Вниз по лестничной клетке

— Д-да вижу, вижу, молодой человек.., — очки его съехали к кончику носа. — Чего ж вы так… народ пугаете. Ох, а, вы ли это… Эдуард Максимович? Он улыбнулся, будто Эдуард случайно представился шутом перед ним; оттянул руку от груди. Плохо дело; с главной маской он не расстанется. Оцепенев, оглядев его гримасу, изможденную облегчением, он первым протянул руку, чему удивился — следовало ли ожидать такую приветливость после тревожного момента? Резон тому был уже давно знакомый Семен Андреевич — ковровщик-собиратель. Отсутствие встреч, какие давно происходили часто, когда скука терзала, повлекла за собой и вовсе стирание того человека из памяти — такой озабоченный, при этом всегда чем-то вдохновленный, — да, то был мужчина в вечном забвении, вне времени. Физические изменения подходили, а душа расцветала с каждым годом, выходила из кокона, заставляя Семена Андреевича быть ближе и намного более сочувствующим. Эдуард бы сказал, что одет он не по погоде, если бы понятия не имел о его ярой ненависти к естественным переменам. Взросление не щадило никого, а кого и удавалось щадить, те люди были несчастными. «В том плане ему повезло. Все же, как ни крути, а процесс  этот… да и каким он был мальчишкой? Таким белесым, неприглядным, маленьким. А теперь мужчина, переживший искривление позвоночника. Пусть проблемы есть, но и они решаемы?» Мнения о нем он был наилучшего; если уж говорить прямо, то Эдуард бы не признался, что пришел к нему по рекомендации. Ведь это равноценно рекламе, а разве он был товаром? — Да ладно вам, хе-хе, что ты, а? — засмеялся Семен Андреевич, поправляя очки. — Так, знаете, и инфаркт стукнет. Коли шутить так будешь. Теперь Эдуард точно узнавал его: всегда-то он путал местоимения и, слыша замечания, выдавал свое отработанное: «Правда, что ли?» — Здравствуйте, Семен Андреевич, — пожимая похолодевшую руку, сказал он. — И как вас намело сюда, извольте? — Да вот. Человек, человек! Он-то и заставил. Но это так, формальность… не хочется в упадке быть. Метель, метель… намела. И когда была она? Вот ты… вы знаешь, когда циклон обещают? Это уж не дай боже такое устроят! — Заказчик? — предположил Эдуард. — Как их и зовут. Некто Ибрагим Викторович.  А пойдем, пойдем, чего время терять? — шагнув на ступень, он быстро заговорил. — Да вот, думаю, чего я на какого-нибудь мужика не устроился? Сидел бы, получал бы зарплату и умер бы так. Зато без вот этих, без вот этих вот… легких денег, — прозвучало это саркастично. — Седею уже, седею! — Ибрагим Викторович? А вам точно к нему? Не перепутали? — Понимаю, что зрение подводит, но буквы пока различаю. Значит, все верно. А кстати, к слову о этих заказчиках. Хорошо, что у меня его адрес есть. Звоню, звоню… ничего! А я не вор, чтоб воровать пятьдесят процентов! Хотя мужик вроде нормальный. Черте-что твориться. — Не отвечал, значит… — Эдуард задумался, — понимаю. Тоже негодую, когда теряю связь, но чтобы настолько. — А вы знакомы? Семен Андреевич обернулся, схватившись за перила. Эдуард заметил что-то рассеянное, неуловимое в тех движениях: ковровщик малость ему знаком, и, если бы уж он его совсем не знал, то наверняка подумал бы, что у человека расстроены нервы. Возможно, все так и было. Состояние души сказывается на внешнем облике — факт бесспорный и заводящий его в легкое помешательство от понимания того, что все не так; намного глубже, намного неуловимее. Снова обстоятельства привели его на четвертый этаж, к той же треклятой двери. Эдуард не ошибался, называя ее врагом в бесовщину. При всех оправданиях, отговорках, отделаться  не вышло — Семен Андреевич держал его как быка за рога, не внимая даже некой экстренной ситуации. Отойдя назад, к лестнице, Эдуард спустился на ступень; незамеченным быть все равно не вышло бы, но хотя бы неузнанным — как же он надеялся! «Заказ, значит. А он жив вообще? Или после моего побега мозг включился? Да и… пусть! Мало ли мне этих последствий» — рана на запястье уже стянулась. — «Если бы не вырвался, того гляди и похуже бы что-нибудь сделал. В сердце тем же… да что это было?» Еще минута, и он бы увидел его вновь — совсем исхудавшего и уставшего, только пришлось отойти дальше. Испуг разъедал все желание показаться другим, устроить неожиданность, ведь какая решимость может быть перед потенциальным убийцей? Эдуард верен собственным убеждениям так, как не верен другим: у Лукьянова есть, что скрывать, однако делает он это неискусно, ничуть не правильно. И та легенда якобы с вторжением показалась ему чушью, глупее его теории с сонным параличом. Но и та вскоре пропадала и снова появлялась с сильными эмоциональными крыльями. Дверь отворилась впервые за столько дней. Того и не желалось, но любопытство утомить уж до трепета хотелось. Семен Андреевич говорил уверенно, даже с упреком и возмущением. Речь его сквозила тем, что неоднократно слышал Эдуард во время гаражных посиделок. А Ибрагима, напротив, будто и вовсе не было. Лишь под конец, когда они условились, он попрощался вялым голосом, желающим поскорее избавиться от возникшего недоразумения. Когда Семен Андреевич вернулся к Эдуарду, тому пришлось подняться, чтобы пропустить его, негодующего. Случайность или опять интерес — чтобы то ни было, но всем пылом он хотел свести их по проклятой дороге. Взгляд метнулся на дверь: нет, не закрытую. Маленькая щель дрожала, становилась то больше, то меньше, а из нее — темнота. «Вот же черт…» — раздраженно проговорил про себя Эдуард. — «Узнал? Да и мало ли что… вдруг забыл закрыть?» Он знал: если Лукьянов и признал его за того самого соседа, то дверь не запрет. — Что это вы, торопитесь куда-то? — заметил ковровщик, пропуская его вперед. — Ба. Я говорил вам раньше. И впрямь не расслышали? — Здесь акустика такая, а ты еще бы погромче бы говорил. А что это у вас за дела такие? – ковровщик спускался медленно, кажется еле перебирая ногами. Эдуард дожидался его внизу. — Мне нужно к сестре. Приглашает к себе, давно не виделись. И не могу опоздать, уж простите. — Неужели ж к той Вере? Тогда уж идите, идите… вот задержал тебя, как делать нечего. Ты как-нибудь тоже, это, ко мне приходи. Да созвонимся. А то видимся раз в сто лет, так и помрем! — Не стоит так думать, — утешительно проговорил Эдуард, открывая подъездную дверь. — Я позвоню вам. И у вас, наверное, еще работа недоконченная. —  Мил ты человек, матерью клянусь. А созвонимся-то созвонимся. Не всегда же работать, я по природе своей не трудоголик. Так, увлечение. — сказал он это с насмешкой. — А не бесполезной, меж прочим! А у меня тоже, я своей говорю, хорошо, что сейчас ни огорода, ни дачи. Пашем, пашем, а накопали… как кот наплакал. Только вот колеса надо переставить, а то не дай бог гололедица будет. И снегу наметет. Не, говорю, прошлый раз уроком был. Теперь не надо вот этой вот… экономии еврейской, — выйдя из подъезда, он оглянулся и после с судорожным вздохом добавил. — Ну, все-все, грешу! Идите, идите, и помните обо мне! Уж потеряемся, и хрен найдем друг друга. Было у меня… ой, все, Эдь, ступай… Семен Андреевич, пристыженный, с заплетающимся языком, без прощания ушел на парковку — то было верно, ведь еще слово и полились бы речи о насущном. Эдуард проводил его пустым взглядом и, убедившись, что дверь захлопнулась, отправился своею дорогой. Сердце его забилось: это уж была несомненная удача. Во время встречи выражение было напряженное, замкнутое, но ничуть не наигранное. Мысль посетить сестру взбрела неожиданно. И вправду, о Вере давно ни слуху ни духу, желание позвонить есть, а вот встретиться — обстоятельства мешают. Благо теперь, когда он свободен, совсем один среди людей, Эдуард мог пойти куда угодно, по-крайней мере туда, где все известно. После звонка он твердо решил; нужно садиться на ближайший автобус, а после дойти пешком. Слышать ее голос спустя долгое отсутствие было непривычно, особенно детский плач на фоне. «Ей уж не позавидуешь. Когда это было? Месяц назад? В конце сентября она уезжала. Интересно, отдохнула или нет? С такими маленькими ангелами не соскучишься». О выступлении «Пегаса» тоже не забывалось. Если судьба не подбросит приключений, то он пойдет. И даже не отрицал желания; то приглашение он положил обратно в карман на всякий случай.

***

Чтобы найти бар пришлось проложить неплохой маршрут; с восьми часов в квартале стояла длинная пробка, и, сидя в машине, Эдуард попросил таксиста свернуть во двор, чтобы высадиться и дойти самому. Оставалось немного, но это «немного» обошлось ему получасовой прогулкой по переулкам. Дорога в тот день кипела: толпа детей в одинаковых формах с красными флажками в руках шла шеренгой, заставляя впереди идущих незнакомцев расступаться. Одно ясно — дальше не пройти. Эдуард обернувшись посмотрел, что машин нет, и свернул. «Это круг. Этим путем добраться тоже можно, только немного больше займет времени. Сейчас двадцать минут девятого. Успеваю». Он пытался успокоить себя, чувствуя, как волнение гремит в груди. Вроде ничего страшного, а опоздать — ужаснейший страх, пусть и дело это не касалось его. Утром, вспоминая о наступившем ноябре, Эдуард вновь перечитал приглашение, чтоб уж точно поверить себе — не придумал ли? День бы перетек в монотонный вечер, если бы не выступление. «Чистый интерес» — говорил он себе. Увлечение музыкой не являлось чем-то столь горящим в сердце; нет, да и сомневался он, что вправе называться любителем. В прошлом приходилось общаться, к сожалению, с людьми разными, а значит непредсказуемыми. Эдуард хотел получить информацию, а вызвал неприязнь одной музыкантши; в конце-концов, ему пришлось признаться, что все эти ноты, гаммы и прочее — не дело его жизни и даже не занятие вскользь. Вспоминать о том, что было сказано им тогда особенно не хотелось, но знает точно, что это был бессвязный бред. По ту сторону дороги, по которой он шел, людей не было. Кажется, вся цивилизация потухла; даже свет в домах не горит, неужели выключили? Одни белые огоньки, свисающие из стеклянных коробок, да мелкие снежинки, кружащие в морозной неге. Глянул на часы — не опаздывает. Свернуть осталось еще два угла, а там и не знал, что будет. Подходя к бару, Эдуарду уж вздумалось: «А не розыгрыш ли это? Все бесплатно, да и бар… много кто там выступает. Так что не шутка. Тем более, она сама говорила, что хочет раскрутиться. Я пересекусь с ней, это точно. Не думаю, что у них будет какая-то личная охрана». Раньше он не слышал о подобном месте, что и не удивляло, но, увидя сквозь окна толпы людей за столиками, стало не по себе — и все они пришли по приглашению? Реклама была хорошей, а главное выгодной с двух сторон равносильно. У порога уже витал запах чего-то терпкого, горького, басовая музыка била по ушам, перетекая на виски; внутри отбивался собственный ритм. Разноцветные лампы повсюду призывали любопытные взгляды, места, полностью забитые, и танцпол — там и вовсе пританцовывали с бокалом в руках. «Вот уж где жизнь идет. И какая… Уж слишком шумная» — только и подумал Эдуард, судорожно бегая взглядом. — «Нигде нет и угла свободного. А пить как-то не хочется, так еще и с незнакомыми людьми. Что там Володя говорил? Нефоры и педики? Они, пожалуй, самые безобидные и дружелюбные существа, по сравнению с этими ребятами».  Стоять у прохода, как бы желанно то ни было, не вышло; пришлось ему отойти к стене и удариться затылком об угол неоновой буквы. Надпись на стене, растянутая до самого порога: «BE AMAZING». Все окружение плыло в черных, розовых цветах, а уж разливалась во всей красе барная стойка; набитая отблескивающими бутылками, окруженная кожаными стульями на высоких ножках, она была самой отменной среди всего опьяненного убожества. Вопреки опасению, он пересек зал, примкнул к другой стене. Тут-то и представилась та сцена; с прожекторами и подготовленной аппаратурой, только самих виновников всего веселья не было. Он пытался отыскать среди гостей девушку, встреченную в магазине. Множество голосов, перекликающихся в один общий хор. Компания явно не в его вкусе, но незаметно уйти не получилось – кто-то все же обратил на нее внимание, и этот кто-то — девушка в черной кожанке, в шлифованных джинсах и полосатой кофте. Держала она в руках темный плащ, помятый совсем, волосы растрепанные, точно только же выбралась из постели. Повсюду витал дух извращения и греха — подступившая толпа излучала аромат, распространявшийся стремительно. Никогда прежде Эдуард не встречался с ребятами, следующими своей моде — все как один; черный — фигурирующий цвет, крашеные волосы, и, что вполне знакомо ему — возвышенный, насмехающийся взгляд. Давно он не видел такой натянутой, вымученной улыбки. — Здрасьте! — воскликнула она, отдав плащ парню, рядом стоящему. — Как тебе? Круто устроились мы? Ну? «Ко мне что ли?» — лишь успел подумать он, и тут же круг замкнулся незнакомцами. — «Видимо и вправду…» — Ох, да… прекрасно. Извини… — выдавил из себя Эдуард, потупив взгляд. — Так значит… — Рано ты явился, — выдала она, поправляя челку. — Суждено задержаться. Хер знает на сколько. Вон, с ребятами готовы, а где администратор шарится не понять. — Ну, Крис, с владельцем языком трепещет! – выкрикнул молодой человек с черными дредами.— Анам делать нехер, ходим по всякой гопоте. — Как звать? — будто не слыша его, спросила Крис. — Значит, все-таки увлекаешься. Чего же тогда молчал? Нет, нас за такие тусовки еще не садят, еще терпят… — Я из любопытства зашел. Хочется посмотреть. В общем… просто интересно, — тяжелый вздох. — Рано? А р-разве рано? Беглый взгляд на часы: волнение ударяло в голову, скрежетало в сердце. Деления размывались, оттого он не мог определить. Меж тем у барной стойки играл джаз; темные силуэты, танцующие у окна, за которым мигают ночные зайчики, пролетают мимо автомобили. Всякий раз Эдуард боялся заглядывать в лица: что там можно найти? Если голос говорит, и его слышно, то этого вполне достаточно, пусть и глаза, как говорится, зеркало души. Впрочем, поговорили они немного; вся группа встревожена, еще одна девушка, слишком уж похожая на Крис, вышла из-за угла, и что-то прошептала им. Послышался мужской, грубый тон: — Хоть не наебка лохов. —  А ты на это и рассчитывал, — равнодушно сказала Крис. — Сколько движух здесь устраивали, все нормально было. Что ж теперь? — Не знаю. Может,  они поняли, что название у нас такое, потому что мы алкашня какая-нибудь. — Мы здесь самые трезвые! — воскликнула подошедшая девушка. — Тем более сумки еще не распакованы. Как все пройдет, так сгоняем на квартиру… Разговор их становился все интереснее: совершенно разные голоса, разные люди, но одинаковая цель — поскорее уйти отсюда. Впрочем, Эдуард тоже уже поторапливался. Ожидание администратора их длилось томительно: по уставшим, ничуть не взволнованным накрашенным лицам, он понимал, что эти люди устраивают подобное не впервые. К ним подходили другие и общались так же, как и с ним, а про него и вовсе забыли. «Конечно, у них на уме только как бы поскорее выступить и уйти на какую-то квартиру» — думал Эдуард, со стороны глядя на расшумевшуюся компанию. — «Если б все это было за деньги, то потерпели бы они большой провал». Бродя от одного угла к другому, он и не заметил, как все эти четверо людей исчезли; сцена вмиг насытилась красками. Хорошо въелось в память то, как эти развлекали и притягивали к себе народ — такое умение было, кажется, в крови у каждого. Люди со столиков оборачивались, подступали ближе; теперь уж и не видно стало той барабанщицы, ни остальных ребят. То, наверное, было случайностью, изменившей весь дальнейший расклад. Шум заглушался музыкой, агрессивной и громкой, да так, что едва ли не заложило уши, какие воспринимали доселе лишь ненавязчивые мелодии на клавишах. Среди всей толкотни, вздохов и голосов зацепило его нечто, что ухватило в миг полного погружения в мысли: то была сильная, жилистая рука с браслетом. Он глядел на него: тысяча процессоров запустились в нем, и каждый выдавал ошибку. Поднимая взгляд все выше и выше, Эдуард трусливо останавливался на каждой детали: вот измятая рубашка, съехавший пиджак, ровный воротник и… глаза, прожжённые жаждой власти и угрозой. Нет, никакого алкоголя, тем более уж Эдуард следил за собой: протест всему вредному был тверд. Тут-то рука хватает сильнее, впивается ногтями — резкий шаг, почти что провальный. Зрачки его подрагивали, разум отказывался принимать момент, пока не признал в появившейся неожиданности Володю. Его самого! Настоящего, неподдельного, с тем, с каким он общался в прошлые сутки, с тем, с кем имел подозрения. Хватка усилилась; ни одного слова, действие не требовало отказа. Эдуард отступил, задергал рукой, пытался высвободиться, но тот упрямо не поддавался. Пытался вывести его, пока тот возгорал от страха, пугая молчанием и серьезной мимикой. Благо, борьба с Володей оказалась коротка — значит, авторитет ему еще важен. Он остановился, но кисть его не отпускал. Только сейчас, вглядываясь, Эдуард обратил внимание на то, что не равен тому по силе: то было, конечно, тем, чем Володя умело воспользовался. С подрагивающих губ сорвались слова: — Что нужно тебе? — так отчужденно и грозно Эдуард это сказал, что и не поверил себе. — Отпусти… — Тебя, оказывается, как крыску какую-то нужно ловить. Пришел, значит, так еще и отнекиваешься. — Пришел? Да кто придет к тебе? — еще один тщетный смелый рывок. — Приклеился — не отодрать. — Вчера был настойчив. Сегодня тоже. Но нет, — он замолчал, посмотрел в зал. — Я один. Пойдем на пару слов, слабо что ли? — На какие-такие пару слов? Опять мне будешь про золото втирать? Володя повел его вдоль стены, вовсе не слушая, и только пробурчал про себя: «Замолчи». Смотрел он прямо, не отвлекаясь ни на что, что Эдуард показалось — и впрямь с ним никого не было. Возможно, это обман, попытка внушения — такая правда более убедительна. По пути он просил отпустить его, но тот упорно молчал. «Поймал как маленького ребенка, которого застали за куревом. И молчит же гнида…» Злость моментально сменилась беспокойством. В голове всплыли воспоминания о Семене Андреевиче, о его заказе, о Лукьянове и приоткрытой двери — неужели сговор? Та мысль всполошила его давно, но тогда не было никаких уловок, теперь же все складывалось как пазл. Привел он его в место отдаленное; если присмотреться, то со сцены виднелся вокалист и гитарист, остальных будто и нет. Эдуард отступил от угла, на случай, если нужно будет бежать. Хотя спасения это не повлечет: столько шуму и народу, что он сомневался, что кто-то обернется и окажет помощь. Благо кисть теперь освобождена. Ухватившись за нее другой рукой, он пытливо вглядывался в его черты, стараясь угадать, что Володя прячет. Но ни на лбу, ни на скулах, даже в глазах — нигде не было написано. Откашлявшись, Володя прислонился к стене, скрестил руки. Поза настораживающая, заставлявшая подумать о том, что обещает произойти. — Ты думал? — с ходу спросил он. — Думал? Я все… всегда думаю, — растерянно промямлил Эдуард. — А… что? Что тебе нужно? — О боже, — Володя поднял подбородок, стукнулся затылком об стену. — А мне кажется, что нет. А то и правда. — И что ты имеешь в виду? — То самое. Не притворяйся дураком, ей богу. — Предложение? Бар? Золото? Я о всяком могу подумать. Можно поконкретнее? — Эдуард стоял на месте, не опасаясь, что кто-то их услышит. — Да обо всем. Отхватил бы столько…. Ну, хер с тобой. Ты же перепродажей занимался, да?  — Значит, хочешь, чтобы я перепродавал нелегалку, чтобы самому смыться. В принципе, я это и предугадывал. — С чего ты взял, что это нелегально? Еще как легально. Я же говорю, это по родству мне досталось. Я уже получил свое, и с чего бы мне на тебя все взваливать? — плечи его вздрогнули. — Это ты не доверяешь, ты не уверен, а на самом деле такие шансы теряешь… ты же хочешь удрать отсюда поскорее? Ну во-о-от! Я знаю, что тебя будут преследовать, пока ты ничего понимать не будешь, они так делают всегда. И со мной было, но я отплатил свое. И, как известно, с тебя что-то требуют, а ты все убегаешь. Хотя долга у тебя не было и быть не может. — И что, ты рассказываешь правду, какую я знаю, как никто другой, и надеешься, что просветишь меня? Уж прости, но ты еще поверхность скребешь, — Эдуард хотел было развернуться и пойти прочь, но проход загородили люди — не выбраться. — Хватит пудрить мне мозги какой-то выгодой. Я сам себе ее заработаю, без какой-либо перепродажи. Да и тебя это как-то трогает, Володь? Мое состояние, мое будущее? Нет, и нет… не должно. — А чего бы и нет? Думаешь, что я все еще на того лоха работаю? На Ивана? Да это себя не уважать. В его компании я давно не появляюсь, живу сам по себе. Хожу куда захочу. Его ребятки уже поняли, что ухо не на того навострили. Может и вправду я хочу все наши разногласия прояснить, а? Чего ты, как… не знаю… Чего ты боишься? — тут же поправился он. — В юности мы не в одной лодке были. Я ошибся, ты ошибся. Что как дети малые? — О каких разногласиях ты говоришь? — едва ли внятно выговаривая, Эдуард сунул руки в карманы, сжал их в кулаки. — Наверное, о тех унижениях? Нет уж, прости, но на это я тратить время не буду… — Почему же? Не видел тебя столько, не слышал ничего, а тут на! Поговорили бы один на один, прояснили бы все неясности, а не как шкоды— убегать от проблем, — Володя отпрянул от стены, подошел к нему. — Мало ли с кем ты ссорился когда-либо? Все хорошо заканчивалось, а у нас что? Уж странно получается. — И зачем нам что-то прояснять? Чтобы рассориться окончательно? Я не за тем пришел, я пришел на выступление… На минуту наступило молчание. Эдуард уж подумал, что все, пора бежать, только Володя в тот миг подступил ближе — еще немного, и схватил бы, как раньше, сжал бы сильнее, заставил бы замереть и не двигаться. Но того не произошло. Эдуард мало всматривался на сцену, и мало вслушивался в то, что происходит поблизости. — Значит, ты пришел сюда ради тех ребят? Тебе это интересно, взрослому мужику? — спросил Володя, осуждающе на него глядя. — По любопытству. Я ничего о них не знаю. На этом и закончим. Оставь меня. Слишком странный у тебя интерес… — Скорее, наоборот. — Это дело не имеет смысла. Я не хочу, мне это не нужно. И решать все это конфликтом не хочу, смекаешь? — Эдуард обернулся к нему, нахмурился. — Не стоит липнуть к кому-то, зная, что тебя отвергнут. — Много чести! — он закатил глаза. — Но я все равно уступаю тебе. Будет  что нужно — знаешь, к кому обращаться. — И что такого случится, чтобы я тут же кинулся к тебе? — Да всякое. Я в таких делах давно, сейчас бросил. А то к каждому слову цепляешься, — Володя замолчал; Эдуард заметил, как рука его вздрогнула, и вновь опустилась. — Ладно, до скорого. «И какие же это дела? Если меня схватят, захотят убить, то он встанет против этого? Что за такое?» — думал Эдуард, смотря ему вслед. — «И уходит ни с чем. Чувствую, долго унижаться ему гордость не позволит. А если и будет, то… это уже нездоровый интерес». Главная, угнетающая угроза осталась позади; он ушел, оставив лишь больше назревающих вопросов. Думать о них не хотелось, все внимание привлекала сцена; вокалист в широких джинсах и сетчатой майке общался с людьми, вставал на колени. Остальные подходили тоже, только Кристи нигде не было видно. Повсюду воняло табаком и выпивкой: запах сгущался, да так, что заставлял кривиться и кашлять, выплескивая из себя клубы дыма. Эдуарду хотелось уйти, здесь больше делать нечего. Любопытство удовлетворено; он и впрямь не мог назвать себя любителем рок-музыки, и осознал это сейчас — когда все это время по ушам били громкие, резкие басы. Остановила его тоже неожиданность, а они часто вели к какой-нибудь неприятности, как полагалось. Кристи сошла со сцены, обошла толпу, совсем незаметно и непринужденно. Будто и не замечая Эдуарда, она села за свободный столик, приставила к губам горлышко бутылки: еле видный кадык ее задрожал, грудь жадно вздымалась. Ладонь утирала крупинки пота с затылка; свет, падающий прямо на нее, выдавал всю ее усталость, и, как показалось ему, измученность. Совесть долго уговаривала не вмешиваться, а разум — действовать. Когда подвернется еще такой шанс? Нерешительность впервые отступила, и голос появился у маленького, никчемного желания — непременно поинтересоваться. — Кристи, — позвал он ее, склонившись позади; та не услышала. — Эй… эм, Кристи же, да? — Что? — грубо откликнулась она, поворачиваясь. — А, ты… чего? — Ты хочешь поговорить сейчас? — Да… садись. Кивком указала на стул, стоявший напротив. Эдуард в один миг очутился на другом конце, сжимая ладони. — Так… сколько уже ваша группа существует? — Ну… сама задумка – два года. А ее воплощение — один. Да и не сказать, что у нас все хорошо идет. Даже в это время. — Ты с ними с самого начала? — Эдуард придвинул стул ближе. — И как тебе это? Нравится? — Здесь я отдыхаю. Но как-то не правильно будет заявлять о постоянном отдыхе, — Кристи нервно вздохнула, повертела крышку на пальце. — Но это круто. Круто знать, что тебя окружают такие клевые ребята. Тем более, что они тебя знают, и ты с ними общаешься. Вообще, во-об-ще, — подчеркнула она, — я стала инициатором. Поначалу вообще гитаристкой была. Да вот, этот появился. А ты чего интересуешься? — Да так… знаешь ли, просто интересно. Никогда не разговаривал с такими музыкантами. — Какими — такими? — Яркими, необычными, и… экстравагантными? — с осторожностью добавил он, издав смешок. — Ох, я, извини, не смыслю. Пусть это слово не обидит тебя. Все-таки, судить не могу, да и далек я от этого. А то, как тебя зовут — псевдоним? — Что за допрос, — Кристи демонстративно закатила глаза. — Ну да. У всех они есть, за исключением некоторых. Их и так имя устраивает, кому повезло. А вообще я шучу. Уж не обижайся, а то, как бывает с обиженками… вон, скоро спустятся, да свалим отсюда. Если они не разбегутся по домам, а то, видите ли, дела… — А должны? — Что должны? А, ну, это часто случалось. А ты что? Что пьешь? Сидишь здесь, как не знаю, как робкий турист, — закрыв бутылку, Кристи опустилась на спинку стула. — А если и появятся дела, то и пусть. Как напьются, как… как алкашня подворотная. На иных смотришь, аж блевать хочется. — Я не пью. Бросил. — А вот правильно! Нечего всяких выродков плодить. Я их тоже уговаривала «Блейзер» взять, а они все «Пегас», «Пегас»… как умалишенные. Я так шучу над ними, они понимают. Хорошо было бы, если все такими были… О, вот! — кивнула она в сторону сцены. — Народ уже расступился. Нужно собираться. Что ж, все-таки, наше выступление, — сарказм послышался в голосе, — заинтересовало. Всем такое интересно, и все… впрочем, номерок-то дашь? — А… зачем? — не обдумывая спросил он. — Как зачем? Что мы, зря тут болтали? Время зря убивали? Я, видишь ли, занятой человек, — Кристи засмеялась, поднялась со стула. — Хотелось бы, хотелось бы… Все прошло быстро; Эдуард тоже встал и, видя, как она схватила телефон, судорожно стал прокручивать в голове свой номер телефона. Конечно, ошибиться он не смог бы, а опасение неразлучно с ним всегда. Проговорив по цифрам, Кристи кивнула и, поправив ремень, попрощалась. Вышла она одна; вскоре и ребята исчезли из виду. Эти особо трепетные минуты взбодрили гостей. Сердце стучало как бешеное, в преддверии того, что нужно было покидать то место — отчасти из-за чувства, поджидающего на каждом углу — страха, и то, что он плутает в дальних кварталах ночного лабиринта. Один ужас представлял сущий пустяк. Эдуард, удостоверившись, что никто его не поджидает, пошел на выход. В груди разливалось тепло — не то, что заставляло чувствовать себя в недопустимом коконе, а нечто нервное, нечто живое — то, что и определяло его, то, с чем не справлялся даже алкоголь. Пусть он и не юноша, не маленький мальчик, но все равно зарожденный страх сказывался до сей поры. Так предсказуемо. Нет, это не было внушением: Эдуард никогда не включал намеренно внутренние сигналы из-за простой нужды. Наоборот, старался избавиться от них. Чуть поучиться не беспокоиться среди общественной жизни, тут же приходит и осознание: «Это ненадолго. Подействовали таблетки, а они не вечны. Сейчас я не буду думать об этом, не буду, чтобы не навлечь беды на себя…» Предсказание оставалось верно. Будто спектакль, в котором он знал то, что должен испытывать его герой. «С этим точно надо завязывать. Если я отступлю от того, что выстраивал в себе многие годы — не прощу. Даже несмотря на то, что наказание будет мое. От меня. Я обязан держать слово и не предавать хотя бы себя, что уж говорить об остальных? В том-то и дело, что я им более верен и предан, чем самому себе».

***

Как бы не сильны и глубоки были детские обиды, но мать упрямо закрывала на них глаза — такая недотрога, увязшая в собственных ошибках. Простительно, однако, не могли ведь они повторяться каждый раз? С того дня, с того чуть ли не провалившегося подслушивания, прошло два месяца. Столько дней у женщины, о каковой известно было лишь имя — Марина. Эдуард с Варей так и звали ее, а та, вопреки обещанию, никак не успокаивала их и не подпускала к телефону. Запрет на всякую связь с матерью все креп и креп, пока не дошел до слов: «Забудьте о ней, хотя бы на время. Ей не до вас, не создавайте ей лишних проблем». Поначалу появилась ненависть — такая терпкая, горькая, прожигающая сердце. Даже Вера сделалась Варе противной; таково было убеждение Эдуарда. Она рвалась на улицу, на прежний двор, и только ей известно, зачем. Впрочем, долго это не должно было продлиться. Один раз, когда Вари не было дома, тетя Марина дала трубку Эдуарду. Голос ее звучал тихо и хрипло — видимо, болела, и, как оказалось, то было правдой. В тех месяцах хранилось и счастье — никаких угрожающих ребят, никакого страха, никакого плача — все представилось таких спокойным, что казалось невозможным. Жизнь ее текла, и, пожалуй, они и были самым бурным и ярким моментом в памяти Веры и ее матери. Особенно то, какие споры порой заводила Варя. «Если ты продолжишь так вести себя, то мама тебя с радостью не примет» — сказал он, на что та ответила: — «Ну и не надо. Когда это она мне улыбалась?» Все же, дело с несостоявшимся и непризнанным отцом разрешилось, пусть и не сразу. Ее трудно было понять; возможно, все было бы не так, если бы не внезапное прерывание связи. Понемногу становилось скучно — хотелось вновь наблюдать за дворовыми разборками, драками, сидеть смирно и тихо радоваться, облегченно вздыхая: «Хорошо, что это не я!». Появилась особенная тяга узнать, как обстоят дела с Володей. Хорошо ли все у него? И какие причины он так скрывал? Именно это и волновало Эдуарда, вплоть до порывов метнуться на родную улицу. «Я же все пропущу, и они не расскажут… только оправдаются тем, что нужно было слушать и смотреть. Но как? Я не мог, но хотел. Очень хотел, и хочу сейчас». До последнего он надеялся, что тот пошутил, а значит, и нелепая шутка не стоит того — его размышлений, желания поскорее вернуться домой, и узнать, как дело движется. Так мог пошутить только Володя; злобно и жалостливо. Нет, не хотелось ему видеть его задумчивую, надутую физиономию, а плачущее личико, раскаивающееся перед взрослыми. И какая же сила заставила блистать таким огнем отчаянные глаза? Угроза родителей? Все то был пустяк: журналы, личные обиды и недовольства, затрагивающее Иванку. Тот мальчишка, как считал Эдуард, плюнул на него еще до исчезновения. Но не значит ли это то, что они вновь воссоединятся? Начнутся ли скандалы, другие и более масштабные? Сколько времени еще Иванке будет удаваться скрываться за чужими спинами? Вопросов больше и больше, да таких, от которых боль ударяла в голову. В то время Эдуард тосковал, но одновременно и остерегался, а его сестра, как следует тому, сменила свои злобу и колкость на веселье и улыбку во все лицо. Постепенно Вера не стала казаться ей уж слишком заумной и надменной; наверное потому, что порыв ее оказался слабее действительности. Все ребята во дворе смотрели на них приветливо; Варя резвилась от счастья, подпрыгивала, точно никогда прежде с ней подобного не случалось. А Эдуард-то знал, что это не так; все ей текло под ее слабенькую ручонку. Вечерами длинными, кусачими и тёмными они, все трое, возвращались с полей и лугов, не чуя усталости — какое-то невообразимое бремя спадало с душ. Дача была общим притоном. Там было все — и игральные карты, и озеро, и маленькие дети, к которым так и тянет Варю, чтоб что-нибудь сотворить им на зло. Так сильно поразила их природа вокруг, что вся скука стала рассеиваться. Позабыта та печаль, те неразличимые дворы, едва ли не задохнувшиеся среди городских стен. Он не смотрел кругом, никого не искал… все были рядом. Не это ли счастье? Знать, что беда далеко, а в близком кругу — любимые игры и добрые лица. — И все же я скучаю… Варя, вздыхая и унывая, делалась совсем беззащитной, и то чувство казалось поддельным — очередная уловка, какие она уже неплохо проигрывала. Щеки уже болели от улыбки, весь румянец исчез, а в голове все еще оставалось это протяжное и утомительное: «Хочу домой». — Но нам и здесь хорошо. — Нам-то хорошо, а вот маме как живется? Мы редко с ней разговариваем… да и, кажется, что теть Марина врет. — Почему же? — Эдуард прижался к углу кровати, натягивая на себя одеяло.— Все уже себе забрала! — А я что, виновата что ли? — проговорила Варя с самым решительным видом. — Потому что, вот посмотри, она ведь не просто так нам не разрешает там… ходить в родной двор, — она придвинулась, заговорила на ухо. — Ты что, не догадывался? Тоже мне, умник. — Не говори об этом. Все разрешится, а ты опять время зря торопишь. — Ну, да, конечно же! После этой недосказанности она отвернулась от него и задремала. Время уже перевалило за час ночи; благо, никто не видел и не слышал их. Тетя Марина и ее закаленная строгость иногда пугали, и те тяжелые, медленные шаги, точно подстерегали, что пора закрыть глаза и поскорее примкнуть к углу. То было и незаметно, и естественно. Эдуард радовался, когда порой первым занимал сторону кровати, примыкающую к стене, а Варя носилась с видом обиженным, пожимала плечами и устраивала очередную молчанку. Взамен этого избегания он имел возможность возбудить ее интерес. Наблюдения Вари делались все сомнительнее и сомнительнее; она и вправду вела себя как самовластная девчонка, которую лелеял каждый и каждый любил — права на ненависть не было. Впрочем, ей то безразлично. Холодные ночи будоражили; часто Эдуард просыпался, и тупо смотрел в потолок, не силясь перевернуться на другую сторону, ведь там спала она — Варя. Обласканная солнцем, спокойная и… настоящая? Он боялся этого слова. Непонимание тех границ, между желанием понравиться и порывом отстраниться ото всех куда подальше стирались, и, что странно — то уже сошлось вместе, стало неделимым. Но мог ли Эдуард понять ее? Вера в свои убеждениях подкреплялась, даже становилась сильнее — не самообман ли? Тогда он не понимал таких понятий, не осознавал, что собственный разум может сыграть злую шутку; нет, продолжение того было долгим, пока вести о пропавшем мальчике не дошли до их двора. Пусть и мало ребят там было, но Эдуард видел и тех, кто пробегал мимо его окон — они и были разносчиками всяких сплетен. Он не верил в их говоры, так как знал, что их лепет — смешение приукрас, выдумки, подправленная некой долей реальности. Но всегда было интересно, на что способна их фантазия. Одним вечером ему удалось подслушать их разговор — имена неизвестны, да это и неважно — эти ребята выглядели еле отличимо, будто из одной утробы. — Так что там с этим… как его? — начал один из них, пиная камни. —Да как-как. Он вообще мне еще должен за жвачку, так что должен найтись и отдать долг, а потом пусть теряется сколько хочет. — Да чего ты так бегаешь за ним, а? — громкий, осуждающий голос. — Не хватало еще, чтобы ты унижался перед каким-то обиженкой. Вот он и отхватил свое, получил карму. Его у «Авоськи» сбил кто-то. Не знаю, может и насмерть. — Как так сбили? Это что же, получается, он в больнице? — А мне-то откуда знать? Вообще там говорил мне один, что он переезжает в Москву. Не знаю, что он там нашел. Ну и пусть катится, меньше соплей будет. Да и те девки его как-то обидели, — он замолчал. Друг его упорно выжидал, глядя куда-то вверх. — И в общем-то и в целом-то — его не будет. А те девки какие-то дуры. Одна другой краше. Еще как намажут губища… ты видел? Как жабы какие-то. Вот честное слово! А еще у них какие-то там ухажеры. А как расчешутся! Ну это ни в какие ворота. Да и девочки, что от них ожидать? Володя этот какой-то там ненормальный. Еще бы умылся в пудре и юбку бы одел, то не отличить от девчонки. — И как они ему отомстили? — интересовался мальчишка чуть пониже. Эдуард обернулся; они сидели на лавке, на удачу повернутые к нему спиной. Из серых панам выглядывали темные завитки на затылке — совсем одинаковые, что он и впрямь задумался: «А не братья ли они? Не близнецы?». Пышная крона дерева отгораживала их, так что ребята, даже обернувшись, не приметили бы Эдуарда. Тому это было в радость — по крайней мере, он наберется большей лжи. Что-то вдруг проскрипело наверху; отворилось одно старое окно, спустя минуту из подъезда выбежала девочка с большими розовыми бантами. «Хоть бы не заметили… а то уйдут еще, вот, пододвинусь сюда, чтоб уж точно». В тот же миг Эдуард переместился к самому краю, съехал слегка вниз. Молчание долго не продлилось: — И как, как? Месть? — в нетерпении повторял он. — Давай… Неужели забыл? Только не говори… Тот задумчиво промычал. И тут же отрезал: — Да не забыл, не забыл. Все, не лезь ко мне так близко! Достал уже! — Сереж, ты опять врешь, да? — Не вру! Только не прислоняйся так ко мне! Ведешь себя в последнее время как этот Володя. Скоро тоже из этих будешь, — буркнул он, толкнув его в плечо. — Не буду. Ты лучше по делу говори, а не всякие пошлости, — обидчивым тоном. — Я знаю, что он в какую-то девочку был влюблен. Понимаешь, там, все дела… и еще мне рассказали, что она вроде как его тоже. Но это не точно. И вот те девки, короче, написали записку или что-то такое, положили в ящик почтовый ему, и… — протянул Сережа, — все. А там в записке оскорбления были. Он и обиделся. — Может, поэтому и ушел? — Кто его знает, — Сережа пожал плечами. — Просто места не было ему больше. Вот и решил… Подожди-ка, — тревожно и осторожно, — вон, Кирилл там идет. Пойдем, Андрюш, видишь, у него в руках что-то? —Вижу, вижу, — он закивал головой. — И что, думаешь, даст нам? — А как же! Он, наверное, к нам и идет. А если нет, то исправим. Вставай давай! После этого выкрика они рванулись к подходившему мальчишке. Его Эдуард не знал тоже, одно понятно — он робок, и из-за неспособности отбиться от навязчивых ребят, ему пришлось поделить — что именно, он не разглядел. Возгласы и бурное отрицание, вот и девочка с розовыми бантами шагает к подъезду; Эдуарду тоже придется. Лестница стала его проводником от мысли к мысли, из крайности в крайность. «Значит, месть какая-то? И какие девочки? Если это Софья, Настя и Ксюша? Они как раз что-то давно затевали. Но будут ли они тратить время на такой пустяк?» — он покачал головой, перепрыгнул через ступень. — «Будут, будут… А чем еще они занимаются? Особенно летом, в остальное время учеба, а тут-то и не делать ничего. Полная свобода. Сережа и Андрей, вот значит как. Они еще успеют что-то натворить, а если нет, то их вынудят. Да хоть Иванка и его друзья — разве не смогут? Шутка какая-то, шутка… а Володя-то еще не вернулся. Если с ним что-то произошло?» Тот случай был единственным, где он слышал о нем. Дни летели, сменялись ночами, и в одно ясное, необыкновенно холодное утро тетя Марина сообщила о скором их уезде. Бывало такое, что целые сутки наводилась гроза; Варя погружалась в гордое молчание, делалась угрюмее обыкновенного. Даже от обиды не сказывалось на нарумяненном лице столько беспечности и спокойствия. Вдруг, она не хочет покидать этот дом? Опасается, что угроза еще не исчезла? Она начинала говорить отрывисто, пускала много недомолвок, бессвязно, и вдруг все это превращалось во взрыв негодования и бешеную злость — точно она переживала какой-то кризис. Эдуард ничего не мог в этом понять, особенно в ее переменчивости. Стоит тете Марине вернуться в квартиру, так тут же становилась Варя сущим ангелом, разговаривала со всеми, не исключая Веру. С ней-то в то время развивались новые споры. Оставалось наблюдать и ждать, пока все не прояснится — там уж приближалось и возвращение в родной дом.

***

— Дим, ты меня слушаешь? Алло? Эдуард отключил звонок и заново перезвонил, раздраженно проговорив: «Связь прерывается…» Дима ответил незамедлительно: — Что такое? Чего, брат, звонишь в так поздно? — Ты сейчас не занят? — Да нет, не занят. И не сплю; ты ответишь, в конце-концов? — Это хорошо, хорошо… — будто не слыша его, с улыбкой сказал Эдуард.