удивление, не прошло и десяти минут, как домофон зазвонил. «Значит, когда звонил к дому подъехал. И переждал… даже если бы я отказался, я бы не отделался от него». Время прошло настолько быстро, и, казалось, что недавно была сброшена трубка, как Дима уже стоял у подъезда. Преодолев зал, он, прислонившись к стене, поднял трубку: — Кто? — Кто-кто. Открывай уже! Услышав знакомый угрюмый голос, он открыл дверь. Открыв глазок, Эдуард стал выжидать. Спустя несколько минут послышалось эхо шагов, а после и совсем — Дима, с клетчатой огромной сумкой появился на этаже, пошаркал ладонью в кармане, вынул телефон. Стучаться он не спешил, напротив, осторожно оглядывался. Дождавшись стука, Эдуард провернул ключ и встретил его на пороге. — Ну здравствуй. Уж думал не откроешь. От кого шифруешься? Дима был тем человеком, от которого вечно пахло перегаром. Даже сейчас с ним ввалился горький запах, всегда мучивший Эдуарда. Он был высок и худощав; не то, чтобы долговяз, нет, иной раз в нем проглядывались изящные черты. Бесцветно-бледное лицо, прямые, черные волосы и серебряный перстень на пальце. Одет был всегда в чем-то широком, будто растянутом и запятнанном, в этом и не прослеживалась его брезгливость, а руки он держал всегда в чистоте. Как помнит его Эдуард, манера была вялая, изучающая, способная быстро надоесть. Войдя с клетчатой сумкой, Дима поставил ее на пол; внутри раздался стеклянный стук. Вспоминая его голос и то, как выглядит он сейчас, Эдуард не мог уловить никакой связи — звучал взволнованно, снижал, а затем повышал тон, а выглядеь нахмурено, точно переживал какую-то трагедию. — Ни от кого не шифруюсь. Довольно уже, — тяжелый, протяжный вздох. Один вид сумки и то, что в ней находится, заставили его побояться. — Конечно, конечно. Долго я прождал, уже стемнело и холодно стало. Мороз-то какой… — он встрепенулся, размотал серый шарф. — В такую погоду дома только дома и сидеть. Тут-то ты правильно поступил. Ничего не сказать. Ты это, пока разгребай, мне еще домашним позвонить надо. Сам знаешь этот… детский нрав. Он усмехнулся; на лице выступили морщины. Эдуард уж было хотел что-то сказать, но передумал — друг его уже искал нужный контакт. Сумка лежала прямо у его ног, такая потасканная и растянутая. Из нее проступали острые углы и силуэты банок. Он опустился на колени, расстегнул молнию. Подняв взгляд на секунду, чтобы убедиться, что Дима звонит кому надо, заметил, что из щели сквозит ветер. В одно мгновение, с замиранием сердца он подступил к двери и провернул ключ, прислушался к тишине. Дима уж сомнительно посмотрел на него, и тут же как бы забыл, услышав писклявый, детский голосок, тут же наклонился к сумке, прижимая щекой телефон к плечу, и вытащил бутылку спиртного. Остальное — банки. Эдуард бы радовался им, как голодный студент, только в них были одни огурцы да лавровый лист. Противно сморщившись, он обернулся — Димы и след простыл. Послышалась вода, струей стекающая к раковине, и тот же повелительный громкий тон: — Да, приду конечно, куда денусь? Что опять начинаешь? Что уж прям, с сестрами сидишь, а мне с товарищем нельзя? Ага… ну, все, давай, давай. Отключаясь, Дима вышел на порог, и, спрятав телефон в кармане, затих. Эдуард и не придал значения, лишь недовольно глядел на банки, думая, куда их деть. Примет ли он их обратно? Да и зачем с ходу говорить об этом, не зная, что тот самый товарищ к маринованным огурцам равнодушен? — Это же последний этаж, да, Эдя? — с осторожностью спросил он, глянув на потолок. —Да. Последний, —Эдуард замолчал и для чего-то добавил. — Пятый. — Чердак, может, есть. Шаркается там кто-то, слышишь, нет? — Шпана, возможно. Они частенько… один раз даже застукал их, как полезали. И в чем была такая срочность ехать ко мне в десять часов вечера? Из деревни? Ты бросил детей одних, да? — продолжил Эдуард, поднявшись с колен. Указал на раскрытую сумку. — Зачем это мне? Я уже перебрал с ними. — Как перебрал? — удивленно спросил он, оперевшись плечом об дверной косяк. — Помню, как учился, то за уши не оттянешь от них. Это, наверное, и называется «переел». А ничего страшного! Вон у тебя мать с батькой, им отдай, да хоть друзьям раздай. Я не против, и никто не узнает. А детей я никогда не бросал, — сказал Дима уже серьёзно. — Дена скоро приедет. Она-то и опустила. А огурцы — не единственная срочность… а что мы в коридоре стоим? Пойдем, я это, две полторашки взял. — Я не хочу сильно напиваться. По стаканчику… и оставим на потом. — А что это? Собираешься куда-то? — Нет. Просто устал от этого состояния. Скоро с ног валиться буду. Да и заказ надо заканчивать. Нет, нет, прости, сегодня никак не получится. Он виновато опустил голову, и тут же кольнуло воспоминание о сроке: «Это корейское кафе! Все им не нравится!» Впрочем, время, чтобы раздражаться сейчас явно не подходило. Садясь на стул, он лениво, без участия смотрел, как Дима доставал стаканы, и слышал, как шипит и блестит под лампой пиво. Обернулся к стене, на какой на грязных, желтых обоях чернели геометрические фигуры с какими-то черными пересекающимися чертами, и, выбрав одну, стал разглядывать. Кухня была старой, потрепанной, но чистой, как он утверждал. Некоторые годовые пятна не отстирались — въелись, и стали будто дополнять картину, какие бы средства не использовать. — А что с заказом? Ты уже их столько переделал, вот, думал недавно. Что ж ты себе домик загородный не купишь, как хотел? Или коттеджик какой-нибудь, тоже, хорошенький. Столько делов… ну, попрекать тебя бессмысленно. Вы же, дизайнеры и архитекторы, хорошие деньги срубаете. Тем более ты на себя трудишься. В чем проблема-то? Не пойму все тебя. — Хотелось бы мне хорошие деньги срубать, — он усмехнулся, лукаво глядя на Диму. — А что? И вправду. Я же бешенное богатство за заказ беру, а не какие-то там… тысячи. Ты уж придумал себе. Хорошая сказка, с юмором. Вот оно что… смекаешь? — Что такого? Ты знаешь больше, а я так, из-за угла смотрю. Говорят, что архитектор — престиж! А значит неплохие бабки зарабатывают. — А ты больше верь, того и гляди, бабаевский шоколад из кранов потечет. Ты же любишь эту гадость. —Ох, все! Вот, как говорится — плохи шутки с тобой! И не гадость. Очень даже вкусно. — Так что за срочное дело назрело? — он пододвинул к себе стакан. Пузыри одни за одним ломались, настигая лед у краёв. — Выпить мы могли в другое время, да и передать… гостинцы ты бы мог позже. — Тут рассказывать долго, — сделав глоток, он хмыкнул, и уселся напротив. — Я, брат, так, по случайности. Ты же знаешь, что никогда я не ввязывался в твои дела с тех пор, как ты сдружился с ними. Да, теперь вы не связаны, что уже так смотришь на меня? Мне все известно. Ты сам мне под градусом все выболтал, все с языка снял. А я никому, честное слово, не говорил. Даже и не знаю, как их называть, этих мошенников. Помнишь, как тебе денег вырученных стало мало, ты стал перепродавать? Так вот, они, как мне показалось, хотят задержать тебя. — наступило молчание. Отхлебнув еще, он сморщился с непривычки, и продолжил, чуть налегая на свою кисть. — Они меня узнали, так мало того, позвонили. Говорят, ты уже какой день трубку не берешь. А мне что говорить? Я не ответственен за твои дела. Звонить начали с прошлой недели. Я брал поначалу, а они угрозами осыпали, мол, если долг не отдадите, то конец вашему Чернышеву, и мы с ним покончим. Детские проказы, ей-богу… да ладно бы, если пару раз, так они мне до сих пор названивают! У жены уже вопросы, а я подумываю номер менять. Что ты начудил такого, что долг такой на свою голову заработал? Что, выручка из заказов плоха, да? Теперь Эдуард вдруг вспомнил и о связях, которые расторгнуть он был так и не в силах. Уж одно показалось чудно, что Дима в самом деле узнал об этом невзначай, случайно. Все же они раздобыли и его номер, и с того дня мучают, что, если дело дойдет и до родных? До матери? Грех его прознается. Не примут нигде, и никакие раскаяния не помогут, и не узнает никто, при каких обстоятельствах произошла сделка. Дикостью представлялось ему прошлое: он действительно вообразил, подавленный шантажом и угрозами, что перепродажа вытащит его из дна, так еще и денежный мост соорудит? Да, Эдуарду не раз звонил незнакомый номер, но всегда в такие моменты внутри бушевала паника: взять или не взять? Даже чуть ли не смешно стало, от той боли, что сдавила грудь. В глубине, объятой темнотой оставались его мысли, убеждения, действия, задачи, муки и впечатления… все, и все… уносилось прошлое. — Это было давно. Я… — он проглотил мысль. Говорить дальше не было выдержки. — Что ты? Мне тебя опять из канавы вытаскивать? Или под присмотром оставлять? Смекаешь, в чем проблема? — передразнил он его. Стакан был уже полупуст. — Я говорю, ты отрезайся от них полностью. Номер меняй, чтобы не вычислили не дай бог, съезжай, вот что надо делать. Я слышал, что из-за таких случаев иммигрируют, то это не твой вариант, не твой… да и куда тебе? Ты поезжай ко мне в деревню, примем тебя, пока жилище не отыщешь. А то известно, что они натворить могут. И квартиру взломают, и, ох… ну, брат, ты думай, пока не поздно. Я уж помогу… — Я и хотел уже съехать. Искал квартиру, собирал вещи. Вон, там сумки стоят. Но… то уже проданы, то сняты, то мне денег не хватает. От этого заказа будет выручка, я уверен. Да и всегда смотрю… чтобы никто… — Да что никто-то? Тебе смертью грозят. Скажи лучше, правда то, что они наговорили? Ты задолжал? — с особенным неудовольствием перебил Дима его болтовню. Тот вздохнул и замолчал. — И сколько? Ты скажи, мы подадим на них. А коли будут этому делу круги наворачивать, так мы их сдадим за распространение запрещенных препаратов. Я-то понимаю, почему ты не подал еще. На тебе риск. Нужно все обчистить для начала, да не попасться… в общем, давай, говори. Стакан к тому времени его был опустошен, а Эдуарда — лишь немного опустошился. Пил небольшими глотками — горький привкус оставался на языке, хотелось вымыть горло и запить водой. Заметив приоткрытую форточку, Дима поднялся и закрыл, приговаривая: «Проблем тебе мало». По обычаю, он стал ходить по кухне, заглядывал в отворенные ящики и что-то приговаривал под нос. Ветер прекратился; все застыло в молчании. У него было, что сказать, но такие мысли, самые ничтожнейшие на самом деле, нахлынули, да так и не смог Эдуард собраться. Он обещал не врать, говорить честно, даже если прозвучит противоречиво, поправится, и, в конце-концов, как Дима может не понять его? Рвались наружу слова о том, что кто-то пытался задушить его, и, вспоминая, что подобное уже говорил, он предугадывал реакцию: «Живой же. Ты скорее съезжай отсюда. Да хоть кредит возьми…». Кредит! Чернышев клялся, что более никогда не опустится до такого. Даже маленький долг представал перед ним огромным камнем на груди, тянущем его на дно. — Я не брал у них ничего. И зарабатываю только заказами! Поверь! Это было очень давно, я уже все отплатил… и подозреваю, что у них есть, за что зацепиться. Знаешь, там все построено на полном доверии. И живут они кучками, и едят, кажется, из одной чашки. Но это не то, не то! Я отдал им еще давно две тысячи, что они еще хотят от меня? — проговорил он это мученически, прерываясь кашлями от неприятного привкуса. — Хрен их пойми. Может, боятся, что ты сдашь их. Все бывает. Выбор за тобой, и помни мои слова. Давай, я заеду завтра за тобой? Купишь новую карту. А эту к чертям выкинь. А сейчас… — он протянул ему руку. — Отдавай карту. Завтра тебе новую симку поставим. — В какое время? — спросил Эдуард, смотря на его ладонь. — Я только после обеда… У меня… — Да-да, знаю, знаю, что у тебя там. Ну, после обеда тогда. А старую симку дай мне. — Подожди. Он в одно мгновение поднялся со стула, ушел в зал. Дима остался в кухне да, вытягивая шею, наблюдал за ним. И, как на зло, телефон нашелся не сразу. Эдуард уже подумал, что оставил его у Ибрагима, чуть ли не впал в панику, как поднял подушку и достал его. Выветрилось из памяти, что он разговаривал с ним накануне, да и такие провалы замечались часто. Уж было не вытащив сим-карту, Эдуард остановился, и воскликнул: — Сейчас! Нужно номера переписать. Дима, держа в руке уже полный стакан, приподнял его и сказал: — Жду, Эдя, жду. Дело пошло полным ходом; что-то держало его, заставляло усомниться, даже когда Эдуард держал список в руках, перепроверенный несколько раз. Чувство, точно онемели все конечности и не пробовали шевельнуться, пустило сильную дрожь. Дима, как только в руках его оказалась сим-карта, тотчас же попросил его сесть на стул, сам уселся напротив и уставился на него в немедленном ожидании. Усиленное и серьезное внимание смущало и тяготило до ужаса, что ему хотелось рвануть с места, вопреки тому, что считал этого человека верным, старым другом. Уж он не пропустит через него шпагу? Эдуард в коротких и бессвязных словах объяснил то, что беспокоило его на протяжении всей встречи, дробил слова на однотипные предложения, и, по его мнению, изложил всю суть ясно и подробно; собой остался доволен. Дима же, разломав сим-карту, повертел головой и отрывисто вздохнул. Терпеливо слушал его, обращал внимание на то, что он тут же исправлял, попутно переводил взгляд то с окна, то вновь на него. Эдуард и не заметил, как первая бутылка опустела, а Дима, слегка взмахнув руками, сказал: — В общем, ты понял меня. Я тебе звонить не буду. Знай, что в час где-нибудь позвоню в домофон. И, вот, кстати… — он замялся, подходя к коридору, — тебе сумка нужна эта? — Думаю, да, — Эдуард резко кивнул, подойдя к нему. — Мне же нужно где-то банки уместить. А таких сумок больше нет. — Значит, как раздашь всем, то мне возвращай. — И на кой черт тебе мать это все передала? Ты не изъяснился ни разу? А она сама не ест? Он оперелся плечом об стену, смотря, как друг его склонился, натягивая на пятку ботинок. — Знаешь ли, не всегда матери слушают ребенка. Она отдала их не только мне, но и домашним. А мы и так уже переели их. Я-то все рассказал, так что не нагоняй на меня… — выдохнув, он поправил рубашку, надел пальто. — Мы и не закусили сегодня. Завтра, завтра отпразднуем. А сейчас мне скорострелить, иначе претензии потом дома выслушивать. — Да иди ты, иди, — поспешно выговорил Эдуард, хватая с тумбы ключи, — надеюсь, ты не опоздаешь. А то… знаю я тебя, пунктуального такого. — Смейся, смейся. А лучше бы о себе поволновался, — сказал он, сжимая телефон в руках. — Я за тебя больше волнуюсь, чем ты за самого себя. Это тебе, так сказать, поучение такое. И не шатайся больше по тем районам. У тебя тут дворик опасный, ей-богу. Криминальный! — Дима засмеялся. — Как — криминальный? Эдуард отпер дверь. Вопрос его забился в стенах эхом. В нос вдарил знакомый, спертый запах подъезда, к которому хочется принюхиваться бесконечно. — Да так. У малышни свои дела, похуже твоих. Как выжидал, когда откроешь, мальчишки хотели вора поймать и убить. Это тебе не игры, изволь сказать… ну, ладно. Давай, Эдя, удачи, — он сжал его руку и, не оборачиваясь, быстро покинул этаж. На этом кончились хорошие, светленькие деньки.