Вишневые цветы на смоковнице

Сакура пыхтит утирая пот со лба, ладони в мозолях, а в указательный палец правой руки впаивается заноза. Пот неприятно стекает по спине, впитывается в легкую майку на бретельках, неприятной влагой скапливается на коже, а пыль, поднимаемая ее действиями, липнет сверху. Под палящим августовским солнцем она всаживает лопату в потрескавшуюся от засухи землю. Пахнет пылью. Бывший товарищ по команде, а сейчас не более, чем соучастник всего этого драматического представления, с отстранённым выражением лица сидит рядом, старается выравнять дыхание. Хлопает себя по карманам и вытаскивает смятую пачку сигарет, зажигалку и нож для масла. Пахнет дымом.        — Эй, Учиха, помогай давай. — Убирая налипшие волосы от лица, возмущённо бурчит Сакура. — Оба же в это дерьмо вляпались. Саске морщится, крутит серебряный нож в пальцах. От пения цикад в голове шумит, а сигареты не помогают расслабиться ни на секунду. Они оба вляпались в то ещё дерьмо. Нож летит в речку, что протекает с южной стороны Конохи, отделяя деревню от густого леса. Парень берётся за вторую лопату, зажимая сигарету губами. Пахнет гнилью. Сакура опирается о лопату, опускает голову так, чтобы влажные волосы упали ей на лицо. Внутри неестественно спокойно, даже тогда когда она смотрит в неглубокую яму. В отдалении от родной деревни, куда они с Саске приходят еще до восхода, никого нет. Только они трое. Саске, она и чиновник из столицы, сын даймё. Тот смотрит пустым взглядом со дна ямы. Так пахнет разглашающееся тело.        — Ты разве не должна была вчера помогать Какаши? — Саске ударяет несколько раз лопатой по свежей земле, утрамбовывая ее.        — С чего ты взял? — Сакура присаживается на раскаленный солнцем камень, раздраженно дергая плечом. Действие неосознанное, очень человечное, как кажется Саске, когда он отводит в сторону взгляд от Харуно.        — Думал, ты была в первых рядах, кто вызвался на совместную миссию с ним. — С толикой злой иронии, хмыкает парень. Саске чешет затылок и всматривается в противоположный берег реки, избегая пустого взгляда Харуно, направленного на свежую могилу. Избавиться от тела чиновника оказалось легче, чем они оба считали. Учиха чувствует неопределённое облегчение, такое бывает, когда достаешь из-под кожи занозу. Та вроде перестала доставлять дискомфорт, но ранка осталась. Смерть, вообще, странная концепция, неожиданная и мрачная. Живешь-живешь, а потом — раз — безымянная могила на пустыре за чужой деревней, никто не оплакивает и даже не скорбит.        — Даже копать могилу лучше, чем оказаться на совместной мисси с Какаши-сенсеем после того, — Сакура запинается на полуслове, ковыряет носком сандалия высохшую на летнем зное землю, — после того, что случилось, вообщем. Саске бросает на Харуно взгляд, наклоняется слегка вперед, опираясь на лопату и смотрит на нее сквозь влажную от пота челку. Спросить бы, что именно произошло, но знание это щекочет ему небо, такое неприятное, как язва и, если бы не это, ему было бы абсолютно наплевать. Если бы не чертова могила на четверых, которую они вырыли самолично с Сакурой, глядя в лицо Ино, та смотрела, как из-под тела растекается лужа крови, таким стеклянным взглядом, что тошнота к горлу подкатывала. Так они и сидят на пыльной, горячей земле до самого вечера, смотрят на перекопанную землю, будто ожидают, что мелкие камушки задрожат и на свет появятся перепачканные в грязи пухлые пальцы. Саске докуривает пачку сигарет, а Сакура сидит рядом, оба изваяния боли и усталости, те растекаются кислотой по мышцам, бессонной ночью поселяются за веками.        — Почему ты согласилась? — Спустя какое-то время тихо спрашивает Учиха. Саске не то, чтобы ищет причинно-следственные связи в решении Харуно стоять и смотреть на то, как сын даймё корчится на полу в предсмертных судорогах, скорее, в нем просыпается любопытство, немного темное и трупными червями копошащееся под кожей. Каким образом этот человек успел насолить и ей? Неужели до Ино была Сакура, терпящая грязные выходки, сальные взгляды и мерзкие комментарии, знающая, что человек этот с потными пальцами и влажными губами, важен для дальнейшего спонсирования Конохи? С Саске ведь понятно, с ним все было понятно еще с того дня, когда сын даймё заявился в АНБУ, отыскал нынешнего капитана и не двусмысленно дал понять, что от Учиха требуется сделать для того, чтобы заслужить доверие извращенное в чужом алчном взгляде на мир шиноби.        — Думаю, наши причины похожи. — Вставая и отряхивая шорты, пожимает плечами Сакура. — Месть. — Учиха вздрагивает всем телом, а после хмыкает, так будто это само собой разумеющееся. — Только мстим мы разным людям. Саске Учиха проводит Харуно до дома, здоровается с ее матерью, которая приглашает зайти его на ужин, но он вежливо отказывается. Последний раз Саске был в гостях у семейства Харуно ещё в прошлом году, когда отец Сакуры был жив. Когда половина их товарищей была жива, мир не разорен страшной войной и последовавшим за ней голодом. Тогда они, наверное, и представить не могли, что окажутся втянуты в чертову драму с общим секретом, который хотелось бы закопать там же, где и чиновника. На три метра под землей вместе с собственным, успевшим разложиться за этот год, телом. Сакура хмурится, до белых костяшек сжимая кружку в руках, а кровь хлопками отдаётся в ушах. Мир над ней насмехается, напоминая, что смех это то, что хоть немного отличает их от животных. Наделенные даром жизни, как и другие существа влачащие свои уставшие конечности по выжженной земле кровопролитных войн, они — люди, могут смеяться и это приближает их к Богам, потому что никому другому этот дар недоступен. Только Сакуре смеяться хочется истерично, вопить до болезненного хрипа и искалеченных гланд.        — Да, Какаши-сан заходил, хотел узнать как прошел ужин с Эбути-сама. — Мебуко будто бы и не замечает состояния дочери, того, как она напрягается стоит имени бывшего сенсея выдернуть воспоминания из тех мест, которые Сакура хотела отправить к общей тайне; сжимает и разжимает кулаки в надежде избавиться от чувства полнейшего, всепоглощающего оцепенения. — Я думала ты отправишься с ним на задание.        — У него есть с кем отправиться на задание, мама. — Сакура кривит губы, встает из-за стола резко, отодвигая стул с мерзким звуком, заставляет Мебуко недовольно нахмурится.        — Ты же знаешь, что Рин будет сопровождать Эбути-сама на аудиенции с Казекаге в следующем месяце. — Женщина вздыхает, как-то разочаровано и устало, проводит ладонью по волосами, убирая выбившиеся из прически пряди. Сакура рассматривает до глупого нелепый рисунок на обоях, отсчитывает количество слов, которыми может признаться матери в случившемся и запинается на первом. Кто убийца? Сакура не знает, она чувствует все еще теплую кровь на своих руках и впервые ощущает страх, она ирьенин, один из лучших, изо дня в день видит оторванные конечности, вспоротые животы, вдавленные в черепную коробку глазные яблоки, торчащие наружу кости. Но вчера она впервые ощутила страх, глядя на свои ладони перепачканные в чужое крови. И только единственное имя не дает ей окончательно провалиться в бездонную яму, хватаясь за сгнившую плоть и улыбаясь дрожащими губами. Рин. Нохара Рин, которая души не чаяла в двоюродном брате Эбути, слишком заботливая для одних только Какаши и Обито.        — Разве плохо иметь родственные связи с даймё? — Сакура смотрит на мать, на ее морщины, которых казалось с каждым днем становилось больше, осунувшиеся глаза и впалые щеки. Отец бы ужаснулся, увидев свою жену в таком состоянии. Мебуко ничего не отвечает, с грохотом захлопывает кухонный ящик и сжимает губы в тонкую линию. Сакуру понять можно, юность теряет краски, когда влюбленное сердце разбивают холодным отказом, смотрят сверху вниз, а потом протягивают раскрытую ладонь другому человеку. Кому-то кто старше, ближе и напоминает о прошлом, но только о хорошем. Сакура — напоминание о пустом, бессмысленном, бесцветном, перевернутая страница не самого приятного опыта наставника для троих детишек. И они все ведь были, как на подбор. Все, как один угодили в одну и ту же яму, бездонную и холодную. Где сейчас жизнерадостны Наруто, обещающий защитить любимую маму под ее звонкий смех? Точно ведь, сидит на кладбище и не отрывает взгляда от могильного камня с выгравированными на подкорке его глазниц именем: «Узумаки Кушина». Как и сотни других любимых кем-то людьми погибшая на войне. Зато имя Обито для Рин они очистили и все вместе плакали, когда тот не выжил, положив свою жизнь за то, что сам и начал. К Ино Сакура приходит поздно вечером, почти в тот же час, что и вчера, но только без натянутой улыбки и сопровождения Саске и Наруто. Учиха видимо отправляется к брату, собирается ли он рассказать Итачи о случившемся или и его оставит в неведение до поры, до времени, Сакуре все равно. Старший Учиха в любом случае узнает обо всем, к Хокаге, конечно же, не пойдет, так по крайней мере говорит Саске, докуривая сигарету.        — Я не чувствую вины. — Ино стоит посреди собственной спальни, руки по швам, а взгляд блуждает по незнакомым стенам. — Меня только тошнит. Сакура кивает, у нее самой вчерашний ужин стоит в горле с того самого момента, как они все трое наблюдали, как медленно остывает тело Эбути. Наверное, это чувство будет с ней еще очень долго, примерно до завтрашнего утра, когда она увидит Рин в резиденции Хокаге, а вместе с ней и Какаши. Тогда на место дурноте придется не менее отвратительно удовлетворение.        — Саске расскажет? — Яманака рассеяно переводит взгляд на Сакуру, которая отходит к комоду с украшениями, фотографиями и косметикой.        — Саске это было выгодней, чем любой из нас. — Отзывается она, опуская взгляд на улыбающуюся Ино вместе со своей командой.        — А ты расскажешь? — Девушка впервые ощущает отвращение к цветам, что стоят на прикроватном столике. Осознает она это только сейчас, хотя смотреть на них не могла уже очень давно. Сакура опирается поясницей о комод, даже пытается вспомнить произошедшее, но сбивает ее приторно сладкий запах духов Ино. Интересно, как бы Хатаке отнесся к тому, что она бы пришла в резиденцию и без какого-либо сожаления произнесла, что-то вроде: «Я убила сына даймё.» Сакура осекается, признание даже в ее мыслях выходит каким-то фальшивым, пусть она знает, что это не так. Дело, наверное, в Ино, которая стоит перед ней, ждет вердикта от подруги, а сама не может избавиться от лица Саске, который вчера стал свидетелем унизительной сцены.        — Нет. — Сакура знает, что в глазах Какаши даже не проскользнуло бы разочарование, он перестал быть их учителем в тот момент, как Узумаки ушел на Жабью Гору вместе с Джирайей, Саске оказался под крылом старшего брата, владеющего шаринганом, по естественным причинам, лучше него, а Сакура познакомилась с Цунаде. В тот самый момент, он, наконец-то смог избавиться от удушающей его отвественности за троих совершенно чужих детей и обернуться к Рин, улыбаясь ей одними глазами. — В этом нет смысла. Спектакль отменяется. Их всех тошнит. У взрослой Рин заострённые черты лица, пронзительные добры глаза, которые она не отрывает от Какаши, когда Сакура сталкивается с ними в коридоре резиденции Хокаге. На улице слишком парко, пряди влажных от пота волос вьются у лица, липнут к коже, но Сакура этого не замечает. Наверное, она идет трещинами, как иссохшая земля во время засухи, глядя на то, как Нохара ей машет и улыбается, дурашливо толкая Хатаке в бок. А Сакура стоит и не может отделаться от чувства какого-то идиотского замешательства, потому что перед глазами испещрённое воронками от ударов десятихвостого поле битвы, там под ногами сотни трупов, и она еще не знает, что среди них окажутся и ее любимые люди. И в этой этой наивысшей точке хаоса, с чувством ненормальной эйфории от победы над врагом, она произносит слова о которых сейчас будет жалеть, как о самой страшной ошибке в своей жизни.        — Что-то случилось? — Сакура не смотрит в сторону Какаши, хотя обращаться к Рин хочется еще меньше.        — Хокаге вызвал нас по какому-то важному делу. — Нохара поправляет набедренную сумку, а форма джоунина, такая же, как у Хатаке, сидит в ней как влитая. — Мы только сегодня ночью вернулись с задания. Сакура ведет плечом, поднимает взгляд от своих израненных рук — заноза все еще сидит в пальце, как физическое напоминание того, что произошло. Встречаясь взглядом с безразличием на лице бывшего наставника, она обнаруживает, как откуда-то изнутри тянет прохладой, такой же неприятной, как из вырытой накануне ямы.        — Как прошел ужин с Эбути? — Наверное, Какаши и правда стареет после случившегося на войне, взгляд лишается напоминаний снисходительности с которой он смотрел на своих учеников, позволяя себе побыть их другом.        — Как обычно. — За исключением лужи крови, полуголой Ино с застрявшим криком ужаса в горле и их с Саске греха на двоих. Хатаке кивает, просто кивает, не обнаруживая в словах, тоне, выражении лица Харуно отыгрыш роли, которой она и сама не понимает. «Как обычно» — это как? С чужими руками под юбкой, неуместными шутками и предложениями, которые из раза в раз приходилось терпеть и улыбаться, потому что это то, что отличает их всех от животных?        — Жаль я не смогла поужинать с вами. — Рин оборачивается на девушку, выглядит по настоящему расстроенной. И Сакуре правда не понятно, почему Нохара не видит лика Дьявола в лице Эбути, почему не хочет видеть. Но спрашивать не собирается, ища в светлом лице Рин отголоски того, что прячет сама, во внимательном взгляде направленном на серьезный профиль Какаши, в дрожащей улыбке, стоит ему повернуться к ней и что-то сказать. У Сакуры спирает дыхание, потому что нет никаких сомнений в том, что пройдет еще не так много времени, прежде чем мечта Нохара Рин станет явью. Четвертый Хокаге — Намикадзе Минато, всегда относился с какой-то особой теплотой и к Сакуре, и к Саске, пусть последний каждый раз кривился, находясь под влиянием мнения собственного отца. Наруто однако всегда с особым восхищением рассказывал о своей команде, сидя за обеденным столом в кругу семьи. А потом у всех случилась эта трагедия и кладбище Конохи заполонили белые надгробные камни с именами людей, которых никто терять не собирался. Война есть война. Она смертью приходит в незнакомый ей дом, не спрашивает имени и в лицо не смотрит, потому что стыдно.        — У меня плохие новости. — Минато обходит свой стол, окидывает тяжелым взглядом присутствующих, а в тенях залегших под глазами нельзя не заметить притаившуюся в них вечную скорбь. — Кунихиро Эбути не появился дома, дорога должна была занять всего день, но сегодня утром пришло сообщение, что он так и не вернулся. Сакура наблюдает за тем, как плавится воздухом на окном резиденции, август выдается аномально жарким до такой степени, что раскаляется, словно они все живут в жерле вулкана. Она чувствовала себя точно так же, как и люди, ждущие возвращения Эбути домой, когда после последнего сражения стояла над трупом отца. Так же пусто и отчаянно. А Рин рядом сдавленно охает, поднимает растерянный взгляд на Какаши, будто бы спрашивая его: «неужели, снова придется кого-то потерять?», боль от потери Обито они ведь делили одну на двоих. У Хатаке от этого развивается болезнь. Это Сакура, будучи одним из лучших медиков Конохи, ставит ему диагноз — неизлечимая, кошмарная болезнь. Какаши ощущает ответственность за Рин, будто нет больше никого вокруг, кто оказался бы в точно такой же ситуации. Сакура прячет горькое чувство в опущенном взгляде, стиснутым зубам и отвратительном поступке, который только усугубит состояние Хатаке.        — Сакура, вы с командой номер семь и Ино последние кто его видели. — Хокаге смягчает тон, а имя девушки говорит с почти что отцовской интонацией. Почти что. У отца Сакуры голос был ниже и грубее.        — Ничего странного я не заметила. — Сакура пытается для себя выяснить, что подразумевает под словом «странного»: смерть или жизни?        — Кто последний оставался с Эбути? — Минато хмурит светлые брови, а имя вместе со всем известной фамилией сильнейшего клана деревни сами просятся на язык.        — Наруто ушел первым, а мы втроем оставались до самого конца. — Сакура только теперь понимает всю тяжесть преступления, что они совершили, только теперь, когда приходится врать, глядя в такие же, как у Наруто, глаза. — И ушли тоже втроем. Эбути перебрал с алкоголем. Какаши вглядывается в профиль Харуно, а кожа у нее бледная, словно вся кровь покинула тело, испаряясь в жарком воздухе, оставляя ее пустым сосудом. Она до такой степени юная и наивная с этой возведенной в абсолют влюбленностью в Саске, что когда с губ срывается признание, в окружении догорающего пепла, ему не хватает сил сдержать смешок. Какой несуразный бред, такой же нескладный, как и сама Сакура в двенадцать лет. Для Какаши она не меняется даже после того, как взрослеет, перестает бегать хвостиком за Саске-куном, предстает перед ним куноичи в заляпанной чужой кровью одежде шиноби, с едва заметным румянцем на щеках. Остается той нелепой девочкой, которую он обучал философии Обито, Какаши не знает, но Сакура интерпретирует ее по своему, помогает скрыть преступление, и ведь действительно не бросает друзей.        — Хорошо. — Четвертый кивает, смотрит на Рин, а взгляд его выражает сочувствие, потому что пропавший сын даймё либо окажется похищенным, либо мертвым. И неизвестность страшнее любой новости, которую им придется принять, когда они найдут тело. — Не переживай, Рин, я уверен, все будет хорошо. Сакура отводит взгляд от панорамного окна, деревня за ней вымирает в эти дни, жители прячутся в тени, потому что свет, Солнце сжигают их, очищая от скверны, а тень и Луна червями проникают в кости. И в серых глазах Какаши ей чудится безнаказанность совершенного поступка, в них безымянное безразличие, отторжение чужих слов, как того, что никогда не должно было быть произнесено. Война разводит их — команду номер семь и Хатаке Какаши, по разные стороны, они уже слишком взрослые, не нуждающиеся в опеке учителя, превзошедшие его в силе, а он нашедший кого-то другого, кому требуется эта самая опека и мудрое слово. И в жизни Сакуры неожиданно больше нет Какаши, нет его поучительного тона, морщинок вокруг глаз и фальшивой улыбки после которой эти морщины и появляются. Его настолько нет в жизни Сакуры, что он повсюду.        — Я хочу, чтобы этим заданием занялись вы трое. — Минато берет папку со стола, этикетка на ней с именем, вызывающим в Сакуре неконтролируемую дурноту. — Наруто и Ино займутся поисками в Конохе и округе, а вы втроем отправляйтесь тем же маршрутом, которым должен был возвращаться Эбути домой. Саске предусмотрительно оказывается исключен из поисков, которые Сакура нарекает цирковым выступлением на канате без страховки, она то скорее нарочно потеряет равновесие, чем будет разыгрывать саму невиновность. С Учиха, вообще, всегда было сложно, и осуждать Минато за недоверие к ним сейчас, когда Фугаку занимает место главы Корня, кажется Сакуре форменным лицемерием с ее стороны. С другой стороны Сакура чувствует неудержимое желание выступить вперед и с плохо скрываемой дрожью в голосе спросить, почему ее отправляют вместе с Хатаке и Нохара, в чем она провинилась перед Намикадзе? Только ни сдвинуться с места, ни раскрыть рот она не может, потому что поменяться местами не с кем. Узумаки тяжелее их всех переносит утрату родного человека, Ино и мгновения не продержится в вынужденном молчании и поиске человека, который втянул их в этот фарс. Сакура же притворяется отлично, это благодаря Какаши, его похолодевшему отношению и произошедшему между ними.        — Выходите завтра с рассветом. — Хокаге произносит это приказным тоном, заставляя выровняться по стойке смирно. Надеется, что до завтра придет письмо от похитителей с указаниями и ценой выкупа. Только преступник стоит здесь вместе с ним, и если присмотреться можно увидеть, что он такой же мертвый, как и его жертва. Какаши останавливается под козырьком здания резиденции, в тени душно, пот скатывается по спине, а влажная одежда неприятно липнет к телу. Рин заправляет короткие волосы за уши, рассеяно проводит пальцем по отметинам на щеках, бегая взглядом по пустой улице. Брусчатка раскаляется до температуры, которая вероятно может расплавить даже подошву сандалий, а небо чистое, лишенное облаков, и напоминания о дожде.        — У меня плохое предчувствие, Какаши. — У Нохара обычно голос звонкий, наполненный какой-то рациональной радостью, теперь же он тихий, обесцвеченный. Такой же, как когда она говорит об Обито. Сакура стоит рядом, сжимает пальцами подол своей юбки, и думает, что когда они копали с Саске могилу, оба не задумывались о том к чему все это приведет. А ведь все было очевидно с той самой секунды, как нож для масла вошел в горло мужчины, возвращая их всех к первозданному, лишая возможности смеяться. Как раз в те дни, когда начинает цвести смаковница, на голых ветвях неожиданно распустились вишневые цветы.        — Ты же знаешь Эбути и его пристрастия. — Хатаке вздыхает. Снисходительно. Как когда-то, когда Сакура была еще совсем юной, наивной и влюбленной в другого.        — Знаю, но раньше он не пропадал из дому. — Нохара хмурит брови, а взгляд такой печальный, что сил нет. — Сакура-чан, ты точно ничего странного не заметила? Человек которому вскрыли горло сам по себе выглядит странно, глаза у Эбути были на выкате, а пальцы скрючились, так и застыли, пока он в предсмертной агонии пытался дотянутся до кого-то из них троих, прося о помощи. А они над ним стояли абсолютно пустые до самого дна пропитанные чем-то совершенно безбожным, и Дьявол смотрел на них из краснеющих, из-за лопнувших капилляров, глаз Эбути.        — Мне жаль. — Только и может выдавить из себя Сакура, и слова адресованы не горюющей по брату Рин, нет, она обращается к самой себе.