за морем

Письмо от Томы лежит не тронутым до самого захода солнца, и только подняв глаза от последних бумаг, чтобы зажечь свечу в лампе, Аято его замечает и мягко улыбается: приятно, что его верный и хороший слуга вспоминает о нём чаще, чем раз в неделю - это второе письмо на этой неделе, пока на прошлых двух было по одному, и это намного увесистей, тяжелее, чем просто листок с перечнем всех новостей и Аято уже не терпится узнать, о чём же Тома ему написал, что именно хочет рассказать. Аккуратно разрезает тонким лезвием конверт, раскрывает, смотря внутрь: много, очень много поблёскивающих вставочек, сверху напоминающих бумагу фотографий. Аято вздыхает - совсем недавно Аяка показывала ему картинки Мондштадта, которые отправлял ей Тома, и хмуро, скорее в шутку упрекнул её в том, что только ей Тома делает фотографии. Они коротко посмеялись с этого, оба понимая, что между Томой и Аякой куда более дружественная атмосфера, чем между Аято и Томой, который, как замечал Аято, его слегка побаивался, часто теряясь и смущаясь. Неужели Аяка написала Томе про ту смешную ситуацию? Скорее всего да, она наверняка пишет ему каждый день обо всём, что происходит, и отправляет одним большим письмом в конце или середине недели, а может и дважды-трижды, если уж слишком много интересного происходило, очень уж она общительная со своими близкими. Аято сглатывает, руки дрожат, и думает: Тома милый. Очень-очень. Выкладывает прямоугольные картинки вверх рубашкой, чтобы сразу не видеть, что на них, а постепенно смотреть по одной, и сглатывает ещё раз, потому что фотографий оказалось очень много. Одиннадцать или двенадцать, Аято сбился, пока пытался не смотреть на них, сопротивляясь желанию залпом разглядеть всё, что оказалось в его руках. Дальше шла бумажка с рукописным почерком, не короткая и не длинная, Аято решил, что оставит её на потом, после того, как просмотрит всё. Аято будет идти по последовательности, той, как фотографии были сложены в конверте, и берёт первую: на ней Тому с правого бока обнимает другой мужчина, с тёмной кожей и синими волосами, держа Тому за талию и, казалось, - потому что движение было смазано, - льнул рукой вверх по левому боку, к обтянутой тканью футболки груди. Футболку, настолько облегающую Томе тело, Аято никогда не видел в поместье, как и такого красного лица, шальных блестящих глаз и пьяной улыбочки, потому что Тома всегда отказывался от алкоголя, если Аято предлагал. Аято хмурится немного, но смотреть на такую весёлую обстановку, на место, в котором они находились - тепло и приятно. Вторая фотография выбила воздух и возвела в ступор, Аято не мог ни моргать, ни пошевелиться, настолько изображение было... неожиданным. Помещение на фоне сменилось, видно основание кровати и двух людей по центру, третий за кадром тянет к ним свои шрамированные, на вид сухие руки. Двое людей в центре - это Тома и тот тёмный парень за ним. Тома почти голый, во рту концы задранной футболки, на груди тёмные руки, вытягивающие пухлые, яркого розового цвета соски. Мужчина целовал Томе скулу, сидя за его спиной, взгляд в одном глазе был таким нежным и влюблённым, в то время как у самого Томы - хмельной, расплывчатый, Аято даже не понял сразу, что глаза раскрыты, а не сощурены, потому что радужка и зрачок расплылись, буквально плавились. Аято выдыхает, замечая эрекцию Томы в штанах, натянутый бугор и маленькое, броское пятнышко на самой высокой части. Третья фотография пугала неизвестностью, Аято представления не имел, что может быть дальше, если первые две такие порнографичные. Секс? Тома не четвереньках принимает в себя тёмный член крупным планом, сперма вытекает за границы? Аято не знает и очень резко переворачивает фото, снова застывая, чувствуя, как щёки точечно заходятся румянцем. Тома голый полностью, засосы крупные, красно-синие по всей груди и торсу, бёдра искусны, глубокие отметины кровоточат; тёмные пальцы сильных рук - Аято не думал, что за пышными рукавами рубашки скрываются такие мускулы, - всё ещё резвятся с сосками, движения смазаны, но Аято видит, насколько они красные в сравнении с тем, какими были на прошлой картинке. Аято сглатывает, заставляя себя смотреть сначала на лицо Томы, взгляд которого был направлен прямо на камеру, такой влажный, мокрый, ресницы склеились слезами, кожа была красной, румянец тёк со лба до ключиц; потом на то, из-за чего были разведены широкие бёдра и из-за чего аккуратный розовый член создал на животе мелкую лужу: на крупный белый член, мило лежащий между ягодиц, мокрой головкой прикрывавший яички Томы. Это было возбуждающе. Всё, что было: и Тома, и люди, которые его до такого состояния довели. Аято нетерпеливо идёт дальше, беря четвёртую фотографию, и жарко становится не на шутку: движение человека за камерой было смазано, зато отчётливо было понятно, что член вошёл в Тому до упора, возможно, одним движением; широкая шрамированная рука накрыла низ живота Томы, видно, что надавливала, и Аято перекидывает ногу на ногу, томно выдыхая, смаргивая сухость на глазах - засмотрелся. Выше живота тёмные руки гладили Томе тело, и плечи, и пресс, и парень целовал его в лоб, синие волосы спадали на красное лицо, Аято не может разглядеть ничего, кроме сжатых губ и блеска слюнявого подбородка, пока сам Тома сжимал свои руки на талии человека, вводящего в него член, и вся картинка помимо возбуждающего эффекта имела очень заботливую, любовническую атмосферу, от неё тоже было удушающе приятно. Капля пота, покатившись по шее, впиталась в воротник; Аято откладывает фотографию, берёт следующую, откладывает, сглатывая, затем ещё раз, и смотрит заново: ягодицы Томы крупным планом, раскрытое отверстие, переполненное вытекающей спермой и мокрый член рядом, словно трофей, словно хвастовство, что именно он был внутри Томы, заполнив до краёв. Даже его ягодицы были покусаны, красные, крупинками посинела кожа - Аято понял, что толчки этого человека были определённо бешенными. Вздыхает, смотрит на то, что разложил на столе, и думает: это пятая. Из одиннадцати или двенадцати. Аято смотрит на всё оставшееся очень долго, закат перетёк в глубокую ночь, звенящую цикадами; фотографий оказалось тринадцать и каждая из них - грань эротизма и сексуальности, на которые был способен человек. Тома был такой красивый и милый, объятый широкими и изящными руками, позы менялись одна за другой и каждая - великолепна. Где Тома на коленях берёт член в рот, где целуется с синеволосым парнем, где белые руки с затянутыми шрамами пускали пальцы в рот, вытягивая слюнявый язык, где Тома плакал, принимая второй член, где кусал чужие руки и свои пальцы, где был так сексуален, раскрывшись для двух человек, и кончал, пачкая себя и других. Когда Аято закончил, первое, что напомнило ему о течении времени, это луна в открытом окне, и второе - это огромное пятно на штанах в районе паха. И постыдное чувство щекочущей кожу влаги, прилипшего белья к коже и то нарастающего, то нисходящего жара. Аято зажигает, наконец, свечу и берёт письмо в руки, надеясь найти объяснения всему, что видел. Читает: "Госпожа, я знаю, что первым делом вы прочтёте это письмо, поэтому настоятельно прошу вас закрыть конверт с фотографиями и не открывать его до моего приезда". Аято скалится и щурится, брови сводит злобно, не имея никакого желания читать дальше: письмо было не для него. Ни одна из этих фотографий не предназначалась ни ему, ни Аяке, но именно ей Тома их доверил. Аято быстро находит взглядом конверт, видит, что в строке получателя подписана только фамилия, и всё сразу ясно, потому что первый Камисато, о котором подумает слуга, получивший почту - это Камисато Аято. "Впрочем, если вы всё-таки увидели содержимое фотографий, я прошу вас оставить эту информацию в тайне, и ни в коем случае не делиться ими с господином Аято! Как вы любите это делать с другими фотографиями. Со всем уважением, Тома." Аято озадаченно хмыкает. Тома мог бы смириться, если бы Аяка знала про это, но если Аято - нет? Он обязательно обсудит этот момент по приезде Томы из Мондштадта, а сейчас ему скорее нужно в тёплую ванную и отдать одежду на стирку. К концу приходит последняя неделя отпуска, и Тома возвращается даже раньше, чем его ждали - кажется, он писал о том, что прибудет в воскресенье, но на пороге поместья был уже в пятницу, выглядя совершенно волшебным образом: бледная кожа почему-то приобрела загорелый оттенок именно в Мондштадте, хотя Инадзумское солнце бывает явно чаще и ярче, и во многом раскрепощённый - вырез на очень обтягивающей футболке был глубже, пускай и не достаточно, чтобы мог считаться эротичным; Аято знает, насколько крупные у Томы соски, и немного хмурится, не замечая тени от них - неужели скрывает их каким-то образом? Это огорчает. Аяка встречает его, еле сдерживающаяся от того, чтобы обнять при всех горничных, вышедших встретить Тому, пока Аято стоит в тени навеса, прижавшись спиной к деревянному брусу, и мягко улыбается, чувствуя схожую с Аякой радость, потому что не соскучиться за Томой не возможно, как и не нуждаться в его организованной деятельности, во многом упрощавшей управление домом. Всё-таки Тома был управляющим, и если изначально Аято по большей степени ждал его, чтобы уменьшить количество собственной загруженности, то сейчас к желанию всегда видеть его на месте подключилось другое, достаточно неприемлемое, но вряд ли сравнится с тем, насколько неприемлем может быть Тома. Отдав свои вещи горничным, Тома под руку с Аякой идёт на пути к Аято, в поместье; случайно услышанные обрывки диалога чуть не заставили Аято прилюдно облизнуться: - Какое письмо с фотографиями, Тома? - озабоченно спрашивает Аяка. - Последнее письмо мне пришло в среду, где ты писал о скором прибытии. Это было что-то важное? - её тон очень обеспокоен, она прикладывает сложенный веер к губам, останавливаясь рядом с Аято, заставляя остановиться и Тому, и немного хмурится, опуская взгляд - всегда так делает, когда думает о чём-то. - Не сказал бы, госпожа, - Тома пытается не выдавать голосом волнения, но Аято видит, как капелька пота стекла по подбородку, хотя жаркой погодой и не пахло, и заправляет выбившиеся волосы за уши. - Просто достаточно личное, - и улыбается, будто ничего страшного не произошло. Но что-то страшное бы действительно произошло, если бы конверт взаправду затерялся на почте и попал не в те руки. - Чем обеспокоены? - вклинивается в разговор Аято, подходя к ним. - Кажется, важная Томе вещь потерялась на почте, - голос Аяки очень грустный, её лицо выражает чистую человеческую печаль, и если бы Аято не знал правды, он бы перенял эту эмоцию на себя. - Ох, правда? - спрашивает Аято, зная, что тон голоса был достаточно беспокойным, чтобы не вызвать подозрений. - Сегодня же направлю прошение в комиссию, чтобы этим занялись как можно скорее, так что это не стоит твоих переживаний, Тома. Лучше отдохни до завтра и вернись к рабочим делам, а я займусь твоей пропажей. - Слушаюсь, господин, - говорит Тома, на щеках идёт тень знакомого румянца, тёплого и нежного. - И спасибо. Аяка тоже этому очень рада, поэтому в спешке уводит Тому в обеденный зал, чтобы и накормить, и опоить, и поговорить. Аято улыбается им в след. Отпуск определённо пошёл Томе на пользу: изголодавшийся по работе и домашним делам, он полностью отдаётся всему, что предлагают, даже помогает в уборке и стирке, переносит поставки овощей и фруктов самостоятельно и внимательно читает все документы, оказывающиеся в его руках. Такой энергичный, в отблеске солнца на волосах он сам выглядел, как самая ярка звезда небосвода; по вечерам Тома полностью отдаётся Аято, сортируя все бумаги и ценные документы, которые Аято никогда не читал или подписывал в порядке, котором они должны быть: было совершенно всё равно, что вопросы по озеленению столицы должны решаться в самом конце, а не в начале или середине, как уже несколько раз объяснял Тома, заново складывая именно эти бумаги в конец. Аято не станет врать, что не скучал по вечерам с Томой, когда они тихо переговаривали ни о чём и работали иногда до такого позднего вечера, что приходилось выделять несколько рабочих часов следующего дня на сон. Голос Томы всё-такой же потрясающе убаюкивающий и звонкий, его рассказы и истории обо всём и ни о чём сразу: сначала он рассказывает о себе, потом о том, какие ситуации ему встречаются на рынке, потом очень долго жалуется на резкое повышение цен на интересующие его изделия, ещё позже рассказывает про то, как смешно белки со всей скоростью взбираются на худощавые деревья, если случайно, в попытке подобраться к ним поближе, издать очень громкий звук. Однако моменты его раскрепощения в дуэте с Аято бывают только в таких тёмных вечерах, под треск цикад и звук горения фитиля лампы, но Аято надеется это в скором времени исправить. Точнее, надеялся до недавнего времени, потому что повод взять его с собой на прогулку появился на удивление скоро, если не в ту же минуту, как он решил, что именно будет делать. Вывести его с собой до любимой лавочки и закупиться бабл-ти на день, и самое удачное в этом дне то, что дел на сегодня у Томы не осталось. Почти две недели он работал столько, сколько Аято за год не делает, и ничего из того, что требует обязательно его присутствия попросту нету, а это значит, что Тома будет с ним весь день. Это очень, безумно радовало, - было бы приятнее считать это свиданием, но Тома пока не готов к такому предложению, поэтому они спокойно купят бабл-ти и спокойно пойдут работать у Аято. Первую упавшую на нос каплю Аято сводит на то, что ему померещилось. Они даже до забегаловки не дошли, дождь не может начаться средь ясного неба просто по тому, что у Аято сегодня отличное настроение, просто по тому, что в своей голове он вскользь назвал их с Томой выход свиданием, жизнь не может быть настолько жестока, чтобы увести их подальше от поместья, но не позволить дойти до лавки. Но она жестока и в ту же секунду солнечное небо разрезает молния, гром забился по ушам и дрожь прошла по всей земле. Тома крупно вздрагивает, случайно ухватившись за предплечье Аято, ливень обрушивается на них неожиданно и резко, застилая дорогу перед глазами и впитываясь ледяной водой в одежду. И если у Аято был неплохой пиджак, способный перенести нечто подобное, то Тома в сравнении с ним - голый; короткая накидка на плечах уже промокла, вклеившись в тело, Тома сильнее сжал Аято руку. - Нам нужно обратно, господин, - говорит Тома, но его очень плохо слышно, пока дождь тарабанит по земле и ушам, но кое-как Аято его понимает, наклонившись к нему, чтобы точно услышать остальное, что Тома явно хотел ему сказать. - Вы можете заболеть, поэтому нам лучше не стоять на месте и отправиться обратно в поместье, - и Тома тянет его за руку по направлению к дому. Аято кусает себе губу: Тома весь мокрый, в то время как Аято - только головой. Наскоро расстёгивая пуговицы пиджака, останавливаясь, чтобы снять его и не намочить внутреннюю сторону неосторожными действиями, Тома хмурится. - Что вы делаете? - спрашивает, подойдя поближе и поднявшись на носочки, почти прямо к уху Аято. - У меня много слоёв одежды, так что я точно не промокну, - отвечает Аято, - но ты уже. Поэтому надевай и быстрее обратно. Возражения не принимаются, ослушаешься - последует наказание. Тома кивает, перенимает из его рук пиджак и накидывает его на плечи, снова берясь за предплечье Аято, ведя его за собой. Они идут быстрым шагом по размокшей земле, стараясь не соскользнуть по грязи, не упасть и ничего не сломать. Аято идёт за Томой, за его крепкой хваткой на руке и несмотря на подпортившееся настроение, на то, как ужасающе отвратительно мокрые волосы липнут к коже, кончиками застилая взгляд, на то, как штаны обволакивают ноги, сковывая - Аято неплохо. Даже хорошо, если честно: потому что Тома так за него держится, так мило оборачивается, проверяя его состояние. Сердце трепетом заходится, согревая и приподнимая настроение, всё-таки солнце с ним, а другое и неважно. Стоящая на посту охрана кричит и машет им руками, зазывая, а дома их настигают обеспокоенные работницы, давая по полотенцу каждому, с приказом главной горничной расходясь для подготовки двух горячих ванн. Аято накрывает свои волосы полотенцем, смакивая воду с волос, пока остальная огибает одежду на теле и спадает с него на пол, образуя огромную лужу в прихожей. Тома... мокрый. Весь. От контраста холодного дождя и тёплого помещения на его теле стоят мурашки, и не только они - Аято сглатывает, потому что соски, которые он так жаждал увидеть по приезде Томы, он видит сейчас: крупные и широкие, стояли, обклеенные тканью, ни капельки не скрывавшей их размер, даже ареола была очерчена футболкой, и это двойной удар по всем мыслям Аято про них. Они великолепные, Аято знает это, даже не имея возможности увидеть воочию голыми. Он подходит к Томе, запахивая пиджак на плечах, застёгивая одну пуговичку, улыбается на обеспокоенный взгляд и отходит обратно. - Ты весь дрожишь, - говорит Аято, - тебе стоит первым посетить ванну. Потом зайдешь ко мне в кабинет, будем работать. Если меня не будет на месте - жди. - Как скажете, господин, - голос Томы очень хриплый, лицо мокрое, губы опухли и ресницы склеились. Если не знать ситуацию, Аято готов назвать это сексуальным, но не может, переживая, как бы Тома не заболел после такого, очень надеясь, что горячая вода и тёплая комната купальни снимет всё напряжение после долгого нахождения под ледяным ливнем. Как и предполагалось, Тома закончил свои водные процедуры раньше и сидел на своём месте рядом со столом Аято в неожиданно домашней одежде: расхлябанной длинной майке тёмного цвета, с очень тонкими лямками, отлипающими от Томы, когда он чуть наклонён, читая какую-то книгу, оперяясь на стол, и Аято снова видит его соски. Впалые в ареолу. Красота тела Томы - это преступление против человечества, потому что Аято был настолько глуп, чтобы ни разу не подумать о такой особенности его тела, и Томе стоит поплатиться за свою неконтролируемую эротичность. Может, когда-нибудь потом, потому что Тома замечает его сразу же, как за Аято закрывается дверь и встаёт со своего места, встречая. - Всё в порядке, - говорит Аято, - необязательно вставать. Что это на тебе такое? Ты никогда не позволял себе такого вида при мне. - Вы тоже не то чтобы очень официальны, - отвечает ему Тома, садясь на место, закинув ногу на ногу. И только сейчас Аято видит его невыносимо короткие шорты - под ними точно есть бельё? - Да, но у меня есть причина, - улыбается Аято, подходя к Томе, - ведь кое-кому приспичило постирать всю мою одежду вчера, припоминаешь? А недавно на неё пролился дождь, и я на двое суток вынужден работать в пижаме, - усмехается он, кладя ладонь на бархатную щёку, - а когда ты в такой одежде я могу счесть, что ты пытаешься соблазнить меня, - в шутку добавляет Аято, в случае чего готовый капитулировать. - Ещё с момента, как отправил вам фотографии, - теплотой в ладонь отвечает Тома, - но вы решили сделать вид, будто ничего не случилось, жадно следя за мной со дня, как я приехал. Откровение выбивает из Аято воздух. Зелень глаз Томы такая яркая и нетерпеливая, плещется свежестью и жаждой, глубокий зрачок так быстро расширился, когда Аято кладёт вторую ладонь на другую щеку. - Забери слова назад, - говорит Аято, - или я не могу пообещать, что буду достаточно сдержан. Тома выпускает язык из пухлых губ, касается большого пальца Аято, захватывая его в плен губ, смачивая слюной и обволакивая теплотой жаркого рта. - Нет, - отвечает кое-как Тома, выпуска палец изо рта, нить слюны отблёскивает свет свечи в лампе. Его взгляд сощурен, и Аято впервые видит такую концентрацию хитрости и желания одновременно и забывает, как дышать, немея всем телом. - Я так ждал этого дня и отказываться не стану. Аято срывает. Он тянет Тому вверх на себя за лицо, заставляя его упасть на себя и встать на носочки; он моргает часто-часто, отчётливо сглатывает, пока Аято смотрит на это невинное лицо, понимая, что всё это время его представление о Томе было в корне неверным. Тома жадный и несносный, и до чёртиков сексуальный, горячий, согревает Аято своим телом сквозь слой одежды, закусывает губу в нетерпении, кладёт свои руки Аято на грудь. - Я тебя поцелую и трахну, ладно? - спрашивает Аято в самые губы, ждёт, пока Тома перестанет нервно гладить его и наконец окончательно ему ответит. - Да, хорошо, - шёпот срывается долгим выдохом, Тома дрожит, льнёт к Аято сильнее телом, просит, молит о большем своими действиями и словами. - Пожалуйста, Аято. Аято мажет языком по его губам и целует. Тычется в сомкнутые губы, вмиг для него раскрывшиеся, кусает его верхнюю губу, посасывает нижнюю; руки с лица постепенно на тело спускает, гладит округлые бока, останавливаясь на изгибе поясницы и к себе сильнее прижимая, вжимается горячим пахом в его, сладостно подрагивающий и двигающийся навстречу. Тома стонет в рот, кусает Аято язык, жмурит глаза и потрясающе красиво заливается румянцем, окрашивая даже уши своим желанием, дрожащими пальцами шарит по торсу и груди, старается расстегнуть все пуговицы пижамной рубашки, нетерпеливо стонет громко, пытается с языком Аято играться, укусить и пососать, зализаться. Поцелуй влажный, очень мокрый и громкий; Аято уверен, что Тома по-другому не умеет, потому что его попытки пробиться к Аято в рот такие забавные и возбуждённые, и даже проваливаясь, принимая ласки своих губ, покусывания и долгие, длительные поцелуи губ в губы - всё равно пытается перенять ведущую роль, что-то придумать и сделать. Это мило и сильно торкает Аято мозг, потому что Тома так старается его заполучить всем своим телом, так отзывчив и гибок в его руках - умереть можно, насколько Аято сейчас приятно. Их первый поцелуй можно было бы назвать соревнованием, если бы Аято с самого начала не был победителем. Тома мокро ведёт по губам Аято в последний раз и чутка отстраняется, опустив голову вниз и смотря туда же: на их прижатые тела, на два стоящих бугра, таких разных по размеру - даже сам Аято присвистывает от вида. Тома сглатывает, делает движение бёдрами вперёд и стонет заглушенно; Аято видит, с какой скоростью соски выходят из ареол, выглядывая из-за лямок майки, такие дрожащие и очень яркие, вытянутые и крупные, самые лучшие - Аято даже во снах не думал, что они такие волшебные, ограничиваясь редкими мыслями, что они точно не такие мелкие, как у него самого. И, слава Архонтам, это оказалось правдой - самой желанной из всех правд мира. Аято подхватывает Тому под бёдра, поднимая на себя, и он громко ойкает, судорожно хватаясь за плечи, зажимая талию Аято меж бёдер. - Ч-что такое? - спрашивает, сжав в кулаки плечи рубашки. - Ничего, но тебе стоит быть самым тихим человеком на свете, если хочешь, чтобы никто не обратил на нас внимания в разгар рабочего дня, пока я несу тебя к себе в комнату, - подбадривающе говорит Аято, шлёпнув по бедру под рукой. - Будь очень тихим, малыш. Тома прячет лицо в сгибе его шеи и очень старательно молчит всю дорогу, сглатывая на каждом случайном трении вставшего члена о тело Аято, сжимая свои руки на нём так, что короткие ноготки болюче впивались сквозь одежду. Подходя к двери желанной комнаты, Аято ставит Тому на ноги, позволяя ему первым войти. Сразу, как Аято закрывает за собой дверь, разворачиваясь к Томе лицом, его впечатывают в эту же дверь, напугав до резкого глубокого вздоха во всю грудь. Тома держит одну руку рядом с его лицом, смотрит в глаза так возбуждённо и заманчиво, просяще, но Аято чувствует, что сейчас ему нужно медленно течь по течению, и он следует за тем, что хочет и делает Тома, опустив вторую руку на член Аято, ловя губами короткий сдержанный выдох. - Такой горячий, - скомкано говорит Тома, - мне так интересно: он был таким же, когда ты смотрел на мои фотографии? Когда видел, как меня трахали, как в меня кончали. Расскажи мне, - Тома всё ещё говорит это Аято в самые губы, - что ты чувствовал, пожалуйста. Я так хочу знать, - и давит ладонью на член, сжимая в кулаке, и всё, чего Аято хочется, это чтобы Тома снял с него все лишние тряпки и нормально подрочил ему. - Я так надеялся увидеть ревность в твоих глазах, когда приехал, или злость, или вожделение, но ты ничего не показывал. Но я сразу понял, что ты всё видел. Ты выглядел как тот, кто знает всю мою подноготную, и в тот день мне было очень жарко от твоего взгляда. Я еле стерпел день с Аякой, желая подрочить всё то время, что было после того разговора, - слова Томы выводят. Аято не хочет разговоров, сжимает губы и скрипит зубами, когда Тома очень медленно тянет за резинку штанов вниз, показывая себе только основание и сразу же останавливаясь. Зелёные глаза влажно заблестели. - Тебе понравилось? - Да, - сухо отвечает Аято, - очень, - и Тома тянет штаны ещё ниже, - ты такой красивый, когда тебя трахают. Я жаждал увидеть это сам, то довольное лицо, когда тебе кончают в рот, или когда ты полностью насажен на член. Ты такой развратник, я столько времени не позволял себе думать о тебе в таком ключе, но ты сам всё начал. Хороший мальчик старается до конца, да? - штаны выпустили член, оставляя тяжестью покачиваться на воздухе, стекать предсемени вязкими каплями по головке на ствол и падать на пол меж раздвинутых ног Аято. Тома улыбается хмельно, дрожащая рука кольцом обхватывает основание и не может полностью сжаться вокруг. Аято видит блеск в опущенном взгляде, чувствует нетерпение в быстром движение до головки, как большой палец давит на уретру, собирая эякулят, и Тома в моменте такой довольный и хорошенький, что Аято кое-как удерживает от того, чтобы снова вернуть всё в свои руки. - Я рад, - говорит Тома, мягко целует в губы и больно кусает нижнюю, оттягивая, - мы старались тебе понравиться, - Тома громко чмокает слюной, проникая языком в рот, щекоча верхнее нёбо, волнительно обтирает член ладонью со всей влагой, собранной с головки, проходит по каждой жирной венке на стволе и удовлетворённо мычит в короткий поцелуй, отрываясь от Аято, смотря на него таким довольным и жутко влюблённым взглядом. - Никогда не думал, что у тебя в штанах такое сокровище. Нужно было делать больше намёков, да? Я, - Тома опускается к уху Аято, раззадоривает теплом своего тела и голоса, - мне... мне так нравится, что ты разрешил взять контроль над тобой, но... я просто очень болтливый, я хочу обратно, - облизывает угол скулы и сжимает кулак на члене, нетерпеливо подвинувшись к Аято. Невыносимо. Аято уже давно понял, что Тома разговорчив, что хочет болтать и обсуждать всё, что видит и делает, и слышать от него просьбу о взятии контроля на себя - головокружаще, возбуждает ещё сильнее, и Тома торжественно ахает, когда член в его руке поднимается, делая пустое пространство между кругом пальцев больше. Аято встаёт, выпрямляя подогнутые колени, подтягивает к себе Тому за поясницу, вжимаясь своей щекой в его, трётся о тёплую нежную кожу лица, растирая маленькие капельки пота. Тома такой возбуждённый, такой покрасневший и потеющий от собственного тепла, и Аято за ним - тоже возбуждён, тоже покраснел и тоже потеет от Томы, его непрекращающегося жара. Он нежничает с ним ещё какое-то время, вслушиваясь в томные тихие стоны на ухо, а потом они идут шаг за шагом к кровати, обнимаясь и трогая друг друга везде, где руки могут дотянуться: Тома выводит узоры одной рукой на его спине и лопатках, щекоча линию позвоночника, второй - пытается играться с его сосками, чувствуя их подушечкой большого пальца, но схватиться за него под одеждой не получается, и Тома постанывает громко и разочарованно каждый раз, как пытается, но не может. Аято только гладит спину и бока, перемещая руки на почти оголённые круглые ягодицы, желая поскорее оказаться на постели и поставить Тому раком, или положить на спину и закинуть себе на плечи его ноги, или на бок, или... Футон комкается под ногами, они останавливаются. Тома вылазит из его рук, целует в щёку и садится перед ним на колени, облизывая снование члена, присасываясь, одной рукой вцепившись в штаны на бедре, второй накрыв головку, потирая сочащуюся щель большим пальцем, размазывая смазку по всей головке. - Я бы хотел тебе отсосать, но он не поместится, - грустно говорит Тома, языком скользя от основания до головки и обратно поцелуями, поднимаясь по лобку к пупку; по его глазам Аято понимает, что ему стоит снять с себя рубашку самому. - Я подготовил себя для тебя. Правда, боюсь, моего флакона смазки на тебя не хватит, но мы постараемся его вставить, хорошо? Аято кивает, снимает с себя верх пижамы, слова Томы в очередной раз смущают его, вводят в ступор и пускают вожделение по венам, желание скорее оказаться внутри горячего, жаждущего его ложа и сделать Тому своим окончательно. Голова дурнится, клубится мыслями, которым Аято запрещает существовать в повседневной жизни, но сейчас можно, наверное, Тома же здесь, с ним, говорит такие похабные вещи, делает такие сногсшибательные действия с ним, возводя остатки разума в невыгодное положение, потому что от него хочется отказаться и полностью сорваться, отдавшись пожирающей его с момента начала похоти. На Томе всё ещё вся его одежда, пускай и ничего не скрывающая - ни стоящих сосков, выглядывающих из-за лямок майки, напряжённых от случайного трения о ткань; про шорты и сказать нечего: из-за края выглядывала розовая головка, настолько они были короткими. Тома, скорее всего, надел их просто, чтобы спровоцировать Аято хоть на какие-то действия, на какие-то слова, которые можно было растолковать в нужную сторону, и у него получилось, всё вышло отлично, прошло по его плану, наверное. Это тоже забавляло, но значило ли, что его обвели вокруг пальца? Возможно, однако думать об этом не хотелось. Тома берёт ладонь Аято в свою и тянет на себя, заставляя сесть на колени и быть с ним на одном уровне. Кладёт его руку себе на грудь, облизывается, моргает, заставляет надавить на ареол, совсем близко с соском, и Тома пускает струю спермы на пижамную штанину, раскрывая глаза и дыша так часто и громко - видимо, сам не ожидал такой реакции. - Эт-то, - запинаясь, говорит Тома, - прости, я... твоя рука такая горячая, было так приятно, я... - Томе не хватает воздуха в лёгких, чтобы сказать всё, что есть на уме - это видно по тому, как он сжимает руку Аято, как сводит бёдра, зажимая свой член, как слабо закрывает глаза, закусывая в себя нижнюю губу. - Тебе же нравится моя грудь? Я видел, как ты смотрел на неё сегодня. Давай, сделай, что хотел, сегодня она очень чувствительна, - последние слова переходят в писк. Аято поднимает к нему вторую руку, сглатывает, первый раз прикасаясь к таким потрясающим соскам, а Тома визжит на его прикосновения, член дёргается в шортах; откидывает назад голову, держится за его руки, царапая кожу, и дрожит всем телом, но не кончает. Соски большие, влажные и наощупь очень мягкие, Аято вдавливает их, а Тома таз вверх вскидывает, мычит, ногтями сильнее в кожу рук впивается. - Когда ты делаешь так, это ужасно, - говорит Тома плачущим голосом; Аято останавливается, не желая делать Томе плохо. - Невыносимо. Мне так жарко, твои пальцы так сильно давят, я... хочу кончить, пожалуйста, - и всхлипывает. Глаза наполнены слезами, по рту стекают слюни с примесью крови от прикушенного языка или губ, Аято не уверен, но Тома выглядит таким нуждающимся, таким вожделеющим, что желание разобраться с чувствительностью сосков отступает на второй план - Аято хочет заполнить Тому до краёв. - Дай мне смазку, - просит Аято, надавливая Томе на плечи, заваливая его на спину на футон. - В кармане шорт, - отвечает Тома, Аято кивает. Как в этой мелкой полоске ткани, не сумевшей сдержать даже член, может быть хоть какой-то флакон Аято не знает, но он там и правда оказывается, не крошечный и не большой, средний и полностью заполненный. - Это слаймовый лубрикант. Мой друг закупает себе такой из Лиюэ. Я искал на нашем рынке, но ничего похожего не нашёл: ничто другое не было настолько мокрым и вязким, и сохнет он не быстро. А ещё-ох- Во время рассказа о свойствах смазки, Аято успевает стянуть ненужные, мешающиеся шорты, раскинуть ноги в стороны и вылить половину Томе на промежность - и член, и сжатый сфинктер, дрогнувший от прохлады лубриканта. Тома замолчал сразу же, как почувствовал влагу, подтянул к себе ноги и обнял их под колени, раскрываясь - это удушающе. Анус раскрылся, смазка медленно заполнила край, вытекая, и Аято подставляет сразу два пальца, вставляя в кипящее нутро до костяшек, и Тома стонет. Внутри горячо, ребристо и мокро, Тома всасывает в себя пальцы, сжимается на них, показывая, как может, громко призывно стонет и тихо напоминает, что он уже готовый, что можно просто вставить и ни о чём не волноваться. Но Аято хочет: раздвигает пальцы внутри, извивает, сгибает на простате и Тома кричит, царапает сам себя, прижимая к себе ноги поближе, старательно ими не дёргая, чтобы случайно не врезать Аято по лицу. Всё хлюпает громче, когда Аято вставляет третий палец, и начинает поступательные движения рукой, раскрывая припухшее колечко мышц, смотря на блестящую изнанку, двигаясь пальцами быстро, кончиками задевая простату на каждом движении, и Тома кусает себе губу, плачет, шмыгает носом, долго смаргивает слёзы, смотря на Аято таким расплывчатым, утекающим взглядом, что Аято уже не может найти смысла оттягивать и дальше. Пристраивается между ягодиц, смотря на мокрую кожу, на раскрытый, желающий его анус, на капельками спермы подрагивающий зажатый член; выливает на себя остаток флакона, растирая от головки до яичек, вздыхает полной грудью в последний раз и направляет головку к входу, и она кажется такой одуряюще крупной, хотя Тому вообще невозможно назвать миниатюрным, но сейчас он таким казался - будто одно движение и он под ним рассыплется осколками. Аято вставляет, плавным толчком входит на половину и жмурится: никогда ещё ему не было так горячо. Тома сковывает его в себе, пытается всосать, втянуть поглубже, раскрытое кольцо жадно сжимается вокруг, желая большего. - Аято, Аято-аято, - стонет сахарно Тома, пытаясь двинуться желанному члену навстречу, - давай, быстрее, я же чувствую, что не весь, я хочу ещё, Аято, пожалуйста- Аято слушается его мольбам, выходя по головку, и льнёт к его ягодицами одним слитным толчком, вжимаясь тазом в мягкую кожу. Аято не видит лица Томы с этого положения, не знает, что он чувствует, только слышит и чувствует: слышит глубокий вздох и исступлённые выдохи, голос не может сорваться на стоны и крики; чувствует, как Тома импульсивно сжимается на нём, как дрожит всем телом, как пытается расслабиться, как желает продолжения, толчков, разрядки. Головка его члена сочится спермой, яички пожимаются, и Аято уже хочет спросить, всё ли в порядке, как Тома говорит: - Да, да! - его голос хриплый, звучит так сладко и уже затраханно, что желание продолжить двукратно. - Какой же ты классный, Аято. Аято глотает похвалу, отстраняясь, выходя, оставляя в Томе самый краешек головки, и начинает так толкаться - выходя до кончика и входя до основания, громко шлёпаясь о ягодицы, выбивая громкие всхлипы и томные, дёрганные стоны его имени. Смазка липнет к коже, ниточками остаётся на заднице Томы и лобке Аято, и это так красиво, так потрясающе выглядит, Аято срывается на парочку резких толчков, заставляя Тому волнительно сжиматься на члене, принимая каждую венку, каждый проход такого узелка по простате. Аято не знает, что Тома чувствует, но по тому, сколько пота с него стекает, сколько спермы на каждом толчке выходит из члена, Аято думает, что ему приятно. Тома стонет его имя несколько десятков раз прежде, чем судорожно сжаться на нём и расслабить хватку на ногах, отпуская их, показывая себя Аято: всего красного, потного и мокрого то ли потом, то ли всеми слюнями, что из его рта вываливались на толчках, и скорее всего всем вместе. Тома прижимает руки к своим губам, кусает узловатые пальцы; Аято, наконец, может держать Тому за бёдра, помогая насаживать его на себя, доводя до края - зелень глаз закатывается вверх, тело изгибается и в какую-то секунду у Аято в голове проскальзывает воспоминание, о котором он невозможно часто думал задолго до этого дня; кладёт руку на низ живота и давит большим пальцем. Громкий, оглушающий взвизг, Тома сжимает Аято до брызг фейерверков перед глазами, до мира, покрытого разводами и не имеющего формы, его тело дрожит вслед дрожи Томы, он изливается глубоко внутри, прижимая широкие бёдра к себе, чувствуя покалывание повсюду, от затылка до кончиков пальцев рук и ног, ощущая разливающееся тепло и душевный трепет от понимания и осознания всего, что произошло. Первое: у него случился секс с Томой. Второе: Тома всё это время делал ему намёки? Третье: он подговорил двух людей его трахнуть? Четвёртое: ??? Голова опустела в момент, когда Тома тянется погладить его живот, проходится влажной ладонью по напряжённому прессу, оставляя руку на его боку. Аято мнёт его бёдра двумя руками, поглаживает мокрый бархат его кожи, хочет зацеловать всё его тело, обнять крепко-крепко и всё обсудить. - Ты мне нравишься, Аято, - тихо произносит Тома, второй рукой прикрывая себе лицо. - Да, - мягко смеётся Аято на его признание, - ты мне тоже. И начинается долгое молчание. Не было и капли неловкости, просто язык не хотел и одного слова больше связывать, не хотел коммуницировать. Тома молчал по неизвестным Аято причинам, но его губы то поджимались, то раскрывались, грудь мерно вздымалась, тело понемногу высыхало от пота, оставляя только вязкую сперму на коже. Аято выдыхает, отпуская ноги Томы подле себя, и наваливается на него сверху, почти ложась на уставшее тело. Тома мычит на него, убирает от лица руку и смотрит Аято в глаза, румянец окрашивает сначала уши, затем скулы и щёки. Забавно и мило, кладёт обе руки Аято за шею, кажется, играясь с концами волос, закручивая на пальцы пряди. - Я не буду совмещать наши рабочие отношения с личными, - твёрдо говорит Тома, как человек, оттраханый и выливший половину воды из своего организма слезами. Аято кивает. - Всё будет, как ты хочешь, Тома.