Замена по неволе

Переглядывания ни к чему не привели. Разве что доведя Россию до психа, из-за чего она направилась прочь из дома, сильно хлопнув дверью. Гилберту, следящему за готовкой еды, только и оставалось, что выдохнуть и списать странное поведение русской на молчаливый психоз из-за распада её семьи. Всё же в его воспоминаниях Аня всегда была такой — чрезмерно эмоциональной и импульсивной. Вот только в середине войны в ней будто бы что-то щёлкнуло и она стала другой. Вдумчивой, закрытой, даже местами апатичной ко всему вокруг. Порой Гилберту казалось, что она смотрит на него так, будто бы тот испустил дух прямо у неё на руках. В моменты таких взглядов она не знала, куда деть руки, сжимая и разжимая кулаки и вновь уходя прочь от всех куда-то. Все попытки хоть с кем-то обсудить странности Брагинской ничего не давали. Казалось, обитатели союзного дома только радовались тому, что Россия их не трогает и вообще работой не грузит. У них было прекрасное настроение, особенно ближе к развалу. Все просто начали светиться от счастья, игнорируя состояние самой Ани. В какой-то момент Гилберт начал винить самого себя за то, что русская стала вести себя подобным образом. Ведь именно он довел её тогда до мертвецкого состояния, в лагере смерти, разделившем её жизнь на "до" и "после". Все попытки поговорить о том, что с ними происходило на войне и как это повлияло на их личности, провалились под теми самыми взглядами. Перестав копаться в прошлом и нехотя поднимаясь с кровати, Пруссия осторожно открыл дверь своей спальни, выходя в коридор, при этом оглядываясь по сторонам. Пространство вокруг него было совершенно другим. Свеженький ремонт? Однозначно нет, так как он бы услышал, что кто-то копается в коридоре, да и меньше, чем за сутки такое провернуть просто невозможно. Треск, похожий на мощный электрический хлопок, заставил его резко обернуться. Внешний вид его спальни заметно изменился — мебель, кровать, гитары и даже техника — всё это выглядело каким-то инновационным и точно не вписывающимся в нынешние реалии. Даже у Германии такого не было. Недолго думая, Гилберт выбежал из комнаты на первый этаж, останавливаясь у проема в зал и также оглядывая убранство комнаты, мебель и технику. Кухня также отличалась новизной. — Чертовщина какая-то! — пробормотав, пруссак стал оглядываться по сторонам в коридоре, замечая небольшой имперский потрет России. Миловидная девушка с легкой улыбкой на тонких губах и мелкими кудряшками, словно смотрела на него своими озорными, нежно лиловыми глазками. Пройдясь взглядом по полочкам, что располагались по обе стороны портрета, Гилберт начал с фотографий от входа, так как они были чёрно-белыми, а значит имели большую ценность и старину. На всех фотографиях была изображена миловидная девушка с озорным взглядом и непослушными кудряшками. С сестрами, с другими странами и даже с ним самим, а после групповая фотография семьи советов. Точнее две фотографии, разница в которых была только в двух элементах: в Гилберте и России, сидевшей в центре. На первом фото, без него, Аня всё также улыбалась, как и на остальных. Вторая же соответствовала ей нынешней. Взяв их в руки и приблизив друг к другу, Гил смотрел то на одну, то на другую, хмурясь каждый раз всё сильнее. — С добрым утром, Гилберт! — услышав голос тихо вошедшей России, Пруссия дернулся в сторону, при этом кладя фотографии на полочку и смотря на пришедшую русскую с большой опаской, а когда та сделала шаг навстречу, метнул взгляд на зеркало. Аня, проследившая за его взглядом, подошла к нему и посмотрела на себя, поправляя пару прядей. — Чего это ты такой…пугливый? — звонким голосом задала она вопрос, улыбаясь. — Где Аня? — сглотнув, проговорил он, оставаясь спокойным и смотря очень пристально на девушку с прямыми и послушными волосами, пышными губками, которые подчеркивала темная помада и темными глазами. Перед ним точно был не двойник, так как человек бы давно состарился, да и ощущение ауры, что перед тобой именно страна, просто кричало об этом. — Вот как выглядит Аня! — указал на имперский портрет. Раздавшиеся в полной тишине хлопки в ладоши пробудили в нём ненависть и ужас, которые ярко отразились в его глазах в тот момент, когда эта самая незнакомка выпустила свою, присущую только России, ауру гнева. — Какой забавный парадокс! — перестав хлопать и медленно подойдя к оцепеневшему Гилберту, она посмотрела ему в глаза.— А я считала тебя тупым, но кто бы мог подумать, что вы, даже не будучи близкими друзьями… — пожав плечами и развернувшись на пятках, девушка направилась на кухню. Раздались щелчки работающей кофемашины. Войдя за девушкой следом и обнаружив, что она протянула ему кофе, Гилберт с опаской взял кружку. — Где она? — повторил он свой вопрос. — Тебя создал Англия, наколдовав двойника или… — А когда всё началось? — тихо спросила собеседница, усаживаясь за стол и делая глоток кофе. — Хотя чего мы будем гадать? — в голосе послышались заметные нотки сарказма. — Коллаборационисты были во всех республиках, однако ничего так не подрывает желание жить, как осознание, что тебя сдала своя же семья, верно? Гилберту ничего не нашлось сказать в ответ. Да он и не понимал этого, ведь с фронта продолжали поступать сообщения о том, что ход войны изменился, и теперь им приходилось отступать. Отгоняя мысли прочь и потряся головой, Гил посмотрел на стол, где красовался старинный документ и перо с чернилами. — Если ты подпишешь этот договор о том, что Калининградская область будет всегда верна России, то я всё тебе расскажу. — выпив свой кофе, она поставила кружку на стол, поднимая свои темно-фиолетовые глаза. — А если нет, то тебе будет запрещено вовеки веков посещать русскую землю! — встав из-за стола и сразу прервав так и не начавшиеся возражения, девушка закончила. — Потому что это уже также русская земля!