Добро пожаловать в детство.

— Саш, а ты почему не сказал, что у меня тушь под глазами размазалась? — Не заметил, Марин. — Конечно. На своей секретарше ты всё замечаешь. На жену-то тебе плевать. — Что ты несёшь? Лера поёжилась. Девочка не выносила родительской ругани, но жила, окружённая ею. Больно было слушать. Мама рассматривала своё отражение в крохотном зеркале на солнцезащитном козырьке. Снова злая, нервная. Она словно сохла от собственного гнева. Рыжие кудри исчезли, теперь напоминали лёгкие волны. Худоба её совсем не красила. Не было больше румяных щёк, которые девочка помнила только в улыбке. Теперь лицо мамы если и краснело, то выглядело это болезненно, будто женщину лихорадило. Отец выглядел лучше, но ненамного. Лохматый, тощий человек в хлипких очках. Лера всегда удивлялась тому, как у него хватает сил на повседневные дела. Ведь кажется, подуй ветер — папу снесёт. Как девочку в той книжке… Как же ее?.. Лера точно помнила. Потом, видимо, устала помнить и забыла. — А у бабы Лизы есть пианино? — решила вставить свои пять копеек Лера, — а то на чем же мне играть? Ответ от мамы последовал незамедлительно. Говорила она с пренебрежением, всё ещё злясь на отца. — Нет. Пианино у неё нет. Проживёшь лето и без него как-нибудь. — Мам, я же всё забуду! — слабо возразила девочка — Тамара Константиновна меня убьёт! Тут уж в разговор вмешался папа. — Это что за слова такие? Чтоб я больше не слышал! Ты меня поняла? Лера смутилась и пробубнила что-то несуразное в знак согласия. Потом ехали молча. Девочка думала о том, что за целое лето, казавшееся ей огромным, она банально забудет всё, чему за год научилась в музыкальной школе. А ещё так хотелось сыграть что-нибудь для бабушки, чтобы она гордилась! В размышлениях здорово помогал лесной пейзаж, что не менялся последний час. Лера прижимала к груди мягкую игрушку. Плюшевая лягушка пахла домом, а ещё делила со своей хозяйкой кровать. Иными словами, самый верный друг в сложившейся ситуации. Бабушка по маминой линии, к которой Леру везли, была женщиной своеобразной. Мама редко говорила о ней хорошее, а про недостатки упорно молчала. Пока маленькая Лера не ходила в школу, баба Лиза приезжала часто. Ко всему прочему, девочка вечно болела, а нет на свете лекарства лучше, чем бабушкино варенье и любовь. Последнего в семье Кошкиных было так мало, что кто-то даже высказывал предположения о том, что Лера болела душевно из-за ссор родителей. С одной стороны, девочка любила свою бабушку, а с другой — ненавидела её огромный огород. Кошкина всегда была готова помочь, но от одного только взгляда на эти ужасные грядки шириной в три слона и длинной до Китая ей становилось дурно. Лера была в гостях у бабушки когда-то давно. Кажется, в возрасте лет трёх или четырёх. Теперь же ей предстояло провести здесь целое лето. Что же делать? Умирать на нескончаемых грядках? Ни пианино, ни любимых книг, ни друзей. Родители со своим ремонтом так невероятно кстати! — Мам, а там живет кто-нибудь моего возраста? — робко начала Лера. — Не знаю, — отмахнулась та. — Но ты же выросла в деревне! — воскликнула девочка. Папа как-то странно усмехнулся, но промолчал. Мама же в момент обернулась настоящим волком! Она стала громко спрашивать о причине этого смешка, а между каждым вторым её словом проскальзывала нецензурная брань. Отец не говорил ни слова. Словно жены рядом не было вовсе. Вскоре машина свернула вправо, лес сменился аккуратными частными домами. Лера открыла окно, наслаждаясь лëгким ветерком и деревенской красотой. Тут звонко пели птицы, чего девочка уже давно не слышала. В городе можно было наткнуться на затравленных, тощих и больных голубей, что сидели у мусорных баков, сжавшись в комочек. Глаза у них были дикими, каждое пёрышко словно отдельно погружали в воск, а шеи у таких голубей были тонкими. Ещё Лера находила мёртвых воробьишек, над которыми уже нависали уличные кошки. Подвальные коты, собственно, тоже миловидностью не отличались. В городе животные не издавали красивых звуков, а птицы редко сидели на деревьях. Особенно, когда жилые кварталы накрывал смог. — Лера, ну-ка сейчас же закрой окно! Пыль такая! — вскинулась мама. — Да чего ты, Марин. Пусть. — Естественно. Пусть. Пусть салон будет полон пыли. Всë ведь оседает… Валерия, быстро закрой окно. Я не хочу этим дышать. Делать нечего. Провоцировать новый конфликт девочка явно не хотела. В любом случае, свобода была уже совсем близко.

***

Лера шла по пыльным деревенским улочкам и ненавидела всë и всех. Она злилась на родителей за то, что те «вовремя» затеяли ремонт и сплавили её к бабушке на лето, злилась и на бабушку, которая была как обычно занята огородом, злилась, наконец, на эту чёртову пыль под ногами! Она была тяжёлая и вечно оказывалась в сланцах девочки. Эта пыль существовала тут повсюду в огромном количестве, так что уже через пару домов Лера плюнула на всякие городские приличия и перестала снимать резиновый тапок каждые пять минут, чтобы вытряхнуть сор. Сказать честно, Лера стала даже засматриваться на соседские кусты с разной ягодой, что росли прямо за забором. Тут, как говорят, протяни руку да угостись. Но гордость брала верх. Крохотный девичий умишко считал подобное занятие воровством чистой воды. Солнце неумолимо жгло лицо и макушку. Хотелось глотнуть холодного лимонада или, на худой конец, выпросить у строгой мамы картонный стаканчик мороженого. Вот только мамы тут нет. Папы, обычно щедрого на угощения в день зарплаты, тоже нет. Есть бабушка… И если баба Лиза узнает, что Лера захотела мороженого, чтобы, само собой, заболеть среди лета и навлечь бед на её седую голову, то Валерия Александровна будет бежать из дому так, что от пяток в резиновых тапках, будут одни искры отлетать. Положение казалось безвыходным. — Ай! — Девочка за своими мыслями даже и не заметила высокого деревянного забора, так что теперь потирала ушибленный лоб. Внезапно хлипкая деревянная конструкция покачнулась, а перед глазами Леры пронеслась вся жизнь и, естественно, смерть сразу после того, как бабушке доложат о том, что её бестолковая внучка поломала чей-то забор в день приезда! В ту же секунду откуда-то сверху раздалась вполне себе различимая брань, и девочка оказалась животом на земле. Сверху на Леру приземлился мальчишка. — Эй! Ты чего творишь?! — завопила Лерка. Под тяжестью нежданного гостя болезненно ныли ребра. — Я?! Это ты не ворон считай, а вперёд смотри, конопатая. Всю ягоду из-за тебя рассыпал, черт, больно. — А ну, мымра Поппинс, слезь с меня! — Кто? Обзываться вздумала? Бесстыжая. — потирая ушиб в районе спины, мальчуган перекатился в сторону, оставшись лежать на животе и собирать рассыпанную ягоду, шаря пальцами в траве — Ты первый начал! Съездить бы тебе по лицу за «конопатую»! Да чтоб ты в крапиву голой задницей упал! — Лерка оперативно очутилась на ногах. Теперь на аккуратненьких коленочках красовались две ссадины: одна была побольше и кровоточила, а вторая казалась вовсе незначительной, но болела не меньше. Девочку потянуло в слезы. В горле уже собрался ком, а щеки вспыхнули. — Я лишь констр… конструировал… консацировал, ай, сказал по фактам! — мальчик сел, собирая в ладошке остатки сплющенной жимолости, — Должна будешь за ягоду. Он вообще не понял, что сделал ей, девочке, больно. Словно свалиться на кого-то с забора для него в порядке вещей! Словно придраться к внешности, которую никто не выбирает, для него и не значит ничего! В сердечке закипела обида, но расплакаться перед этим… Этим… Не позволяла гордость! Поэтому сквозь ком в горле и с максимальным напором Лера выдала: — Переломишься, ты…! Ты… Тебя как звать-то? — Бесплатно она мне, что-ли, досталась, по-твоему? Чуть Совенка там не оставили, — он закинул грязные ягоды с кусочками травы в рот и, отряхнув фиолетовые от сока руки, резво встал на свои две, — меня зовут Влад, но для тебя Владислав Викторович Каминский. Он и не хотел извиняться. Ему всё равно. Конечно, с одной стороны, Лерка виновата не меньше: не врезалась бы она в чертов забор — не упал бы на неё Влад, но черта с два она станет просить прощения у таких хулиганов! — Слушай ты, Влад! Меня твои деловые отношения с ягодой не волнуют! Ещё скажи что-нибудь обо мне — отхватишь крапивой по самое не могу! — Лерка нахмурилась от обиды. — Да тихо ты, пожарник, иначе всех старушек созовешь, а они меня не очень жалуют, понимаешь? — только сейчас Влад обратил внимание на своё несчастье. Он посмотрел на неё с лёгким прищуром, явно оценивая. Девчонка выделялась не одними лишь веснушками, к ним бы добавить ярко-рыжие волосы, собранные в две короткие косички, и огромные глазищи, — а ты кто такая будешь? Не знаю тебя. Как звать-то? — Лера. Кошкина Лера. — Кошка, что-ли? Ха, крутяк, — он протянул свою грязную ладонь, покрытую пылью и фиолетовым ягодным соком, для рукопожатия, — знакомы будем, Кошка. Ты чья будешь? Взгляд девочки стал ледяным. — Я внучка Лизаветы Михалны. Вон тот дом, — она махнула рукой куда-то в неопределенную сторону, отказав мальчишке в рукопожатии. Лерка вздернула носик пуговкой и прошипела, — ещё раз назовешь меня кошкой — нарвешься на крапиву. — Напугала. У меня дед — военный, мне твоя крапива как комариный укус, — Влад почесал голову, уже с досадой осмотрев новую знакомую. Лизавета Михална — это плохо, у неё даже яблоки невкусные, —ладно, бывай, Кошка. Не скучай. — он обогнул девочку, зашагав в противоположную сторону от того, куда она махнула. Лерка аж задохнулась от возмущения. Сразу и ссадины отошли на второй план, и слезы. Девочка развернулась на пятках и направилась домой. В голову пришло столько удивительно содержательных и крутых фраз, которые можно было крикнуть вслед дураку, чтобы последнее слово было за ней. С другой стороны, громко разговаривать — неприлично! — Вот это ты комета, голуба моя! — выдала бабушка, встречая Леру. Девочка нахохлилась как воробушек. Пришлось предъявить бабуле колени. Та, конечно, цокнула языком как обычно и принялась ворчать, но принесла и воду, и полотенце, и зелëнку. — Я упала. — Это ж где тут у нас в песке так упасть надо было! Эх… Бедовая ты… Вот мать твоя такой не была! Лера шмыгнула носом. Больше всего она не любила сравнений с мамой. Хоть внешне они и были как две капли воды, но характером отличались принципиально. — А ты? — А я была. И Ленка, вон, тоже. Дак чего ж хорошего! Обе, вон, одинокие… Тëтя Лена была той самой богатой и успешной, но незамужней тëтей, которая была, наверное, у всех. Она приезжала раз в пару лет, но всегда с подарками и сладостями. Никогда не читала нотаций, много шутила и смеялась. Лера всю жизнь мечтала быть такой. Когда на одном из утренников в детском саду малютку Кошкину Дедушка Мороз спросил о том, кем она хочет быть, когда вырастет, девочка без малейших раздумий ответила: «Тëтей Леной». Маме, снимавшей праздник на видео, этот ответ не понравился настолько, что дома Лере здорово досталось. — Ну, а дедушка? Значит, ничего и не одинокая, раз замуж вышла. Тёмные глаза Лизаветы Михалны как-то странно посмотрели на внучку. Уголки губ дрогнули, но женщина так и не улыбнулась. — Можно подумать, с мужем и детьми ты никогда не будешь одинокой… Пауза. — Ты о чем? — Лера причудливо изогнула бровь. Иногда она не понимала бабушку, а та говорила слишком загадочные вещи, ничего не объясняя. — Эх… Да так… Мелкая ты ещё, Лерок. — А что сегодня на ужин? — устало спросила девочка. — А что ты хочешь? Лерка зависла. Что значит «хочешь»? Мама обычно готовила свое фирменное «жричодали». Возражений и быть не могло. Ведь дом — не ресторан, по заказу тебе никто не приготовит. — Картошечки, если можно? С молок–ай–ай! — Лера взвизгивает, когда ссадины касается вата, пропитанная малахитовой зеленкой. Ну все — теперь девочка неделю будет ходить измазанная зеленым спиртом, словно выбравшееся из болота чудище, как в том мультике, что вышел этой весной, который мама Леры назвала уродским. «И какие только сейчас ужасы рисуют. Раньше мультики хотя бы смешные были, смысл имели. А эти…» — Можно. От чего нельзя? Картошку то, милая моя, чистить умеешь? — Лизавета Михална лишь головой покачала, когда Лерка дала неоднозначный ответ, — все то тебя мать разбаловала, в этом городе вашем. Бери нож в руки, да аккуратно, смотри мне, и вперед — помогать. Следующие полчаса с кухни доносился Лизаветин хохот: Лера, высунув язык, неумело орудовала маленьким ножичком, что в целях безопасности выдала ей бабушка. Половина картошки, естественно, оставалась на кожуре и падала вместе с той в невысокий пластмассовый таз, повидавший, кажется, все в этом мире, а в руках девочки оставался небольшой кружочек, умещавшийся в детскую Лерину ладонь. Лизавета Михална забрала у нее орудие пыток картошки и отправила внучку в огород, дабы та нарвала зелени к обеду, и когда Лера вернулось обратно с охапками укропа в обеих руках, так и встала посреди кухни: женщина шустро прикончила картофель и уже помешивала большой деревянной ложкой их ужин на широкой, черной и страшной сковородке, которой можно убить. Беспомощно протягивая той покрытую комьями земли, с которыми она рвала, зелень, Лера дивилась, как бабушка скоро управилась, Лизавета Михална действительно волшебница! Другого объяснения Лера не нашла, пока сидела перед тазом с теплой водой и отмывала добычу под четким руководством бабушки. Такого ужина у Леры никогда еще не было! Стрелка часов ровно двигалась к одиннадцати ночи, а они еще ни в одном глазу! Лера ловко ловила вилкой мягкую, но в то же время хрустящую картошку, источающую пар и дивный аромат, слушая бабушкины рассказы. Мама Леры, которая затыкала ее за столом, каждый раз прикрикивая: «Ешь молча, иначе подавишься!» ни за что не сравнится с Лизаветой Михалной, которая успевала и есть, и болтать, и варить компот из сушеных яблок. Удивительно, что с женщиной, с которой Лера провела чуть меньше суток, так понравилась Лере — ни о комнате дома, ни о родителях и школьных друзьях она не думала: все ее внимание было отдано старушке с блекло-рыжими волосами, от выражений которой Лера каждый раз давилась смехом, а единожды даже кусочком картошки, который застрял у нее в горле от хохота. Вот это день! Если так будет каждый раз, то Лера поселится в этой глуши навсегда, не пожелав возвращаться домой, где постоянно царит мрак и напряженная атмосфера между рассорившимися родителями. Лизавета Михална оставила тарелки отмокать до утра, а сама, вручив Лере чистые наволочку и пододеяльник, пахнувшие хозяйственным мылом, пожелала доброй ночи и скрылась за шуршащими занавесками своей спальни. Приводя свое спальное ложе в порядок, Лера слышала, как из соседней комнаты доносится тихое полу-пение полу-заклинание, которое через пять минут затихло, и домик около рощи окутала тишина. Со стороны березняка слышалась поздняя перекличка кукушек, а под Леркиным окном сонно стрекотали кузнечики. Какое невероятное обилие звуков! В городе птицу тяжко услышать, а тут прямо под окном личный оркестр! Кошкина уронила голову на подушку, разметав рыжие кудри по бело-розовой наволочке с пионами, уставившись в скрытый ночной темнотой коричневый с белым ковер на стене. Мама рассказывала ей, что ковры на стены вешают для того, чтобы сохранить тепло в комнате, но, лёжа перед живым доказательством маминых слов, Лера думала, что вовсе не за этим. Засыпая, она глазами бродила по вытканным цветам, листьям и зигзагам, иногда касалась жестких нитей пальцами, так и заснула, а последним что она видела был причудливый человечек, которого она высмотрела среди узоров.

***

Лерку разбудила бабушка, уже оравшая на кого-то благим матом. Крохотные настенные часики в комнате девочки показывали без десяти восемь утра. В сложившейся ситуации Леру радовало то, что бабуля орёт не на неё, а вот сам крик не радовал вообще. Эдак никаких петухов не надо — соседей с бабушкой хватит! Кошкина со стоном раненого льва натянула одеяло на голову, надеясь изолироваться от шума. Доспать не получилось: в комнату, шурша–гремя чем-то, что Лера сию же секунду возненавидела хотя бы из-за мерзкого звука, ворвалась Лизавета Михална. — Долго по кровати намерена кости разбрасывать? — голос женщины источал сарказм и издевку во всех мыслимых проявлениях. Из-под одеяла послышалось утвердительное мычание. Комочек отвернулся к стенке, поближе прижался к ковру. — Так, ты тут мне давай не выкобенивайся. Дело для тебя есть. Колобок распался, явив миру лохматую рыжую девчонку в позе звезды. Всё лицо ребёнка выражало явное недовольство и некоторую долю агрессии. — Но время же только… Сколько там? — Лера глянула на часы — доходило восемь. Восемь утра! Какие дела в восемь утра? — Немазанно-сухие! Не спорь! Кошкина с трудом выползла из уютной кровати, нехотя оделась. Всë кругом казалось ей холодным, даже неприятным. И ложка, и стул, и каша, и собственные руки. Так всегда бывает по утрам, когда глаза смыкаешь ближе к полуночи, а проснуться на новом месте всегда необычно — привычные вещи, такие как расческа или пенал с карандашами, лежали теперь на новом месте, комната в два раза уже, а за окном слышатся инородные звуки, которые не услышишь в городе — шуршали перья домашних птиц, а большие Лизаветины петухи, которые Лера заметила еще вчера, выпятив перламутровую грудь кудахтали под самыми ставнями. — Без штанов, но в шляпе, — сказала Лизавета Михална, глядя на внучку: заспанная, словно всю ночь таскала стога сена, и помятая, словно ее как тесто мяли дни на пролет. — В смысле? — без особого энтузиазма уточнила Лера. Женщина фыркнула. Ее взор ещё раз прошёлся по телу Кошкиной. Девочка физически ощущала давление, но не понимала почему. Было в бабуле нечто особенное… — Тебе, вон, по улице идти. Я кóсыньку тебе сделаю! — увлечено сказала Лизавета, видимо, уже забывшая что это такое — плести ребенку косы. Все гребни для волос у Лизаветы Михалны были из дерева, покрытые рисунками разных бутонов, листьев. Женщина недолго выбирала подходящий гребень и ленту в ящике комода. Каких там только не было лент! У Леры глаза на лоб полезли от обилия цветов: там были красные, синие, зеленые, лимонные, розовые, белые, чёрные, голубые, лиловые! Какие-то даже с узорами из крохотных звёздочек, ромашек. Едва завидев чëрную ленточку в руках бабушки, Лерка дëрнулась. — У меня резинки есть! — тут же вскричала девочка, шарахаясь от бабушкиных рук, предвещая неприятные ощущения от чужих рук в запутанных рыжих кудрях. — Ой, рыба моя. Можно подумать, эти твои китайские резиночки что-то да удержат! Такие кудри, вон! Коль хочешь красивые и здоровые волосы — думать забудь про эту ерунду. Лера почти без боя сдалась Лизавете, пока восседала на стуле в столовой перед миской каши. Лизавета Михална нежно обращалась с рыжими кудряшками внучки, вычесывая узлы. Мама обыкновенно брала в руки массажную расческу и наскоро лепила из непослушных волос некое подобие хвостиков на затылке. Весь процесс сопровождался слезами, соплями и криком «Не крути головой!». К тому моменту, когда бабушка закончила колдовать над детской причёской, Лерка расправилась с завтраком. Кажется, эта женщина умела убеждать, даже если дело касалось противной на вид манной каши. — Смотри, голуба моя, я сейчас дам тебе две банки молока. Отнесешь их соседу в дом напротив. Ясно? — Ясно, — кивнула Лера, запихнув в рот сушку, которую стянула из миски по середине стола, — а как его зовут? — Максим Петрович. И спроси у него мои отвёртки, пока этот дурак не сломал и их. А то у него руки… — Лизавета Михална осеклась, — просто не забудь спросить про отвёртки. Девчонка, конечно, помнила про отвёртки. Помнила, но ровно до тех пор, пока в руки не опустились две тяжеленные авоськи. Плечи тут же опустились под весом, словно Лера расстроилась — на первый взгляд три литра молока казались простецким делом, но через время тонкие руки начали оттягивать вниз, тревожа нежную девичью кожу. Лера, пыхтя и сопя, обулась по-быстрому в шлепки и плечом открыла дверь. — Да поторопись! У нас много дел! Макушку Леры слегка припекло солнце, но, слава богу, идти было недолго — выйдя с бабушкиного участка, ногой закрыв бирюзовую калитку, Лера перешла на другую сторону тропинки и меньше чем через минуту оказалась перед чужим забором, небрежно выкрашенном в темно-зеленый цвет. Толкнув тапком дверцу, Кошкина вошла в чужой сад, который совсем не был похож на двор ее бабушки: цветов здесь было мало, а если и росли, то жалкие бархатцы, трава была ровно подстрижена, но среди нее все равно были видны желтые шапочки одуванчиков. Было пусто, где-то в глуби сарая Лера услышала кур, но прошла мимо них, прямиком к крыльцу. Доски под её ногами чуть скрипнули. Поставив одну сумку на землю, Лера постучала в обшарпанную дверь, тут же услышав глухие шаги внутри. Дверь отворилась, и Лера увидела обычного старика, высокого, с длинной седой бородой. Он был не похож на дедушек, что Лера видала дома: те были молчаливы и все время излучали усталость и недоброжелательность. Старик же, который застыл в проходе, во все глаза уставившийся на рыжую девочку, сразу понравился ей. — Здрасьте, — Лера махнула рукой, и Максим Петрович моргнул. Он махнул головой, словно отгонял муху, и вновь посмотрел на Леру. Девочка смутилась, но смело протянула незнакомцу авоськи с молоком, — это вам. — Ты, должно быть, Валерия, — голос был хриплый, но приятный, не брюзжащий. Максим Петрович, кажется, был не старше Лериной бабушки, поэтому спина его была прямая, а глаза светлые, почему-то знакомые девочке. Он забрал у нее ношу, приглашая войти, — если не торопишься. Кошкина прошла за Максимом Петровичем, подумав, что бабушкина дела подождут. Лизавета Михална, судя по всему, собиралась нагрузить ее еще одной работой, поэтому зайти в гости было слишком заманчиво. Они вошли в небольшой флигелек, у стен которого стоял старый кухонный гарнитур, холодильник, покрытый старыми выцветшими наклейками из батончика «Несквик» и маленькими магнитами, которые, как рассказывал Лерин папа, раньше можно было найти в крышках из-под лимонада. — Бабушка просила еще отвертки, — начала Лера, но замолчала, заметив миску, доверху набитую ирисками «Кис-кис», от одного взгляда на которые у Леры сводило зубы, — не забыть отвертки сказала. — Отвертки, — проворчал Максим Петрович, закрывая дверцу холодильника, — вечно она торопится, словно время убежит, — он посмотрел на Леру и кивнул на ириски, — ты бери, если хочешь. Я сейчас принесу. И он удалился из дома, судя по всему направляясь в сторону одной из пристроек, что приметила Кошкина, пока шли. Лера оглядела светло-голубые стены максимого дома, толстые белые занавески, похожие на плетеное кружево и заметила дверь слева. Стоило ей отвернуться, эта самая дверь неожиданно отворилась и оттуда выскочила темная тень, резко остановившаяся, когда приметила рыжую голову Кошкиной. — Ты что здесь забыла, бедовая? Лера так и подскочила, услышав знакомый голос, но тут же ощетинилась от слов мальчика. — Ты! Это ты что здесь забыл?! — Лера сделала шаг назад, когда Влад Каминский сделал его вперед. Мальчик подцепил ириску из миски, быстро распечатал ее и закинул в рот, смирив Кошкину не самым доброжелательным взглядом, — чего пялишься? — Глаза бы мои тебя неделю не видели, — Влад был явно чем-то огорчен. В прошлую их встречу он был более доброжелательным, шутил, как казалось ему, смешные шутки и придумывал прозвища Лере, а сейчас явно был не рад ее появлению на своем пороге, — зачем пришла то? А, молоко принесла, — Влад приметил пустые авоськи Лизаветы Михалны, но все равно был хмурым, явно стараясь не глядеть на Кошкину. Та приметила, что ссадины на его коленях, полученные от вчерашнего падения, были обработаны неумело, наспех замазанные зеленкой. — Чего ждешь то? Хочешь что-нибудь еще испортить? — что значит еще? Разве Лера что-то сделала? — Чего? Я виновата еще? Это, между прочим, ты свалился на меня вчера и даже не извинился! Ты… — Да, ты! Если бы не твоя слепота, я бы сейчас с Дроздами был, а не в этой духоте сидел! — послышались шаг за входной дверью и Влад притих, втянув голову в плечи и сделав шаг к двери, но все равно не успел скрыться за ней. Максим Петрович вернулся с небольшим свертком в руках, как поняла Лера, с отвертками внутри, но глядел уже на Влада. — Ты забыл, что я сказал по поводу комнаты? — тон его был хмурый, но не злой, как успела подумать Лера. Она чувствовала себя свидетельницей чего-то до нее обговорённого, но не понимала, чего именно. Влад, шаркнув ногой по деревянному полу, метнул взгляд на Кошкину, выражающий злость, и указал на Лизаветины авоськи. — Я помню. Я помочь хотел, вдруг надо было. — Помочь он хотел. Напомогал на год вперед, — Максим Петрович протянул девочке сверток, и она не спеша забрала его из рук мужчины. В ней бушевал интерес, который перерастал в откровенное любопытство. Павлинья гордость Влада рядом с дедушкой поутихла, поэтому наблюдать за этим Лере было интересно, — наказан он. — сообщил Максим Петрович Лере, словно нашел в ней того, кому можно пожаловаться на проказы внука. Ведь вся деревня знала о неугомонности младшего Каминского, а тут свежая кровь, не познавшая радости встречи с этим кровопийцем! Так думал Максим Петрович. — Неужели, — Лера сгребла в руки пустые авоськи, — за что же? — За жимолость, за что за что! — Влад всплеснул руками, явно все до сих пор злясь на Леру за шум, который та подняла после их падения, который непременно услышала хозяйка забора, на котором восседал Влад в тени рябины, рассказав о воришке Максиму Петровичу. Подумать только — из-за этой рыжей Кошки ему теперь неделю нельзя выходить из комнаты без нужды! Это же можно с ума сойти! А как же его Дрозды без него? Младший Каминский сложил руки на груди, открыто показывая, что ждет момента, пока Лера ретируется из их дома, чтобы пожаловаться деду на рыжую бестию. А Максиму Петровичу только и нужно было, чтобы избавить себя от жалоб старшего внука, поэтому он не торопился отправлять Леру домой, лишь попрощался, поблагодарил ее за доставку, попросил передать слова благодарности Лизавете Михалне, а сам удалился вглубь избы, скрывшись за портьерами, которые Лера величала просто шторами. — Сам виноват. Не нужно было шариться по чужим огородам, — заключила Лерка, все же решившись угоститься предложенной ириской с изображением кошки. Кошка. Лера увидела, верней, услышала, как хохотнул Влад, уловив иронию ириски «кис-кис» над прозвищем, которым вчера он наградил девочку с фамилией Кошкина, — ах, ты…злостный слизняк! Лера было кинулась к Владу, чтобы хорошенько стукнуть того по голове за несмешные мысли, но Каминский вовремя среагировал и кинулся в противоположную от Кошкиной сторону, ураганом залетев в свою, как поняла девочка, комнату, захлопнув дверь так, что в висящем на стене ящике загремело что-то, похожее на посуду. Несносный мальчишка! Как он раздражал Леру своей нахальной улыбочкой, которая возвращалась каждый раз, как отворачивался Максим Петрович, своей наглостью по отношению к ней, к девочке! Кошкина покинула дом Каминских еще злее, чем была утром при пробуждении, и дошла до своей калитки клокоча от негодования. Поразительно, как у такого хорошего дедушки Максима уродился такой балбес внук! Лизавета Михална, несшая большой алюминиевый таз, в котором горкой возвышалось чистое белье, завидев внучку, вернувшуюся от Каминский в злостном расположении духа, посмеялась над ней, сладко вздохнула, словно припомнила что-то приятное, и позвала Леру помогать развешивать вещи на толстую нить, что тянулась почти через весь двор. Ловко орудуя прищепками, они управились быстрее, чем ожидалось при виде горы, которую каким-то чудом не уронила Лизавета Михална — волшебница, не иначе! — и стоило Лере подумать, что на этом их работа на сегодня окончена, а она может пойти поиграть или прогуляться по деревне, бабушка с самым довольным видом вручила ей, словно букет, маленькую тяпку, и повела куда-то за руку. Осматривая интересный предмет, Лера не заметила, как ее привели в огород. О нет… С орудием пыток, которым наградила ее бабушка, ласково назвав рыхлилкой, девочка провела следующие несколько…лет? Солнце жарило не по-июньски, а как минимум словно в середине июля, красивый косы Леры превратились в хаотичные клубки, а маленькие кудряшки, взмокшие от жара, рыжим ореолом окружили ее макушку, сделав девочку похожую на домовенка из печи. Руки почернели от грязи, под коротко стриженые ногти забилась земля, и под конец работы Лере хотелось лечь на землю, прямо в грядку, которую она пропалывала, и умереть. Словно мученица, Лера упала на крыльцо, спасаясь в тени крыши, и подперла рукой щеку. Два первых дня были продуктивней чем вся ее жизнь дома, с родителями, и, если так продолжится дальше, лето у нее будет либо самым лучшим, либо она закопает себя на клумбе.