Вниз по лестничной клетке

Потом, при воспоминании о той минуте, когда Дима ушел, Эдуарду представлялось все в таком же, неизменном виде: Шаги быстро растворились в эхе, грохотали, будто отбивали ритм по стенам. Все вокруг почернело; из маленького подъездного окна возвышалась громада со светящимися ульями — зрелище завораживающее, особенно когда проявляется какая-нибудь фигура. Этаж поник в зловещую пустоту, точно стал недром сгущающегося мрака. Он предчувствовал опасность, жутко волновался за друга, хоть старался отогнать от себя это чувство таким убеждением: «С ним все в порядке. Это я ввязал его против своей воли. Никому Дима не нужен, никому из них. Пора переставать накручивать себя». Тишина витала, как презрительный дух, недолго. Эти минуты мигом оборвались, и, кажется, к счастью. Действительность опустилась огромным шаром — за соседней дверью завопил ребенок. Наступило странное время: туман упал перед ним, заключая его в безвыходное положение. Тщетными были надежды о том, что Дима успокоит его — напротив, навел непосильную тревогу, а снотворного уже не было. Точнее, оно не помогало совсем. Припоминая то время спустя, когда только купил, он догадывался, что сознание потускнело, наполнилось чудовищами — от них-то Эдуард и хотел избавиться. Но они сами толкали его к зависимости, вопреки презрению ко всяким препаратам. Он был ясно убежден, что ступив чуть глубже потонет в грязи. Сильное успокоительное, требующее рецепта, Эдуард избегал, пытался уснуть, но становилось все страшнее; каждая мысль несла за собой куда более ужасную, трепетавшую и волнующую до желания как-то заглушить. «Нет, позволить себе этого не могу, » — думал он, запирая дверь. — «Я не позволю себе разочароваться… нет. Никаких заглушений. И препаратов». Пластинки все переслушаны, да и тоскующие мелодии, точно воспевающие о чей-то гибели, жестко давили на сознание. Зашторивая окна, он старался не смотреть на них — все казалось, что по ту сторону высунется человеческая тень или морда, прижавшаяся к стеклу. И плевать было, что этаж пятый: разве духи не умеют летать? Все умеют, почему же и не им тогда? Шум за стенами убаюкивал. Ощущение, что кто-то есть совсем рядом, хоть и чужой, живет, оставляло надежду, что и его никто не тронет. Улегшись на расправленном диване, Эдуард вспоминал и о Дарине: жива ли она? Никакой весточки не приходило, как поступил заказ по корейской кухне. Женщина эта, тридцати лет, оставалась близкой подругой, еще со времен поступления в университет. Она была очень занята; ездила за границу, и, как говорилось после, зажила там. «Нужно написать ей завтра. Как получу сим-карту,» — заключил он, переворачиваясь на бок, — «В лучшем случае, если вспомнит меня». Расставание их прошло давно. Сейчас же Эдуард считал, что она до того загруженная делам и не вспомнит о старом приятеле своем, и это расстраивало и заставляло думать о ушедшем. Стало ужасно тяжело. Если б можно было убежать куда-нибудь туда, где одиноко и пусто, он бы умчался и остался счастлив: не это ли нужно, чтобы почувствовать себя в безопасности? Вдали ото всех, в недосягаемости, где не ждут его под окнами и дверями воры. Впрочем, история эта запутанная, объятая сплошь угрозами. Эдуард, думая об этом, как бы отпускал волнение: все от начала до запугиваний. Едва он мальчишкой выпустился со школы, замученный прошедшими экзаменами и воодушевленный последующей своей будущностью, как под боком оказался давний, давно забытый товарищ, к которому и возвращаться не хотелось. Иван этот, Иванов, солгал-то бесподобно, а на натуру-то забыл рассчитать! Коварство пылило в нем, и вот это смешило — детская, невинная обида принудила его к мести и выставила, несмотря на игривость остроумия, полнейшим дураком. Такие злосчастные люди находят себя в болоте, по уши в грязи — так уж думал Эдуард, видя, как он надувал людей с первого раза, за ночь-то надумается, потому что немалый промах. Контроль держал превосходно, пусть и не благородно: вперед начнет забегать, втираться в доверие, соваться начнет в личные дела, заговаривать станет человека о том, о чем ему надо, и как вытянет из него весь сок, о каком молчать нужно, так и вприпрыжку уйдет куда-нибудь. На следующий же день ждать оставалось худшего. Зеркало, зеркало самое непроглядное — этот человек! До сих пор, пережив столько предательств, Эдуард завидовал его умению — прямо смотри и любуйся, как мальчишка наворачивает интриги. И смех раздражал, и манера речи, вечно хихикающая — впрочем, ничем-то он не различался от хулигана, курящего за гаражами у самой мусорки. Гадок был, черт. Сейчас никто не знает, что с ним сделалось. А был он на два года его старше, этот Иванка. Дима сильно промахивался, когда говорил, что сунулся в ту компанию из-за желания денег; совсем нет. Скорее уж это было стремление влиться, как в чужой народ, узнать все тайны, быть замешанным в них и устраивать скандалы, чтобы уж воображать из себя всезнайку. Случилось это в возрасте чрезвычайно буйном у некоторых — пятнадцать лет. Ребенком Эдуард Чернышев был спокойным, даже покладистым. И, как случается — зависть гложет, тем более восклицания, что «так юность свою и проведешь, Эдя!». Как бы хотелось провести ее дома, в кругу семьи, и не лезть туда, откуда все осознавшие бежать хотят, да поздно! Связался с тем Иванкой — с виду мальчишка хороший, опрятный; воротник не торчит, одежда глаженная, голова мытая, в общем — мамина радость. А родители, как говорили, и не знают, что он в обществе маленьких обормотов состоит, так еще был одним из первых в ряду. И подозрительно хвален Иванка был во дворе — помогал цветы на школьных лунках садить, кормил бездомных кошек, и только один раз сорвался — поздно вернул в ларек ничтожный долг. «Это он себе репутацию нарабатывает!» — говорил его близкий друг, как только Эдуард спросил, что с ним такое. А действо и впрямь вышло; больше не обвиняли его в проказах. Он становился лишним, и когда натворит что-нибудь, то ответственность переваливалась на недругов. Смотря с улыбкой во все зубы на них, пристыженных и отруганных, еле сдерживал смех. Один раз дело дошло до полиций: взяли только штраф с родителей из-за плесканий в фонтане. Все эти детские забавы плавно перерастали, пока не дошли до ясного и четкого желания — денег. Эдуард помнит все, даже небольшой магазин, в который шли они — он, Иванка и тот друг — Володя. Все они знали, на что идут, точно на простую прогулку, только для Эдуарда это было настоящим потрясением. Конечно, он знал и видел, как утаскивают из магазинов товары, особенно в таких, в каких народу мало, но чтобы самому сунуться в воровство — это ведь грешно и совсем неправильно! По дороге он пытался отговорить их, и даже пошел сам, но они его не отпустили под предлогом: «Проболтаешься». Нет, Эдуард был верен им, и, главное, самому себе — ни воздуха, ни смелости не хватит сказать, что ходил куда-то с ворами. С умом и с сердцем творилась борьба: с одной стороны, нужно было украдкой рассказать взрослым, а с другой — зачем сдавать друзей? И были ли они друзьями? Или же он — очередной способ избежать наказания? Злобное тогдашнее поведение Иванки стихло. Он знал, где расположены камеры, и где безопаснее всего прятать товар. Говорил также, что нужно помнить — никаких больших сумок, ничего хрустящего и громадного. Попросил ребят «прикрыть» его, а сам Иванка быстро заворошился, сунул пачку семечек в карман и, расправив футболку, спросил: «Не видно?». Володя и Эдуард повертели головой. Что-то еще он успел сунуть в одежду, только Эдуард увидеть не успел. Так и вышли они, с видом расстроенным, и заликовавшим после выхода. Эдуард помнит и разговор, и то, с каким наслаждением Иванка доставал семечки, точно золото.

***

Гордой походкой оба друга шли к пустующей площадке, плюя скорлупу на асфальт. Одному Эдуарду стало совестно из-за того, что бы участником, и спокойно прикрывал вора за своей спиной — ненавистное, отвратительное чувство — эта совесть! Наглости у ребят не занимать, особенно Иванке: так ловко и быстро, почти не издавая шума, приглушенного шагами, спрятал все и вышел сухим из воды. «Он точно разбирается во всем этом… проказничестве,» — думал Эдя, шагая позади. — «Они счастливы. Неужели так много успели сделать? Неужели им не стыдно? А если мама узнает моя? Кто-то расскажет… не выпустит на улицу больше!» Представления о наказании пугали, пока Иванка не заговорил тоном звонким, будничным: — А вообще-то, ты не дооцениваешь меня! — хвастливо воскликнул он. — Я сюда не раз ходил. И ни разу эти бабы не заметили! Я вот думаю… в центр рванем? Ну, там людей больше… легче будет. — Как легче? — охнул Володя, напирая себе горсть. — Ты чего? Совсем с дубу рухнул? — Это кто еще! А да, легче. Люди не смотрят, своим заняты. Так что круто будет. Я однажды и мороженое украл, только потом бок отморозил. Болел. Хотя бы не зря. — Не хочу я… Ты без меня давай. — Тебе слабо, да? — усмехнулся Иванка. — Ну, неудивительно. Ты бабку свою не съел хоть? — В смысле? — Растолстел так. Не, друг, тебе форму достойную держать надо. — Тебе ли говорить о достойности? — сдержанно проговорил Володя, сдерживая раздражение. — За собой бы последил, а то, того гляди, и не до воровства тебе будет… — Вообще-то да, — он кивнул, обернулся к Эдуарду. — Ты, Эдик, с нами пойдешь. А то еще робеешь. Я на тебя смотрел, так, искоса, и как же косяки твои видно! Чуть не сдал нас! На нас даже продавщица посмотрела, но, отвернулась, слава богу. Володя и тебя, получается, прикрывал. А ты что, не выйдешь завтра? — Нет. Еду в деревню, — сказал Володя, глядя на Эдуарда. — Ты с ним пойди. И куда нам потом? Неужели опять в тот ларек? Это несерьезно так-то… Вдруг еще выговор получим. Ты с кем вчера переписывался? — Не пойду я с вами! — вдруг заговорил Эдуард, нагоняя их. — Сами уже давайте! И не сдам вас, делайте, что хотите. Иванка остановился, потряс пачкой; на ладонь его вывалилась целая горсть. Хмыкнув, он подошел к нему; уголки губ опустились, щеки, раннее сверкавшие озорным румянцем, побледнели, и взгляд — такой жадный и требовательный — впился в него. Пугающей угрозой повеяло от Иванки. Эдуард отступил назад, хотел было рвануться, но руку его схватил Володя. — Ага, дела-а-йте что хот-и-и-ите! — передразнил он, и притянул к себе. — Знаем мы, как ты перед нами такой беленький, будешь плясать в истерике перед родителями. Себе врать позорно! Да, Иванка? Ты, Эдик, дурачок, похлеще Шпалы Козырева. Из одного поля… — А ты чем думал, как старался с нами связаться, а? — поправив белесую свою челку, спросил Иванка. — Или просто так? Случайно? Или новую сказку сочини… ну, а знаешь, Володь, — он повернулся к нему, улыбнулся, — отпусти ты его. Зачем нам такой неверный друг? Всем расскажем, чтобы на грабли наши не наступали, как он друзей бросает… и не нужен ты нам вовсе, Эдик, раз уж такой человек ты. Только нажаловаться не вздумай. Ты знаешь, что будет… С видом самым благодушным, приветливым, он развернулся на пятках и позвал за собой Володю. Так и пошли они, не оборачиваясь, а как зашли за поворот, то захохотали, потрясывая пачкой. Тучи сгустились, спрятали солнце; на дома, на площадку, на детей, пинающих мяч, на припаркованные машины — на все налегла непривычная тень. Окружение поникло в полумрак, точно не лето, а ранняя осень. До дома было недалеко; оставалось пройти несколько улиц, и не попасться на глаза его приятелям. Эдуард знал, что они разбросаны по всему двору, и, в предвкушении хорошего, ясного вечера, помчался прочь, стараясь не оборачиваться. Теперь все кончено — никаких угроз, принуждений! Неприятно было сталкиваться с народом, но приходилось идти именно туда, благо, никакого Иванки там не было, значит — безопасно. В то время пока он бежал, украдкой пересекая улицу, он видел, как их сборище собралось у ступени ларька; кто-то стоял, прислонившись к стене, другие — сидели подле него. И один Иванка сверкал, разводя руками. Слова его не доходили до Эдуарда, но он догадывался — речь идет о нем.

***

— Ты уверен, тебе не показалось, Эдь? — спросил Дима, захлопнув дверь машины. — То есть… ладно, это странно. Но ты не раз говорил о чем-то, что беспокоит. Может, это оно и было? Я-то Ибрагима знаю, знаком лично, да и не думаю, что он может сделать такое… Да он тоже, как и ты, темная лошадка. Машина завелась. Эдуард, сжимая телефон, изредка включал его, наблюдая за временем; минуты томительно текли. Пошатанная пунктуальность Димы не подвела — он прибыл в час, и всю дорогу жаловался на то, что все места заняты. Пришлось переходить дорогу, чтобы дойти и, наконец, сесть внутрь. Все утро он пребывал в волнении, лишь на какое-то мгновение кофе успокоило, но сил не дало, вместо них — горькое непривычное послевкусие. Но был до того счастлив, что испугался своего счастья — не верилось, что все это происходит. Точно сон продолжался, или Эдуард совершил что-то такое, за что простили ему все грехи и отпустили на добрую волю, где он важнее всех предрассудков. Спускаясь по лестничной клетке, он пустил случайный взгляд на дверь Ибрагима: такая же тишина, по крайней мере, они ничего не расслышали из-за шагов. Важнее и волнительнее всего — рассказать другу. Он уж было положил ждать и терпеть, однако доведет ли это до добра? Мысли были собраны, дыхание легкое. В конце-концов, Дима удивится, но поймет ведь? «Да и чего со мной только не случалось. Все равно он обо всем узнавал. Даже о самом личном… почему я все робею? Мне не хватило тех уроков?» —Не может… Да я тоже думал, что не может. Не уверен, что это было. Но ощущения реальны, как и крики… — ответил Эдуард, настраивая громкость радио. — Помнишь… ты говорил, что нужно отдохнуть? Мне. Да, и я знаю, что могу сделать сегодня, по крайней мере… — Выкладывай, — сказал он, попутно смотря в зеркала и выезжая. — Помнишь Дарину? Знаешь, что с ней сейчас? Резко остановились. Этот напряженный, сдавленный вздох насторожил Эдуарда. Мимо проезжал грузовик. — Помню, помню… — он замолчал, а после выругался, смотря в окно. — Ну, давай уже, мужик! Вот, назло люди делают… А Дарька, что Дарька? Недавно созванивался с ней, все у нее живы. Приехала сюда, а то, говорит, хочется родные края посетить. Вот не понимаю, Эдь. Им что всем на западе не живется? Что в глухомань такую ехать, так еще и на осень? Ну, посмотрим, как родину посетит. А потом, значит, сказала, что климат сочинский надоел. Во люди! — На всю осень она у нас здесь? — Ага, пойми ее еще. Я с ней так, проездом поздоровался. Она сейчас у матери своей, говорит, хочет со всеми увидится, с кем училась. Ну, думаю, ты-то с ней на ровной ноге, Эдь? Она вроде ни с кем не конфликтовала, ровно всегда идет. — Нет. Тогда, как получу сим-карту, то позвоню ей. Писать, думаю, бессмысленно, — сказал Эдуард и сбавил звук на радио. — А то не ответит еще. Придется ждать. Ты можешь ехать, я сам доберусь. А мать у нее где живет? — Да… — хмыкнув, проронил Дима, — в центре где-то. И не пойми… ты с ней, да, лучше поговори. А то, знай, и не помнит тебя. Ты это меня отпускаешь, Эдь? Он усмехнулся и, сворачивая налево, и вовсе замолчал. Впереди застыла огромная фура, скрывающая весь обзор. Эдуард наклонил голову, разглядел зеркала легковых машин. «Пробка…» — с ленивым вздохом подумал он, упираясь головой об спинку. — «Другого пути, как знаю, нет». Этот квартал сделался для него домом и оградой от мира всего — знакомы ему были машины, лица в них, прохожие по тротуарам — все знакомое, отчего трудно отречься. Да, мысль о переезде была самой здравой, несмотря на долгое приживание. Даже здесь, среди панельных коробок Эдуард чувствовал себя лишним, не тем, кому рады в этих окрестностях. Тогда и Димы не было, тогда ничего — сплошное одиночество, скрашенное мелодией из пластинок. Как проезжали мимо старого парка с заброшенными и давно заросшими песочницами, пронеслись и воспоминания, как ребята резвились в песке и, надевая на головы пластиковые ведра, били друг друга лопатками по ним. Мухомор стоял уже пошатанный, грязный — краска слезла, а под ним — тощие собаки. Дальше небольшой мост, обклеенный рекламами. Всегда-то таился внутри него бессознательный страх того, что этот самый мост, под большим скоплением машин, развалится надвое, и все люди, бывшие там, погибнут. И не случайно такое предчувствие; в прошлом году объявили о его ремонте. — Почему отпускаю? Поезжай, куда надо. Зачем это все выдумывать? — Ну, как знаешь. Ты, это… у меня ее номер есть. Может, сейчас позвонишь? Я знаю, какие очереди в сотовых сейчас. И вы уже толково договоритесь, и проблем не будет. А то знаешь, вот это вот: «Я подумаю…» — протянул он, опустив левую руку на колено, — а это понятие растяжимое. Вот, держи. Контакт ее найди, — Дима достал из кармана телефон, протянул ему. — Так и подписана: «Дарька Трошина». Эдуард кивнул, и, открыв крышку, перешел в раздел «контакты». Решимость была слаба, да и при нем не хотелось никому звонить — каждый звонок он считал приватным, особенно с друзьями. Но деваться было некуда; раздались гудки. Длились они долго, протяжно, точно давали ему передумать и, уже собравшись с силами, вновь позвонить. Но Дима — человек слишком настойчивый. Не примет вещь обратно, пока он не добьется ответа. Когда они прекратились, Эдуард прижал телефон к уху; прислушался. Из него послышалось требовательное, раздраженное: «Да? Кто требует?» Он сглотнул и, неловко улыбнувшись, сказал: — Привет, Дарина. Это я, я, Эдуард, помнишь? — замолчав на секунду, он добавил. — Чернышев. Эдуард Чернышев. — Эдька, и впрямь ты? — послышалось с другого конца. — А что ты с Димкиного номера звонишь? Мы же, вроде, обменивались номерами… — Да как-то… не до этого. В смысле! В смысле, я меняю сим-карту. Извини, ты занята? Я побеспокоил тебя? —Так и узнаю этого Эдьку, ей богу! — Дарина засмеялась, Эдуард вздрогнул. — Да я матери помогаю по дому убираться. Так бы и не услышала из-за пылесоса. Да нет, не побеспокоил, скорее успокоил. А что ты? Срочно звонишь? — Да нет, впрочем, я хотел встретиться… знаешь или не знаешь ли. В общем, увидеться. Так давно не виделись, а тут узнаю, что ты прямиком из Сочи. Так радостно стало, помнишь, как мы общались? — Все помню, все… — тон еще сделался грустным, — и не знаю, Эдь. Могу только после трех, если устроит. А ты где живешь? Я могла бы приехать, да и вместе с магазин сгоняем. Ты и Диму тоже зови, пусть и своих там приглашает. С кем мы знакомы. А вообще, ты скажи ему, чтобы за мной заехал. Хоть посмотрю, как ты живешь. — Я по пятьдесят лет Комсомола живу. Ну, если Дима заберет тебя, — Эдуард украдкой посмотрел на него, — то и переживать не надо. А у тебя как дела? Как работа? — Так. Можно и получше, правда. Но я и не жалуюсь. Вот матери моей худо. Успеем об этом поговорить еще. Ты мне позвони в третьем часу, я собираться буду. — Зачем ко мне? У меня места мало, нигде не пройти, если много людей будет. Давай лучше где-нибудь у тебя. У Димы семья, да и у тебя… тоже, — он задумался. Действительно, где еще, кроме как не у него? Квартира его пустует, он один, и никакие посторонние люди не помешают. В общественных местах Эдуард посчитал оставаться глупой затеей — там тоже не разговоришься. А тех, кого мог пригласить Дима, он и не знал. Выбора не было — пришлось соглашаться. — Подожди! — перебил ее Эдуард. — Раз уж у никого нельзя, то и вправду, лучше ко мне. Я позвоню и тебе, и Диме. Он иногда может забыться… Дима что-то пробурчал себе под нос. Пробка медленно рассасывалась. Фура, наконец, поехала, а за ней сворачивали другие машины. Он спокойно выдохнул и нервно вцепился в руль. Разговор шел недолго, как и ожидалось. Присутствие друга напрягало, а еще сильнее — совместная встреча. Хотелось переговорить обо всем лицом к лицу, быть главным объектом ее внимания, а не сидеть в углу и дожидаться, когда он сможет вставить между слов свое. Отдав Диме телефон, Эдуард и не заметил, как его мобильник оказался на сиденье. — Сходка будет, что ль? — спросил он. — Дарина хочет, чтобы ты забрал ее в три часа. Не будешь занят? — Я — нет. У меня сейчас выходные, так что в своем и вашем распоряжении. Она пьет вообще? Не знаешь? — не отрывая глаз от дороги, спрашивал Дима. — Раньше пила, сейчас — не знаю. Давай поторапливаться, иначе опоздаем. Как перед ней потом отчитываться будем? — Как и есть, Эдь, как и есть. Скажем, что пробка была, да и толпа в сотовом. Все в порядке, не парься и не морозься. Далеко ехать не стали. Минуя мост, Эдуард выглядывал вниз: поезда гудели, рельсы пересекали рабочие — повсюду стоял дым. Мчались грузовые, и так и виделось ему, как люди, покалеченные, валятся на песок, ил, гравий, и все движение останавливается. Мосты и туннели — настоящие монстры, поначалу тихие и мирные, но с годами подбрасывают все больше сюрпризов, кажется, для газетных редакций. Вопреки пробкам, людей становилось с каждой улицей меньше и меньше — только старики, да молодые люди с собаками. Тучи все еще натянуты, и тотчас же гроза проколет темную пелену, и из-под нее выхлестнет вода. Вывески неярко мерцали, призывные надписи об охране окружающей среды, бесконечные мосты, громадные грузовики — вид не лучший, но родной. Именно этот фактор и сглаживает и будто красит все в округе. В центре творилось совершенно другое — огромное движение, толпы, пересекающие улицы, рынок прямо у пешеходных переходов. Эдуард никогда не привыкал к обществу, как бы ни старался. Попытки были, но подводили они к одному — к отчаянию. Припарковавшись у магазина, он сунул телефон в карман пальто и, дожидаясь Димы, пошел с ним к лестнице. Усталость от сосредоточенной тоски, от вечной беготни родила желание вздохнуть в другом мире младенцем, чистым созданием с памятью о всех погрешностях. Мусорный бак у ступеней был вывернут — тухли на глазах уборщиков объедки, грязь размножалась, не исключая рынка. И не верится, что совсем рядом румяные взрослые женщины продают квас и шаурму, абсолютно плюя на гигиену и товарный вид. Эдуард смотрел на всю картину с отвращением, а Диме, кажется, было совсем все равно — он отворил дверь и пропустил друга вперед. Вошел он в решительном смущении. И стеснение это разрасталось все больше и больше. В такие моменты часто терял он дар речи — люди. Они везде, и их много. Пусть и не смотрят на него, но эти приветливые сотрудники пугали до ужаса. Идя по коридору Эдуард не раз останавливался, чем-то внезапно пораженный. С завистью он глядел на Диму, и даже с каким-то презрением, которое хочется прогнать. «Нет, я не настолько опустился. Настанет момент, и я тоже… обязательно». — Да. Очередь-то тут… нехилая, — проговорил Дима, заглядывая за спины. — Как можно так должно одного человека принимать, а? Женщина, впередистоящая, обернулась на него и тут же понурила взгляд. — Эдь, я, это, может, за закуской пока схожу? — Давай вместе, — тихо ответил Эдуард, наклоняясь к нему. — Вон, очередь уже продвигается. Видишь? Осталось совсем недолго. И куда ты собрался? — Ох, Эдь… — он потрепал его по волосам и слегка хлопнул по плечу, — не исчезну я никуда. Дорогу перейти, там и супермаркет. Хотел в Авоську сначала, но там ничего такого не продают. Я вернусь, и ты уже рядом будешь. Что зря время терять? Ну, все, я пошел… — Дима уж было отступил назад, как обеспокоенно спросил. — Ты паспорт-то хоть взял? — Взял… взял. Ладно, иди. И действительно, было чрезвычайно странно видеть, что такой взрослый человек, такой собранный и вежливый, совершенно неумен, хвастлив и боязлив, с такими огромными претензиями ко всему миру, с таким резким, скрываемым тоном. Кончилось тем, что Дима настоял на своем. Эдуард и не хотел давить на свою сторону, уж больно по-детски муторной была затея. Вскоре он покинул место, оставив друга ждать. Времени ушло много — минуло двадцать минут, как его все нет. А очередь к тому часу быстро продвигалась, на злость и удивление, и как бы ни крепки были надежды, нужно действовать самостоятельно. В конце-концов, не собирался же Дима объяснять все консультанту, выставляя его за немощного, несостоявшегося в обществе мужчину? Такой расклад дел не устраивал. Эдуард успел десяток раз возненавидеть людей, чересчур яркое освещение, постоянные гудки у столиков. Он стоял, прижатый с двух сторон, и ни воздуха, ни сил находиться в этой толкотне не оставалось. Поймалась уж очень завлекательная мысль — желание поскорее уйти. Становилось все безразличнее то, что происходит в округе, хотелось одного — упасть на диван и заснуть крепким, нежным сном. Когда только приходили они? В школьной поре? До начала глобальных проблем? Эдуард точно не помнил, да и думать в этаком шуме не хотелось. Время в телефоне показывало без пятнадцати два. Оставалось больше часа, до встречи. Волнение подкашивало, стрелка неторопливо шла на настенных часах и так увлекла, что он не заметил, как приветливый голос обратился к нему. — Молодой человек, чем могу помочь? Взгляд стыдливо забегал, в голове перемешались мысли: «Ко мне… ко мне обращаются?» У стойки стояла девушка, настороженно его осматривавшая. Бейдж с именем, зелёный галстук, пучок на самой макушке — все указывало на то, что она консультант, но поначалу Эдуард противился этой мысли, ведь непосильное смущение опустилось на него, поникло в большее раздумье. Раскрыв губы, он зачем-то кивнул, и тут же вытащил телефон. — Да… п-пожалуйста, — Эдуард неловко улыбнулся, сжимая его в дрожащих пальцах. — Мне нужна новая сим-карта. — Подождите минутку. Без лишних вопросов она ушла за дверь. «Все хорошо. Все прошло» — подумал он, не в силах посмотреть назад. Казалось, что обернувшись он наткнется на недовольные, осуждающие взгляды, и это — истинный страх, от которого избавиться сложнее всего. Девушка появилась довольно быстро, попросила паспорт, сверила фотографию, и дело пошло — минуты теперь тянулись. Стрелка то застревала на месте, то машинально переваливалась на другой час. И Дима появился, точно ждал, когда Эдуарда станут обслуживаться. Возбужденный, в кожаной куртке, взлохмаченный, он беспрепятственно обошел толпу, и дернул его за руку. Лезла в воспоминания ему и Дарина; черты никогда не изгладятся в его памяти. Худоба и бледность лица возвышали строгую прелесть ее, делали старше, но не лишали красоты. Поражал контраст больших черных глаз, обведенных, как он помнит, темным карандашом. Уверенная улыбка, и всего этого решительного, требовательного, созревшего требовало годы скитания в постсоветское время. Тогда он видел все, что охотно и открыто она отражала — и тихую грусть, и ликовавшую радость. В иную минуту, когда все отойдут, Дарина украдкой подступала к нему, кокетливо поправляла блузку, и смотрела так сладко, так нежно, такая глубокая симпатия проявлялась в этих глазах, что Эдуарду становилось страшно — ведь неспроста это все. Благо и речи об этом не заходило. С той поры, когда прилив необычной любви и нежности ее настиг, он старался избегать ее. Бежал так быстро, в такт сердца. Его пугало то, что она влюбится в него. Да и не верилось, что успешному человеку нужен он — запуганный неизвестностью и робевший перед известным. Вся душа ее покорялась ему, отчаянно стремилась к нему и не принимала к смирению ту реальность, которая взмывала в его рассудке. «Нет. Я поступил правильно. Со мной слишком сложно. Мне и с самим с собой невыносимо, я бы погубил ее… мне противно». Долгое время Эдуард пытался понять причину отвращения; она привлекательна, она без проблем, и та, кто способен организовать лучшее будущее. Но ясно знал, что проблема не в ней, а в нем. Но выявить, из-за чего такое происходит, он не смог. Когда возникла новая проблема, возникшая в обществе и ставшая у всех на слуху, Эдуард часто прислушивался и, признаться честно, жалел об этом. Споры и буйства о гомосексуальности вывели его в поражение и полнейшее отрицание — нет, девушки ему, несомненно, нравились, но отношения — нет. Ответственность возлагалась слишком большая, и Эдуард не простил бы себя, будь он изменщиком. Ради чистоты и доверия к себе и собственным доводам, он пытался засматриваться на мужчин, но ничего возбуждающего не находил — были привлекательные и даже очень черты, и восхищение, но это не то, чтобы признать себя гомосексуалом. Дима не раз шуточно упрекал его, хотя сам оставался холостым. — Видишь, как все хорошо прошло! — сказал Дима, открывая машину. — Теперь ты хоть как-то защищен. Вламываться они точно не станут. — Почему это? Эдуард сходил с лестницы, отставая от него. Пережитая тревожность спала, все стало вдруг спокойным и мирным. — Они не хотят быть замеченными. Ну, это как я предполагаю. Ибо если рассекретятся, то весь их бизнес пробьет дно. Тем более ты сам рассказывал мне, что соседи у тебя с ребенком, а им покой нужен. Они-то не полезут на удочку… — Их не поймешь, — он пожал плечами, сел внутрь, — но они ни разу не приходили ко мне. Да, сейчас я более менее в безопасности. — Да не волнуйся ты так, ну! Все бывает, я тоже накосячил в прошлом. Видишь, живой же перед тобой? Дима мигом залез в машину, захлопнул дверь. Потом, перебирая в уме эти его фразы, Эдуард представлял, каков этот человек, и с какой легкостью он принимает все невзгоды — не ровня. Дима был выше всех этих глупых переживаний, он способен был успокоить истерики и гнев, и никогда-то не застанешь его в полнейшем расплохе. И сколько же раз Чернышев представал перед ним в неважном, убивающем состоянии? Он пытался угадать весь мучительный смысл того чувства, взвывавшего над всем его существом. Так же мучительно поражала его немость ответа. «Наверное, так и должно быть. Такой уж я человек. Мне иногда и успокоительное не помогает, а денег на психотерапевта нет. Придется ждать». Ожидание это бесконечно — доведет до могилы. Житейские проблемы грянули тучей, а тут еще и нерешенные проблемы с наркодилерами. Он понимал, что нельзя откладывать психическое здоровье, но потраться он на него, будет ли счастье от усугубившихся проблем? Теперь он мог спокойно позвонить Дарине. Оказывается, номера сохранились, и бумажка стала не нужной. Ехать не стали; Дима сказал, что лучше подождать трех, ведь время потрачено, и стрелки наручных его часов подходят к тому часу. Когда гудки прекратились, Эдуард откашлялся и проговорил: — Мы тут, знаешь, решили подождать тебя. Осталось совсем немного времени. А ты… как? — Как-как? Собираюсь я, Эдя. То есть, вы уже в городе? — спрашивала она. На фоне ее голоса слышался шорох. — Мы у сотового. На Ленина двадцать четыре… Ты где? — А! — воскликнула Дарина, точно ее осенило. — Да вы едьте прямо, где кафешка та, Дима знает. И сворачивайте. Я вас у китайского рынка встречу. Так вы подумали, что пить будем? А есть? Слушай, может я китайку закажу. Что наваривать-то? Она близко. Пойдете со мной, скинемся. У тебя деньги с собой? — С собой… — пошарившись в кармане, он вынул кошеле. — Только наличные. — Да пойдет. Ты Диме скажи. Пусть тоже проверит. Мы раскошеливаться не будем, — она усмехнулась. — Мать спит, я ее предупредила. Так что все в порядке. —Дарина, ты взрослый человек. Неужели тебе нужно разрешение? — А ты видел, что на улице творится? Или ты вообще в свет не выходишь? Я и телефоном пользоваться боюсь, говорят, мошенники развелись. Все мои уже знают. Так что не надо долго задерживаться. — А что, собственно, происходит? — с усмешкой спросил Эдуард. Дарина куда-то потопала — чуть позже послышался шум воды. — Да говорят, что какие-то группировки. Знаешь, я в это дело не лезу. Так, наблюдаю ради своей безопасности. В газетах уже стали писать об этом, и по телевизору говорят. У матери он неисправный, не могу полностью расслушать. Ладно, я вам чуть позже расскажу. Не с бед же встречи начинать, в конце-концов? Я пойду ключи искать…. Вы подъезжайте пока. — Да, хорошо, да… Не успел он договорить, как она сбросила трубку. Эдуард сказал Диме, куда ехать — он кивнул и без расспросов выехал с парковки. До дома ее матери нужно было всего лишь пересечь пару улиц и завернуть во двор. Деревья, уже оголенные, покачивались, и ветер ласкал их, снимая последнее золото. Холод прошелся по шее; кажется, еще немного — и пойдет снег, того и гляди, новогодние праздники уже накануне. Ему хотелось отметить их с Дариной, но если уж до конца осени она здесь, то это неизменно. Могут воспрепятствовать обстоятельства, но вера в них почти угасла — именно в хорошие, не несущие вред. А мерзкие и недвижимые — пожалуйста. «Она знает, что происходит, и не удивлюсь, если как встретимся — все расскажет. Времени мало, очень мало… Да и что случиться может? Ладно, я — единичный случай. Если они не отстанут, то сдам их. И этот Иван Иваныч, вопреки своему обаянию, не сможет ничего сделать. Факт остается фактом. Он проиграет». Эдуарду и не желалось вести с ним ссору или разборки, а отомстить — да, и еще как. Много грязи этот человек оставил ему на душу, ни раз не пожалев, и ушел в закат, очень важный и надменный. Порой, размышляя об этом минутами, он сомневался, анализировал заново и приходил, несмотря на разные методы, к одному — это действительно сбылось. И дело это касается его, пусть и косвенно, но никакой связи с наркодилерами иметь не хотелось. «Захотели ребятки побольше денег — получили. Прям так удачно все прошло, точно Джинн им желания исполнил. А сами-то нигде не работают. С Володей что случилось? Не видел его никогда с ними… неужели хватило совести опомниться и избежать этого?» Китайский рынок был неподалеку, об этом гласила сияющая вывеска на русском. Машины стремительно проезжали мимо, точно ракеты, и люди, смеющие перебегать через этот хаос — смертники, похуже помешанных на крутости мотоциклистов. Сидели в тишине; Дима что-то набирал в телефоне, Эдуард тоскливо смотрел в окно, дожидаясь, когда из-за низкого крашеного забора выйдет Дарина. — Мда… — вздохнул Дима, и выпрямился, — как что наговорит… Вон она, кстати, и идет. Вспомнишь ее, вот и Даринка. И вправду, шла она совсем по другой стороне. Эдуард мигом обернулся; Дима уже вышел из машины и, расправив руки, обнял ее, гладя по спине. Она, счастливая и сияющая, обхватила его спину и расхохоталась. Его там и вжало в сиденье — нужно было идти, встречать ее, но появилось новое сомнение, которого ранее он остерегался: «Не слишком ли плохо я выгляжу?» Открыл зеркало, мигом взглянул; лицо еще непроснувшегося, уставшего человека — под глазами темные круги на тонкой бледной коже, взгляд поникший, взъерошенные волосы. Эдуард не старался выглядеть как-то иначе, прежде всего волновал его недосып. Но в моменты, когда спустя столько лет сбылась встреча с близким человеком — стыдно благовоспитанному лицу появляться в таком виде, считал он. Невзирая более на все, Эдуард вышел из машины, неслышно закрыл дверь. Стоя неподвижно, он наблюдал, как они, громко болтая, не видели его, и, кажется, совсем позабыли. Да и нужно ли было в этой ситуации думать о чем-то другом? Дима самостоятелен, он не приемлет за собой хвост, его тянущий назад — да, в помощи другу не отказывал, наставлял и упрекал. Постепенно уставал Эдуард от всех капризов, окружавших его с обеих сторон — Ибрагима и Димы. Дарина жестикулировала, разговаривала тоном спокойным, даже тихим, так что слышно было только его. Одета она была, как и одевалась раньше — совершенно без лишних деталей и свободно; легкая оранжевая туника, кожаная сумка, переброшенная через плечо, расклешенные черные штаны и выглядывающие из-под них белые носки кроссовок. Щеки ее сияли на проглядывавшем солнце, наливались кровью, губы, намазанные помадой, как вишни, локоны рассыпались по плечам. Эдуард был убежден, что женщина она чудесная, совсем не обидчивая и отзывчивая, даже порой восхищался ее действиям и никогда бы не посмел оскорбить ее или непристойно выставить. Уж слишком далека Дарина была от этого, что там — чересчур высока! Долго рассматривать ее, к сожалению, не пришлось. Она окликнула его и позвала рукой. Эдуард замешкался и, спрятав руки в карманы, подошел к ней. Только вот в ожидании таких же объятий он оплошался, и, как ему показалось, слишком сильно. Потянулся к Дарине, а она с непринужденной улыбкой пожала его ладонь. — Давно вас не видела. Так вытянулись, повзрослели. Дим, тебе уже тридцатый год минул! Дядька-то какой важный. А ты, Эдик… тебе не помогли рецепты, да? Он сообщил мне, что все осталось как прежде. Правда? — Кто сообщил? — он отступил назад, подозрительно поглядел на Диму. — Дима. И ничего такого в этом нет. Нужно, значит, еще сходить, и потребовать другое. Раз то не помогло. — Я, наверное, что-то не так делал. И что мы обо мне заговорили? Расскажи, как отдохнула. А то на связи не были, боялся потревожить. — Да я… денег много потратила. Вот их жаль, — она вздохнула и кивнула в сторону тротуара. — Пойдемте. А знаете, я хотела в то время с вами повидаться и отдохнуть. Ты выпиваешь, Эдик? — Я иногда. Но не много, — ответил он, идя позади них. — Вот и хорошо. Есть кому нас по койкам укладывать! Дарина засмеялась и, поправив сумку, взглянула на вывески; ряды салонов с сантехникой. Впрочем, поездка на родину так одурманила ее, что она лишь после поняла, что идти нужно в совершенно противоположную сторону. Дима и города толком не знал, точнее, знал, где взять закуски к пиву, остальное брал в ларьке подле дома, где даже в праздники ему, как местному, продавали спиртное. Эдуард мчался за ними позади, задевая плечом прохожих — те недовольно смотрели на него, он извинялся, как вне себя. «Если они останутся на ночь, — думал он, — то это куда лучше, чем оставаться одному. Может, я засну. Да… отдохну от всего в этот день». Раньше, до приезда, Эдуард часто бранил самого себя за леность и отсутствие занятости — все это прошл, и томительные часы утекли. В тот день все вертелось кругом; дороги, пешеходы, проезжие машины, и, главное — Дарина впереди. Она вытянулась, и более не носила высоких платформ, как помнит Эдуард со времен учебы. Дождавшись зеленого света, он огляделся по сторонам, чтоб убедиться, что все движение остановилось, и как же поражен был, видя, что Дима с Дариной уже стояли на другой, противоположной улице. Сжимая карманы изнутри, он нагнал их, посмотрел вверх: «Восточная кухня». Все пролетело так быстро, что Эдуард и не заметил, как оказались они перед громадным кирпичным зданием с широкими окнами, завешенными искусными шторами. Вопреки масштабам — народу совсем не было внутри. Уж слишком душно было ему — вся эта важность, чванство, несоответствие кухни выглядели дешево, если не мерзко. Дарина засматривалась на сияющую люстру на высоком потолке. Подойдя, Эдуард видел отражавшийся свет в ее глазах. «Что такого-то? В Сочи не насмотрелась на все красоты?» Пока они ждали блюд, Эдуард сел в машину, попросив Диму открыть ее. Вскоре подоспела и Дарина, без него. Он взглянул на нее мельком: она смотрела так, как будто прежде не было никаких недомолвок, никаких признаний, или все давным-давно позабыто, точно память отшибло. Но по лицу её и по вздрагивающим краям губ, он догадался, что та едва ли сдерживала волнение, но взгляд, полный угрюмости, совершенно противоречил догадке. Молча Дарина села рядом с ним, на заднее сиденье, и в полуобороте ненавязчиво спросила: — Ты не врал? — О чем? — не смотря на нее, он задал ей встречный вопрос. На самом деле, Эдуард представлял, о чем пыталась она завести речь, но упорно старался делать из себя непонимающего. — О том, что успокоительное не помогает больше. Ты говорил на полном серьезе. Или притворялся? Но что-то не видно, что таблетки действенные… — Дарина задумалась. Он не спешил отвечать. — Я на это и обратила внимание впервые. Уж сильно вид у тебя болезненный. — Иногда… и вправду, — он усмехнулся, пожал плечами. — Но в большинстве случаев нет. Сплю я плохо, но сегодня, надеюсь, если вы останетесь у меня, усну. — Что тебе мешает? Я могу помочь тебе? — в голосе ее зазвучало беспокойство. — Это нельзя запускать. Ты понимаешь вообще, к чему это может привести? Да у тебя уже, уже зависимость! Прекращай это немедленно, а то как наркоман или алкоголик какой-нибудь. Молодой еще, а здоровье… эх. Дарина тяжело вздохнула, опустила локти на колени. Видя ее виновато опустившиеся глаза, Эдуард и поверить не мог, что все это вмиг происходит, только тогда, двумя годами ранее, другие обстоятельства были — признание, а не упрек. Всегда-то она старалась следить за ним, и если не удавалось и что-нибудь случалось, пребывала в тихой истерике. Раз он застал ее в это время; прижимая к лицу вспотевшие пальцы, Дарина сидела смирно, не двигаясь, издавала отрывистые всхлипы, хмурила брови, не поднимая набухших век — картина странная, ведь тогда он не совсем понимал, что принесло ей то горе, и, кажется, по сей день в недоумении. Сталкиваясь с намеками, каверзными вопросами, Эдуард быстро отмахивался, уходил и задавал встречные вопросы — тогда она как бы одумывалась, и улыбалась так же лучезарно, как если бы радость была искренней. — Ты? Можешь помочь. — Как? — тихо проговорила она, взглянув на него. — Не лезть в эти дела — то, что нужно. Да-да, понимаю, это забота, — он добавил, — дружеская. Я и сам сильно переживаю о вас. Но вы двое, и никто не может мне помочь по-настоящему. От этого не будет толку… смекаешь? — Я и так это пыталась сделать. По возвращени надеялась, что тебя больше ничего не мучает. Так тот психотерапевт не помог? — Не могу сказать однозначно. Я и сам не определился, помог или нет. Но мне стало немного лучше. Это и должно произойти? — Эдуард проговорил это с неловкой улыбкой. — Я пытался. Да и такое время… через сколько вам сказали подойти? И Дима где шастает? — Это ненужные вопросы! Взгляд ее налился злобой, даже ненавистью. Тяжело дыша, она вцепилась в его плечи, сжала кофту и, приблизившись, тихим голосом сказала: — Мне вот, что интересно…