Вниз по лестничной клетке

— Это хорошо, хорошо… — будто не слыша его, с улыбкой сказал Эдуард. — Ты просто поболтать? Уж извини, Эдь, но давай завтра? Мне вставать рано, очередь в поликлинике занимать. А то засну, и какие-то пролезут… Не хватало мне еще! И так нервы не в порядке, а тут… — Успокойся. Я не собираюсь болтать с тобой до рассвета. Знаю, что ты не ответишь на сообщение в то время, какое надо было. Составишь мне компанию на минут двадцать? — голос его дрогнул. Он надеялся, и уже выдумал себе положительный ответ, никак не ожидая отказа. — Буквально. Может, и меньше, я спешу. — Что случилось? Ты на улице, Эдь? — Да-да… Слышишь? Связь временами прерывается. Так вот, мне неспокойно идти одному. Тем более такое расстояние. — И где это мой домосед шатался? Так еще и на ночь глядя? — заигрывающе произнес Дима. — Неужто по любовницам бегал? Другого предположить не могу. — Нет, Дим. В одно место ходил, на выступление. Ничего личного и быть не могло. Просто мне легче знать, что пока я разговариваю с кем-то, ничего произойти не может, — Эдуард тяжело выдохнул, переходя дорогу. — В смысле? Опять вот это вот все начинается? Хватит уже пара… паранойничать. Да что с тобой, мужиком, случиться может? Тем более ты не киллер, не наркоман какой-нибудь. Все в порядке. — Понимаешь ли, — он заговорил тише, не смея оборачиваться, — просто сколько опасностей встречаются на дороге. Еще и не знаю, могут ли они отстать. Дела обстоят нехорошо. Дима смолк на минуту; Эдуард уж было испугался, что опять останется без какой-либо защиты, но не сбылось — он задумчиво что-то протянул. Из-за проезжающей машины звук прервался, а после и исчез. Опасность не миновала; с каждым шагом она подступала все ближе, и, кажется, все жилы ее подпитывались страхом. Стоит обернуться, но щемящий страх не позволяет. Неподалеку был магазин. Подойдя ближе, Эдуард застопорился — он закрыт. Дыхание сбивалось, волосы уже становились дыбом. — Так что ты? — вытащил его голос Димы из задумчивости. — Не расслышать тебя! Что так тихо говоришь? Как будто на зоне, ей богу. — Все. Дим, я близко… близко. Ты еще можешь говорить? А, Дим? — Могу, могу. Но если ты расскажешь, что происходит. Так запыхался… эстафету принимал? Серьезно, Эдь, допытывать тебя не собираюсь, да и охоты таковой нет. — Ладно, извини, прошу, — облегчение послышалось в голосе. — Просто за мной следовал человек, но он ушел… куда-то. В общем, не стоит больше об этом… — Почему не стоит? Может, это просто прохожий, а ты тут уже придумал себе. Говорю же, что наладить тебя уже давно надо было с теми ужасами. Или как их… ох, Эдя, Эдя, — интонация говорила о том, что Дима уже устал, и сам еле осознает реальность. — Действительно, ты не какой-то пуп земли, конечно, я верю, верю тебе! Но если он ушел, то и волноваться незачем. Так, скоро ты дойдешь? — Еще немного. Но, Дим, я подошел к магазину, вот он и исчез. Может быть, это продлится… Сомневаюсь, что мне хватит денег на такси. Но, но… — он замолчал, вгляделся в темноту. Такая суета в городе. Вряд ли сюда кто-нибудь приедет. Тем более не за хорошие деньги. — Слушай, — серьезно сказал Дима громче, — пережди в магазине. Если там будут люди — иди с ними. Хоть как-то сольешься. Тут уж как повезет, куда свет укажет, как говорится. И вообще, иди-ка ты, брат, в людных местах. Хотя бы там, где машины ездят. Если ты прям уверен, что… — Да уверен! — воскликнул Эдуард, тут же испуганно глядя по сторонам. — Извини, просто… Я потом перезвоню. — Эй! Чего это? — Потом, потом, все… все, — лепетал он, едва различая его слова. Дима бы угрожал ему сам — так, желая только добра и направляя на путь истинный. Но такая позиция бы сдала Эдуарда. С наступлением тишины мрак будто бы сгустился, налился чем-то более черным, более неизвестным. Голос друга пропал, вскоре пропадет и ориентир; так уж он думал о его наставлениях. Иди на людную улицу — то, что следовало бы сделать, но мало ли сумасшедших по ней шатается? Еще опаснее и уродливее. Обойти объект сквозь темноту, как крайний случай отчаявшегося — тоже не внушало доверия. Все вокруг пропахло таинственностью, недомолвками. И то создавал сам Эдуард. «Я не мог рассказать все, как есть. Нет, нет… Мог, но это опасно. Может, где-то рядом и был незнакомец и, пропусти я одно неосторожное слово, накинулся бы? Да хоть, хоть… хоть шайка воров! Или убийц! Того хуже. А может… Володя? Отчего же не он? Все пугал, пугал меня своими страшилками, а теперь решил и совсем всю уверенность искоренить? Уж не к добру это все…  Да и чего это он все успокаивает так меня? С каждым может что-то случиться, вот, конечно, незадача…» Мысль прервалась неожиданно. Прозвучал звон; дверь отворилась. Из нее вышла женщина, чья голова была укутана в пышный зеленый шарф. Покрасневшие щеки, быстро моргающие ресницы, а в них — слезы, стыдливые, жалкие. Рука ее дергалась, держа сильной хваткой запястье маленького ребенка. Лицо его искривилось в плаче; зажмуренные глаза, широко открытый рот, покосившаяся шапка —мальчик ревел так, точно из сердца вырывалась душа. Резко и безжалостно. — Стой ты! Я же говорю, папа зарплату получит и все будет, позорник… — еле сдерживая плач, незнакомка склонилась над ним, не замечая Эдуарда за спиной. — Ты чего позоришь меня? Мало тебе, мало было? Мало? — она трясла его за плечо. — Будешь себя вести так, вообще дома останешься! Ты понял меня? Мальчик потянулся к ней; ладони его дрожали, на мокрых щеках поблескивал свет — желаемого он не получил. Всхлипы и нервные вздохи, спустя мгновение, опять плач. «Везет же мне с приключениями,» — думал Эдуард. — «Как-то неправильно будет просто стоять здесь. Нужно отойти и потом прийти. Да… Она все равно не видит. А то мало ли что, вдруг у нее слабое сердце? Ну, вдруг что случится… тем более мамочка-то на нервах». Один неловкий шаг — и все мысли свалятся впустую. Аккуратно он ступил назад, приложил ладонь к стене; холод промчался по ладони, спустился дрожью к запястьям. Возвращения, махи головой, прощения и протянутые руки — весь этот ужас длился бы бесконечно, если бы не резкий крик женщины, выведенной из себя; то звучало жалко и дико, и совсем отвратило от жалости к маленькой, детской обиде. Сдавленный, приниженный голос, едва ли не сорвавшийся на всхлипы, указал адрес, после связь отклонилась — добраться домой благополучно, кажется, не светило никому. На этом-то Эдуард выдохнул и, заликовав внутри тому, что пошли они по направлению в нужный квартал, подождал с минуту. Душа трепетала, изливалась под надеждой — наконец-то! Может и правду твердил Дима? Он-то и мог рассудить здраво, даже поддаваясь сильным чувствам, или же все это опять пустая выдумка? Мучить себя теми вопросами он не стал. Тем временем ребенок сопротивлялся, оттягивал руку и все же перебирал подкосившимися ногами вслед за матерью. Стало сразу необыкновенно легко, будто всю грязь высосали изнутри – до того он ждал того момента, чуть ли не выпрыгивая из собственной шкуры! Что же это там позади звякнуло? Отчего это так сгущалась туча? Почему же страх так скоро прошел? «Ну уж не стану я для нее угрозой,» — думал с упоением Эдуард. — «Да и какая я угроза? Верно Дима говорил, что я придумал. Он-то все понимает в правде, ничего не сделать…» И мертвая хватка опустилась с шеи, и тяжесть исчезла. Дом был совсем недалеко, всего лишь оставалось вывести себя из этой дороги, спутать преследователя и умчаться за трубы — там безопасно, там всем все известно. Из-под углов не возгорятся пламенем глаза, никто не окликнет, никто не встретит; лишь свет в окне, а там уж точно никакая фигура не прошмыгнет. Хотя и то оставалось непонятным: «Может, после того всего, после странных нападков Лукьянова, после всех этих… неожиданностей, и кошмары исчезли? Да, спать еще тяжело, но я не вижу снов, мне спокойно. И как же это так?» «Почему это происходит» — этот вопрос упрямо мучал его. *** На телефоне звякнуло оповещение. Вовремя, когда дверь за ним щелкнула, а ноги уже подгибались. Уже на второй день таких ночных прогулок, Эдуард понимал, что пора завязывать — а что же, работа завершена, остается только маяться беготней по переулкам? Сообщение от неизвестного номера. Решив оставить это на потом, он прошел в зал, включил свет; следом прозвучал еще один такой же звук. «Ты чего молчишь? Спишь, видать». Эти слова он увидел первыми; открыв чат, Эдуард, вспоминая о вчерашнем, улыбнулся и ответил: «Нет. Извини, дела. Ты же Кристи, да?» Фото ее не было, но кому же, как не ей, понадобилось написать ему? Тем более, номер был только у нужных или близких людей, а тут, на неожиданность, не вбитый в контакты. Он долго сомневался, совершенно не веря, что память ее останется чиста. «Они собирались куда-то, ну вот, вспомнила… странное дело. И что ей нужно, такой… особе?». Желание провалиться в постель вмиг сняло — сейчас хотелось ему узнать о ней, а может в очередной раз убедиться, что трата того времени не совсем ничего не стоила. Спустя минуту пришли следующие слова: «Да, да. Кто же еще!!! Значит, память отшибло у тебя?» В конце смеющийся смайлик. Эдуард снял с плеча сумку, напечатал, промахиваясь по нужным буквам: «Не пил. И почему т так думаешь? А у тебч как пьянка прошла?» «Нуууу ты конечно шутки шутишь… Да как! Потусовались на съемке и свалили. А что, я так, чисто на легке, и ничего лишнего!» «Шучу? Ты о чем? Извини, я туплю немного. Спать хочу». «Вот так вот. Шутишь, шутишь, а притворяешься, не хуже тех чертил. Им-то простительно, я их такими и встретила, такими и знаю». Эдуард не знал, что отвечать — никак не придумывалось стоящее сообщение, никак не загорался значок подле номера. Едва ли он успел выключить телефон, как она написала. «Я не пила, а ты, как мне кажется, еще развлекался, уходя из бара. Хочешь на такую же тусу? В смысле, можешь прийти, там еще мои знакомые ребята… и никакого стеснения. Все по красоте будет :)» «Какие еще эти знакомые ребята?» «Они хорошие, не наркоманы и не алкоголики. Хотя насчет алкоголя, его тоже можем замутить ;). Ну, это так. Ты подумай, а то чем больше, тем лучше». «Это те люди из группы?» — уточнил он. «И они придут. Я же говорила, что они деловые, все при делах… точнее, на понтах. Но и они веселые, не волнуйся». «Я не смогу. Даже в любое другое время, в ближайшие дни. У меня работа, да еще как-то надо управиться с бытовыми делами. Так что извиняй…» «Всегда у тебя эти дела будут, а шанс-то один. Не буду тебя уговаривать, уж как захочешь». Бессилие затягивало его к дивану: пожалуй, никакая тяга не была так сильна и желанна в исполнении, как эта — все свелось к одному концу. В этот раз сон пришел… и этого достаточно. Будучи заложником предрассудков, любо осознавать, что предварительные шаги назад привели к новому началу; неизведанному, но тем и пугающему. Преддверие рассвета обошлось ему ночными подъемами. Стрелки все двигались, с каждым часом замедляли ход — то терпеть было невыносимо. Ему казалось, что от злобы уже кровь прилила в глаза, а губы искусаны, точно мясо. Ночь преподносила и свои крайности; то собака залаяла под окнами, то опускалась на всю округу необычайная дрема, какой следовала бояться. Каналы сбивались; ничто не развеяло ту оглушающую тишину. Даже циферблат будто стих, стал безмолвен — время остановилось. Когда-нибудь это и наступило бы, но разве та пора была подходящей? Эдуард поднялся с постели, точно лунатик; не помнящий себя, совершенно не осознающий, что происходит. Огромное белое пятно выступило над крышами: занавески пропускали искрящийся свет, словно сахаром намазанный. Он ослеплял, и заставлял верить — верить в то, что фонари в какую-то пору загорелись. Только вот то было нечто естественное, то, к чему рука человеческая приложена не была. Эдуард знал и понимал, что ни один огонь не способен гореть так пламенно, так слепо, да так, что блеск этот заметался перед глазами. Мелкая пыль покрывала взгляд, металась из стороны в сторону, сталкивалась между собой, как вдруг что-то зашумело в самом ухе; сплошные помехи, какие не разобрать, сгусток многоголосия, все глубже и глубже… Очередная искра! Особенная, режущая глаза. Ни спереди, ни сзади, ни по бокам ничего не было; все существовавшее, все окружавшее его доселе испарилось в темной дымке. Тело перестало быть телом, коконом из клеток. Он не смыслил ничего — и это правильно; любое осознание помешало, вывело бы из строя. Разве это хотел Эдуард? Разве не полного уединение, одиночества? Но что же оставалось делать, если грань между за и против так тонка? Свет уносил его во тьму, не такую пугающую, как в действительности. В эту тучу хотелось окунуться, а от тех сбежать; не следовало совершать глупость, зная, что до достижения желания осталось всего… ничего? Все случилось тогда, с вешалки, в дремучем ожидании. Впрочем, Эдуард не до конца понимал, что вертелось за занавесью. Красное полотно с широкими складками, а за ним голоса — певучие, протяжные. Хор тот, слитые воедино горечи, носили за собой какую-то необъятную тоску. Прежде Эдуард и не предполагал, что душевное состояние способно вылезти наружу в нагом виде; не дикость ли? Невозможность. Абсолютная, какую преодолеть невозможно. Все виделось как наяву; чуть поодаль зашумела листва, за окном золотая осень с туманными проблесками. Что-то неясное кружилось у сцены, он это чувствовал. Это выступление — единственное, что доносилось до закулисья. «Не один ведь я здесь?» Нет, не должно так быть. Из этого незнакомого места не желалось выбраться, однако идти дальше — рисково. Что же станет, если увидеть это без прикрас воображения? Вдруг это попросту хор, записанный на диктофон? Но звучание оставалось объёмным, близким. Шаг стоил многого, особенно когда он окончательно опомнился. Страх опустился на него как ленивое животное. Кровь начинала бурлить, в висках зазвучали колокола… Откуда? Эдуард оглянулся. За ним стояла стена с прибитыми крючками, на них — пальто, зонтики и даже дамские сумки. Красная дорожка утекала к коридору. Ни зеркала, ни какого-либо отражения; проходя вдоль коридора, Эдуард ловил себя на подозрении: существовал ли он вообще? «В конце-концов, не дух же я? Лакированные ботинки, глаженные штаны… Где такое мне еще увидеть на себе? Да и куда же занесло? Не нарваться бы, не нарваться». И мысль эта казалась едва ли не пророческой. Сколько же раз приходилось молить о том, что сбыться не должно, и на злобу оно представало наяву? Этот случай не тот, это не игра, это не жизнь — это нечто извне, фантазии, то, что неподвластно полному осознанию. Он не особо стремился к этому. Пусть бесконечные каменные арки приведут его к тому, что нужно; по течению, не вынужденно. Холод витал вдоль стен, морозил затылок. Всякий раз чудилось ему, что сзади кто-то вдруг подкрадется, разинет пасть и зарычит так, что и хор стихнет от возмущения. Воображение это все не сбывалось, несмотря на большую вероятность. «А как же остальные? Как же я сам? Да там выхода нет, какой-то туннель, ей богу, бесконечный. Все сдавливает, и их еле слышно. Мужчины иль женщины? Ну, не понять, не понять… Может, и иллюзия все это?» Отвлечься от этого вопроса стало необходимостью. Эдуард потянулся к завязанному галстуку, дернул его; все же держится. Пиджак был чуть великоват, а рубашка и вовсе облегала. Наряд этот льстил, заставлял мечтать о чем-то значимом, важном… Так ли это? Возможно, эти нарисованные воображением картины — только один сплошной предрассудок? Как же навязчивы они! Все плетутся и плетутся вслед стукам ботинок, не оставляют в покое. Грезы и то приятнее — то успокаивают, убаюкивают на время, а предрассудок — ужаснейший бред, вынуждающий сомневаться без конца. Арки постепенно увеличивались, пролетали мимо над головой. Еще немного, и свет проберется до него, коснется и унесет… в буфет? Двери не было, как и окон. Такие же алые обои, как и занавеси, темный пол, столы, расставленные в ряд, а меж ними — мужчина. Склонившийся, он вытянул руку к полу, что-то ища. Борода почти что касалась ножек стула, а фуражка сползла на лоб; на лицо налегла большая тень. — Что же вы, нашли, милостивый? Вместе со стуком стекла раздался голос; совсем юношеский, звонкий. Парень в сюртуке, с зачесанными назад волосами, стоял у ящиков, вытянув шею: даже какое-то волнение проскочило в глазах. Эдуард не был уверен в чем-то. Свет горел тускло, точно подчас лампочка и вовсе погаснет. — Нет, — прозвучало в ответ. — Сейчас , сейчас!.. — Как же так брошь потерять-то, а… — тихий шепот, разразившийся среди буфета. Незнакомец не услышал, да и вряд ли что-то замечал, так же, как и юноша. Тот отвернулся к стене, навис над какими-то бумагами; одни его озадаченно нахмуренные брови да сжатые губы были видны. Черный фартук чуть развязался, складки воротника поблескивали на свету. Весьма странным предстало и то, что комната эта была почти что пуста; неужели все заняли ряды? Но ведь когда уж бывало, что в буфете всего лишь один человек, и то, кажется, не собиравшийся ничего брать? Мужчина этот все ходил да ходил вокруг столов, смахивал упавшие пряди со лба. Даже он не замечал Эдуарда, хотя просил со всей милостью помощи у занятого парня, а тот лишь отмахивался и опечаленно вздыхал да плечами пожимал. «Вспомните, а может быть, может быть… Так уж и быть…» — только и шептал он, подойдя, наконец, к нему. Нужно что-то делать: то ли идти навстречу, то ли назад. Незаметно протиснуться вперед не удастся, по крайней мере, так предполагал Эдуард. Тяжелые, глубокие вздохи едва ли успокаивали; в ушах все еще звучал хор и загадочная тишина. Он подошел к юноше, тронул его за плечо — необдуманное действие, от того необдуманное. Тот обернулся не сразу. Уже тогда Эдуард чуть ли не утвердил подозрение о том, что все здесь ненастоящее; однако, подтвердиться тому окончательно суждено не было. Такой же испуганный взгляд, дрогнувшие ресницы — Эдуард видел себя в этих чертах, а этих двух темных отражениях. Пальцы вздрогнули, отпрянули; речь тут же застряла в горле, не порываясь ни в губы, ни назад. Еще минута, и все было бы потеряно, но тут уж вопрос в другом: знают ли они друг друга? — Идите, идите… — в волнении затараторил тот, опуская голову. — Да не появляйтесь здесь больше! Что вам говорили? Не помните, не помните и вправду? Он старался звучать убедительно, строго, а выходило совсем наоборот – ужасно наиграно и смешно. Голос дрожал, дыхание учащалось; бедняга, казалось, еле как дышал, да все склонялся над гостем, ища ненавистную брошь. «А что мне говорили?» — задался вопросом про себя Эдуард, стараясь вспомнить хоть что-то. А в памяти мелькали вешалки, пустые столы, красная занавеска… Но ведь должно же быть что-то еще? Как же так случилось, что воспоминания размылись до неузнаваемости? Отшатываться в страхе было бы глупостью, но на что не пойдешь, когда угрожает нечто неизведанное? — Извините, — проговорил Эдуард, — о чем вы? — О чем, о чем… вечно повторять надо. Вы хоть иногда-то с небес спускайтесь, и не тяните время. Скоро люди придут, а у меня ничего не собрано до конца. Все! Скорее, прошу… — Что же собрать? — Иди… те, и посмотрите на столе, — отрывисто ответил он и отвернулся. Делать было нечего. Выполнить просьбу незнакомца, так еще абсолютно не зная о ней — безумство, но разве был выбор? Та бумажка оказалось списком — списком ингредиентов. Подходя к ней, Эдуард задумывался, что так оно и будет, и ни разу не усомнился. Выглядело это все как заметка еще неопытного бармена — каждый шаг расписан, меры вынесены, что-то зачеркнуто, вырвано и, впрочем, многое было непонятным. Подчеркнуто красной прерывистой линией одно название. Эдуард не успел и разобрать почерка, как вслед прозвучал выкрик: — Кровавая Мэри! Все на складе, запомните, пожалуйста! «Раз уж на складе, то почему же он не принес, зная, что скоро гости рванут сюда?» — думал он, озираясь по сторонам. — «Или же, как обычно и бывает, забыл? Ну да, ну да… И нужно ли мне заниматься этим? Может, я тоже гость? Или заведующий? Но не охранник, нет… Это уже до смешного. Если не послушаюсь, то этот тип мне шею свернет». Как бы безобидно он не выглядел в силу юности, но доверять тому облику Эдуард не смел. Еще раз оглянувшись и убедившись, что они также повернуты спиной к нему, он взглянул на список. Свет в тот же миг потемнел; лампочка заморгала. Блеск появился перед глазами, до странности знакомый. Нет, тогда нельзя было падать в бессознании. Палец его ткнул на нужную строку, а глаза пробежали по ней: «Кровавая Мэри» - Водка - Томатный сок - Острый соус(?) Дальше шли заметки, совсем уж невнятные. Все было просто, оттого и пугало. «И на каком же складе мне это искать? Разве я знаю? Даже имени своего не помню… Имени? Было ли оно вообще?» Их голоса притихли. Что-то звякнуло; позже раздался облегченный, сдавленный вздох. Эдуард не спешил оборачиваться, но ясно слышал, что вскоре они останутся одни. — Нашел, нашел! — прохрипел мужчина. — А знаете, вот это мне жизни стоило! Ну вот как так-то, да как-то так… Да меня бы дочь не простила. Хорошо, что не видит и не слышит, ох, Господь меня уберег, уж точно… — Вас проводить до выхода? — Да проводите, проводите… А то, чую, давка здесь начнется. Знаем, знаем, — он засмеялся, — как это все происходит. Ну вы представляете, представляете? Дочь о себе память оставила, а сама ушла, а я этой памяти чуть не лишился… Вот старость уже, хе-хе, старость. Брошь-то эта дороже положения офицерского. Променял бы… И не задумался! Вот вишь, как бывает, как оно устроено… А это вот там выход этак? — Точно так, — лишь проговорил юноша, расставляя стулья по местам. — Вот так и знаю, что там и упокоюсь где-нибудь от счастья… Представляете? Некоторое время мужчина еще тараторил, даже тогда, когда они вышли из буфета. Внезапно наступила тишина; хор прекратился. Ни аплодисментов, ни восклицаний… Всего этого не слышалось, оттого становилось пугающе. Нервно стуча пальцами по столу, Эдуард провел долгим взглядом полки: все заставлены бутылками, окруженные ковром пылью. «Неужели среди них нет водки и томатного сока? И что же за дикость?» — усомнившись, он еще раз посмотрел на список. — «Да, вот… не ошибся. Тут и другое есть, и все расписано… Что ж, он, видимо, на хорошем счету у начальника. Да где же склад? Если я не найду, то у него будут вопросы, а как же я объяснюсь? Скажу, что позабыл все, тем самым не соврав? Или отвечу, что меня что-то задержало? И какой из этих ответов более неправдоподобный? Да и… сделают после этого со мной что угодно. Хоть на улицу вышвырнут. Но есть ли она вообще? Ни двери для персонала, ни окон… везде темно, а ведь, ведь… сколько времени?». Оглядки были излишни — и часов здесь тоже не находилось. Чудилось, что мир и заключен в этом театре, где нет ничего потустороннего, нет никаких выходов и входов — но тогда как он попал сюда? То стечение обстоятельств или простое несчастье? Он верил, что память вернется так же скоро, как и юноша у стойки. Тот пришел спустя несколько минут, измотанный, точно отдавший все силы на каторжные труды — потирая лоб, он оперся о стену, снял очки; белые блики отразились на потертых линзах. — А вы чего еще здесь? — возмутительный, едва ли подавленный тон. — Вот вишь, лучше самому все сделать… Я ведь настучу, и никакого места не светит вам больше! — Извините, но... Находится все, что нужно, там? Эдуард указал на запертую дверь у ящиков. Бармен насупился, и кивнул, все прислушиваясь ко входу. «Если уж так сильно надо,» — подумал он, силясь сделать шаг ближе. — «То почему же сам не пойдет? Я человек незнающий, даже саму свою натуру, отчего же мне должен быть известно то, где находятся какие-то томатный сок и водка? Может, все так легко, а я просто с похмелья, что ж… А пью ли я?». Ни на столе, ни на полках никаких ключей не было — он уж вздумал дернуть ручку, то это виделось бы абсурдным. Тем более не ожидал Эдуард, что ключ сам окажется в его руках; юноша агрессивно всунул это ему в ладонь, и тут же спрятался за стойкой. Только спина его белая и дрожала, а руки точно ружье искали. — Да, сейчас… — зачем-то проговорил Эдуард, от страху чуть ли не промахнувшись мимо замочной скважины. Небольшую комнату заливал свет; такой тусклый и до никчемности бесполезный, что, хоть глаз выколи, издалека и огромные коробки не разглядишь. А они там, как оказалось, были — с огромными надписями, со сроками годности. Он прошел вглубь и все же вернулся назад, чтобы отворить дверь настежь. Ни единого окна, запасного выхода — тут скорее волновало не соблюдение нормы, а парадоксальность происходящего. Но ведь и на его неожиданности Эдуард встретил тоже самое, а значит — эти люди попросту слепы? Или одурачены? Всего один человек, а другой наблюдатель; и то, он сомневался, что мужчина заметил его. «Нужно как-нибудь выйти в тот коридор. Там выход, там свет… Неужели такой поздний час на дворе?». Обман самого себя вполне оправдался — тысячи коробок, тысячи надписей, и еще десяток таких же, только открытых. Эдуард поднял голову. Над ним висела люстра, и он уверен, если бы проник какой-нибудь сквозняк, стекло бы разбилось на мелкие осколки, облитые кровью. Впрочем, такова мысль подбодрила; он усмехнулся, но радость эта длилась недолго. Резкий шорох, а после затишье. Где-то вдалеке, за рядами картонных стен что-то зашелестело. Кажется, и вправду на склад откуда-то проник ветер, только вот он не ощущался. Эдуард выпрямился, точно ударенный тросточкой, наклонился вбок; ничто не просматривалось. Свет лился по полу рекой, никуда не распространяясь. Вдруг и вправду то, что пугает и отталкивает, на самом деле желанно, а то может быть одно — выход. «Дверь, должно быть, приоткрыта,» — тут же решил он, шагнув вперед. Стук ботинка пробивал пустынную тишину. Впредь не стало никакого скрежета и подозрительных звуков. Сердце отбивало сильный ритм, раскалялось так, что, видимо, вскоре заискрится и расщепится на маленькие крупинки. «А тот… он ведь ничего не говорил, значит… не знал? Есть там кто?» Этот вопрос перерастал в утверждение с тех пор, как шорох становился будто намереннее. Интерес влек его, а разум останавливал — мало ли неожиданностей он уже повидал? Но сравнится ли хор, бармен и хороший костюм с заросшей, смуглой рожей? Вдруг все, что волновало его прежде, показалось мелочью. Перед ним выступило нечто — именно нечто неопределенное, то, что моргало подбитыми глазами, тяжело дыхало и всхлипывало, как оголодавшая собака. Пышная борода, шапка набекрень, удивленный, округлый взгляд, и все это — черт, а не человек! Эдуард метнулся назад; испугала его больше неожиданность, чем вид озябшего старика, еле-еле передвигающего сгорбленное тело свое. Шаг, и еще один, почти что оборвавшимся провалом. Ни водка, ни томатный сок… Теперь это ничто, как и фантазии об упавшей на голову люстре. Он застыл на месте. Неподвижная голова, подгибающиеся, дрожащие колени… И немой крик, вырвавшийся в хриплый голос. — Эт… ты… ты… — Извините? — промолвил Эдуард, застыв на месте. — Позови сюда сына моего, ты знаешь… его. Он затих. Ни вздоху, ни всхлипу — старик всем весом своим привалился на невскрытые коробки, и точно заснул… Или умер? «Сын… какой сын? Знаю? Да кого и что я вообще здесь знаю?» — в волнении говорил про себя Эдуард и, убедившись, что сил у того ни на что нет, отошел к выходу. «А если и вправду умирает? Умирает ведь?» Пригляделся еще раз; нет, все бестолку. Тревога застала врасплох тогда, когда ей лучше бы и вовсе не быть. Он вышел из склада; бармен, точно запрограммированный, натирал стаканы какой-то серой тряпкой, не услышав сразу скрип двери. Эдуард стоял далеко, но чувствовал, какое напряжение разрядами выплескивается из него; ужасно давящее атмосферу, заставляющее съежиться  и застыть, храня тайну, но выдать ее покровителю. Задача не выполнена, но разве человеческая жизнь не превыше всяких бытовых потребностей? Воспоминание о старике сильно подтолкнуло его. Теперь только совестью приходилось руководствоваться, хотя и она его подло подводила. — Там, на складе… — начал он, запинаясь, — человек. Ему плохо, вы знаете, кто это? Бармен ответил не сразу, да и обернулся так, точно это следовало бы сделать, а не из заинтересованности. Тусклые лучи оседали на лице его, очерняли веки, делали взгляд тяжелее, надменнее. Поначалу Эдуард думал, что тот не поверил, ведь действительно — как на складе, тем более уж закрытом, мог очутиться человек, измученный болью? Фантазии примыкали к разным сторонам, одна твердила: может, о старике уж давно позабыли, да тот ни шороха, ни голоса не подавал? Другая — неужели существует запасной выход? Но раздумья всякие разные приводили к одному, неизменному: «Я ничего не знаю. Я здесь никто, да и звать меня никак. Разве могу я о чем-то судить?» Потому и заключающее слово оставалось за этим незнакомцем, к какому было бы опрометчивым шагом пылать добрыми надеждами. — Не выдумывайте. Хотите опять удрать по тихому? Да знаете, при всем моем нежном отношении к вам… Договорить ему не дали послышавшийся стук. Скорый, точно нетерпящий малейших промахов. Эдуард отступил назад к двери, прислушался; абсолютная тишина. Из-за коридора выступила женщина: нет, он был наверняка бы подобрал более должное слово, но ни мыслей, какими закипала голова ранее, не осталось. Былой образ тут же затмился ленивыми, робкими движениями, совсем неумелыми, как у подростка — она выглянула из-за арки; темные глаза, совершенно ничего не выражающие, всмотрелись в стойку — тут-то и захотелось влиться в дверь, растаять, так нелепо и позорно, сгореть, в конце-концов, и превратиться в бесчувственный пепел. Позже и вся она выпрямилась, будто по тросточке. Нарумяненная, пышногрудая, с зоркими, соблазнительными глазами незнакомка и впрямь выглядела, как модель с журнала. Да и откуда мог он знать? Всматривался ли Эдуард когда-нибудь в их формы? Одно слово — нет; возможно ли что-нибудь успеть? Один миг, и шляпа оказалась в ее руке. Белый плащ, кажется, еще держался на гордо выпрямленных плечах. Вся та картина сложилась до того странно, что показалась еще пущей небылицей. Бармен был безразличен, точно мраморная статуя, и не понял бы Эдуарда так же, как и он его, а кровь у того безутешно ударила в лицо. — Слушай, — обратился юноша к нему, подойдя. — Я же говорил тебе как, что и с чем… Раз уж так память коротка, так я схожу… Ключи. Без возражений Эдуард сам отдал себя на полную волю случайностей. Ведь оставшись с ней, он мог вдоволь нахвататься неприятностей, и вот-вот случится беда… — Вы видели здесь мужчину в красном пиджаке? Вопреки всей нежности платья, струящегося по белому телу, голос оказался строгим, даже требовательным. По нему он и понял, что шутки с ней плохи; точно так и представилось, как злобно ютится ее дух в этом образе. Ни прежней робости, ни пугливых движений. Порой весь абсурд доходит по крайности — Эдуард начинал в него верить. Верить так, будто всему этому и ожидал такой исход, будто появление этой женщины — простое обстоятельство. Сколько таких же прильнет к кассе? И как часто будет метаться его взгляд? Все же, позже ему станет все равно. Из всех мужчин, что когда-либо он видел, ни одного не возникало в памяти с красным пиджаком. «Позабыл я, да что делать? Правду говорить, а то молчу, подозрительно же, стало быть,» — раздумал Эдуард и тут же подошел к стойке. — Нет, не видел… — Ушел… — рассерженно прошептала она, встала вполоборота. Преодолевая напряжение, стыд и молчание, он опустил взгляд и уж хотел было ринуться к коридору, как она, точно не подпуская, заговорила: — Куда ушел бармен? Позовите его сейчас же. — А вы знакомы? — не обдумывая, бросил Эдуард, и тут же переспросил. — То есть, вам что-то нужно?.. — Позовите его, об одном вас прошу. Не задерживайте. Делать было нечего — приходиться звать. Идти обратно на склад ему не хотелось; не хотелось видеть и бармена. «А тот, видимо, ушел тоже не из-за намерений просто взять томатный сок. Что-то долго он там шатается». Он кивнул и, пред тем как отворить дверь, замер. Быстрый выстрел — еще минута, и пустота вновь налегла на всю округу. Эдуард неуверенно обернулся; незнакомка и не вздрогнула от неожиданности, лишь выжидающе повела взглядом. Медлить или все же срываться с места? Что-то произошло, и эта неизвестность могла пустить ему пулю в затылок. Ругань долго не продолжилась, и на то воли не хватило. Эдуард приотворил дверь, заглянул; такие же картонные баррикады, та же темнота, тот же угол… Пустой разве? Никто не выглядывал, никто не шептал так хрипло и протяжно. Даже бармена не было. Идти вперед — глупо и опасно, и если уж чьи-то концы оборвались — он первый свидетель или виновник? — Поторопитесь, пожалуйста! Скоро очередь! Это «не задерживайте» она повторила несколько раз, пред тем, как вынудила его ступить в невидимый капкан. «Все равно этого не может существовать. Я выдумал, я забоялся… Она же не могла не услышать этот выстрел? Не так ли ее отвлекла такая поспешность, да и того не понять…» — Имейте терпение… Только и удалось сказать ему. Страх поджимал, но он был не вправе отступиться. Попросту из-за своих выдумок и крикливого голоса пришедшей фифы — то было не успеть обдумать. Эдуард сунул ладони в карманы — пусты. Проверил ящики: в одном оказался нож. Пусть и короткий, и тупой, но сами мысль и ощущение инородной кожи на пальцах успокаивали. Свет проливался за порог. Такая же оборванная дорожка, оканчивающаяся именно у той перегородки. Выглянет кто-нибудь иль нет? Загадка эта оставалась животрепещущей, натягивающей нервы в тонкие струны — она обещала куда больший страх, чем тогда, когда это было поистине неожиданно. В тот раз выскользнул всего лишь дряхлый старик, о чьей просьбе Эдуард подавно позабыл, однако теперь же может вылететь и пуля; выстрел воспроизводился в памяти неоднократно. Он шагал тихо, боялся и озирался по сторонам. Куда ни повернись — опасность всегда за спиной. Совсем немного, и носок его преодолеет мутный свет. И потолок обрушится, и пули засвищут, как визги гостьи — так же высоко и уверенно. Только вот лица Эдуард не увидит, не увидит больше и бармена: но тот-то пропасть не мог. В этом почему-то было твердое убеждение… Или все же он все это и затеял? Темнота больше не отделяла его от перегородки. Коробки распакованы, некоторые и впрямь пусты, другие — и надписи не разобрать. Еще несколько минут, и всему придет конец. И боли, и страху, и преждевременному испугу — весь крах его сойдет, исчезнет… Теперь же было тихо. Таинственно, неожиданно тихо. Такая пустота ожидаема перед бурей, страшным бедствием. Эдуард отошел вправо, вытянул шею. Мрак размывал всю картину, точно оберегал его, укутывал в свое особенное тепло. Сейчас же что-то нагрянет, что-то случится… Но все оставалось тем же, беспросветным и на странность мертвым. «Его нет… На складе должен быть выход… Как же так?» — в беспокойстве вздумалось ему. Паника прибила стопы к полу — ни сдвинуться, ни оглядеться. Сзади что-то скрипнуло; медленно и протяжно отворилась дверь. Свет, разлитый по полу, потек дальше. За картонной стеной лежало нечто непонятное: тень прилегала так, что черный мешок совсем не рассмотреть. Лишь ножки стула, подпертые книгами, да расстегнутые сапоги. Протянув нож вперед, Эдуард сощурился. Пальцы так и холодели, как будто тотчас же покроются ледяной коркой. «Что это? Ствол? Пистолет?.. А дальше получается что? И не… мешок? Куртка?» Прежнего шороха не было, а пройти дальше гложило предчувствие. «Вроде никого нет,» — заключил Эдуард, ступив еще один шаг. — «И вправду тихо… Значит, бармен вывел его? А сам-то он где? Да и… разве там есть дверь?». Но сколько не вглядывайся — одна чернота, разъедающая глаза. Вот-вот, и зрачки потекут от этой пустоты. Выключатель не виднелся у двери и оттуда, но лампа висела; старая, готовая сорваться. Примкнув к противоположной стене, он облегченно выдохнул —наконец-то ход судьбы оказался на его дороге! На столе действительно был пистолет, подле него бумага, а чуть левее — тело. Скошенная шапка, потертая спина, опущенные руки, отвернутая голова: Эдуард сразу признал старика. «Не может же быть так, что он застрелился… — мысль эта становилась все мутной и мутной. — Пистолет слишком далеко, да и… боже, просто не могло так быть!» — Да, представляете! — воскликнул голос из столовой. — Никого нет. Как и тогда, а нам-то лучше от этого? Персонал не подготовленный, так еще и хамит. Ни в какие ворота уже… Понаберут с улицы, а потом ни слова, ничего… — Пойдемте, нечего тут делать… — тяжелый вздох. — Никакого соответствия. — Да что вы! Тут очередь скоро такая будет, и хрен потом выберешься. Последние минуты тишины, — Эдуарду показалось, что отвечала та незнакомка. — Ничего не приготовлено, ну, настроения уже нет куда-то ехать. А вы-то что? С детьми-то и ждать? — Своего дождемся да и поедем. Ни погоды летной, ни мест. Знаете, вот мы билеты-то брали чуть ли не последние, а как пришли, так заморочка! А в такую слякоть, да еще и дождь, вон, намечается… Разве будет кто-то ездить? — Деньги будут нужны, люди и не на такое согласятся. Недовольства быстро перетекли в хохот. Нужно было идти как можно быстрее, а иначе… иначе что? Начальник уволит, что-то потребует, а работник ли он вообще? Или же такой же зритель, принятый за ассистента? Во всяком случае, костюмы их различались, как и понимание того, как стоит поступать. Эти раздумья никуда не двигали; труп оставался на месте. Эдуард до конца не хотел верить, что старик мертв; напротив, появилось явное желание вновь услышать шорох, увидеть заросшее лицо — и так навсегда. Время не сдвинулось бы ни на секунду, ничего бы не случилось. Записки читать было некогда. Так же как и притрагиваться к нему, ощупывать пульс — вдруг и живой? «Знаю я вот это… Потом по опечаткам вычислят, да и погибну я, невиновный… Или кто застанет, что, мало ли случиться может? А ведь меня серьезно можно принять за убийцу сейчас. И как же доказать? Разве поверят?» — немного погодя, он прошел мимо. — «Все же будет это… А выходить разве безопасно? Кому сказать? Не послушают, никто и не знает обо мне, никто не знает, что я не способен…» Нервные вздохи разносились в стенах; благо, шум извне заглушал их. Еще один глоток воздуха, и внезапно пошел знакомый отсчет. Он заставлял разрываться между крайностями, какие вели вникуда — к одному концу. Идти вглубь склада Эдуард не решился; «Не сейчас… скажу, что из-за технических обстоятельств работать не можем,» — заключил он. Идея эта стала спасением, пусть и слишком поспешной. Но иной бы так и поступил, когда судьба кидает в подлейшую облаву — так он посчитал и, воодушевившись этой мыслью, тихо перешел порог. Пара удивленных глаз встретили его, и тут же отгоняли; подведенные, неискусно накрашенные. Только сейчас Эдуард заметил всю неопрятность, прикрытую блестящей тканью. Теперь их две, точно близняшки. Позади пришедшей глядели, хлопая ресницами, двое мальчишек. Недовольно фыркнув, одна начала: — Вы хоть бы повесили табличку, что закрыто! Люди ждут, а вы тут ходите, где вздумается… Так и не нашли бармена? — Извините, сегодня мы вынуждены… прекратить работу, — голос его дрожал, взгляд бегал из стороны в сторону. — Из-за технических проблем. Прошу понять и простить. Глаза сверкали; грудь волнительно вздымалась; болезненное напряжение его едва ли не срывалось до кризиса. Он перестал ходить и остановился прямо перед ними, как бы ожидая приговора. По мере того, как Эдуард неохотно разжевывал слова, они улыбались с насмешкой и разглядывали его, точно любовались смущением; ему необходимо было переждать мгновение. Стеснение все увеличивалось. Никто не хотел прерывать тягостную сцену, а он был бы всему благодарен — хоть короткому язвительному смеху, хоть осуждению; лишь бы две дамочки исчезли и оказались видением. Недоверчиво глядя, вторая гостья схватила детей за запястья, откинула кудри, застывшие в лаке, и протянула: — Ну вот… И ничего не поделать, нам все равно не знать. Эх, а если бы раньше взяли билеты, то и все бы вырвали. Да как бы забылась! — Вы врать не умеете, да и мужчина ваш намного прожорливее и лицемернее, чем вы, — другая пожала плечами, ступила назад. — А честность за чистую монету надо принимать. И зачем же только пошли за него… Вот как ворона, ей богу. — Вам-то знать! Без него я бы и провалилась в какой-нибудь яме, а того и гляди — утопилась бы. — В какой бы еще грязи! — воскликнула женщина уже у арки. — А я вижу, что с ним-то ты и станешь невесть кем. Как бывает… и все-то тут! Он убьет тебя на месте. Горе душа, а еще детки растут. Они наверное уже устали такую гниль слушать. Но без громких слов, конечно, конечно… — голос ее то понижался, то снова превращался в надоедливый визг. — Просто, грубо выражаться – вот, как надо! Да если бы все так могли, то и все уважаемы бы стали… — Почему это? Они ушли в коридор. Издалека уже доносился топот; Эдуард встрепенулся, расправил плечи. «Но как же повесить табличку, если и дверей-то нет? Все работает круглосуточно? Или я до сих пор ничего не понимаю?» Нужно было бежать — бежать вперед, несмотря на дождь. Вдруг и тут-то всплыла ложь? Вопреки всему, побег был бы единственным спасением.