Вишневые цветы на смоковнице

Внутри дома убранство ничем не уступало основной резиденции даймё: с высоких потолков свисали люстры, стены обитые деревянными панелями, и пол выложенный из редкой породы дерева. Сакура даже ступает внутрь как-то несмело, неосознанно задерживает дыхание, и тут же одергивает себя, заставляя сконцентрировать взгляд на широкой спине Какаши. Их встречает прислуга, Рин приветливо со всеми здоровается и справляется о здоровье господина Кинихиро, на что получает ответ, что он чувствует себя хорошо, а сейчас занят какими-то переговорами со своим помощником. Сакура слушает этот вежливый разговор в пол уха, сильные плечи Хатаке напряжены под жилеткой формы джонина, и она решает, что это из-за их основной миссии — узнать, что же все-таки за игру ведет даймё.        — Ваши комнаты расположены на втором этаже в западном крыле. — Женщина, одетая в традиционные хакама и косодэ разговаривает не поднимая головы, и вот тут Сакура сомневается, — из вежливости или страха.        — Спасибо, Марико-сан, во сколько начнется прощальный ужин? — Рин же чувствует себя немного неуютно от того, что не может поймать взгляд прислуги, переступает с ноги на ногу и теребит лямки от своей походной сумки. Марико, как ее назвала Нохара, которая видимо знала всех в этом доме по именам, потому что, по мнению Сакуры, вот такой идеальной она была, будто еще сильнее скукожилась, плечи ее совсем опали, а подбородок почти касался груди. Сакура удивленно переглянулась с Хатаке, тут же правда отвернулась, разочарования тем, что они подумали об одном и том же — поведение женщины было странным. Манеры, конечно, предполагали, что прислуге не положено смотреть в глаза гостей или хозяина, но Марико уж слишком все воспринимала всерьёз. Либо же просто боялась.        — Ближе к вечеру все соберутся в обеденном зале. — Марико проглатывает окончания слова «все», а по лицу Рин мелькает тень непонимания. — Можете принять ванну или воспользоваться горячими источниками. Сакура одними губами повторяет за женщиной, в какой-то момент переставая удивляться тому насколько роскошно живет нынешний даймё. Если он и промышлял взятками и другими нечистыми делами, то это был не его основной заработок, налоги в казну, после войны, увеличились, а выплаты шиноби — сократились. Имела ли Коноха право возмущаться, оставалось под вопросом, учитывая сколько разрушений принесла Четвертая Мировая война Шиноби.        — Какая-то она запуганная. — Сакура заглядывает внутрь своей комнаты, ведет носом, замечая тяжелые гардины на высоких окнах и дорогое постельное белье на широкой кровати.        — Скорее уставшая, — вмешивается Рин, замирая около соседней двери, оборачивается на Какаши, который скрывается в своей комнате, чтобы тут же вылезти из окна и начать осмотр территории. — Встреча чиновников и проводы Эбути предполагают много работы. Сакура выглядывает из-за своей двери, окидывает Нохара скептическим взглядом, не понимая — она это всерьез или иронизирует, но кажется, ей ирония не знакома. Как Рин может оставаться настолько чистой и наивной после всех лет, проведенных в роли куноичи, после того, как побывала на поле не одной войны и стала свидетелем тех же ужасных вещей, что и Сакура — загадка, на разгадку которой хватит и одного слова. Какаши. Все дело в нем, в его присутствии беспрекословном и всецелом. Может быть, переживи Саске или Наруто войну без осколочных ранений от смертей и потрясений, Сакуре бы тоже не было так страшно и одиноко. Только команду номер семь общее горе не сближает, оно их разводит по пустым углам, затягиваемым тьмой.        — Увидимся на ужине. — Решая, что дальнейший диалог не имеет смысла, а то может и привести к тому, что она все выдаст как на духу, Сакура вцепляется в ручку тяжелой двери и с хлопком закрывает ее за своей спиной. Мягкий ковер под ногами приглушает все звуки, а Сакура еще долгое мгновение стоит в нерешительности — не знает, что ей сделать первым: броситься на кровать и завизжать в подушку или побыть опытной куноичи и проверить комнату от и до. Она медленно выпускает весь воздух из легких, проводит ладонью сквозь волосы и дергает спутанные пряди, кривя губы. В смежной комнате оказывается ванная, пол и стены выложены мраморной плиткой, а ванная на ножках в форме каких-то морских существ стоит прямо в центре. Сакура скидывает одежду на стул, морщится ступая босыми ногами на холодный пол, и кажется внушает себе, что утопление в ванной не выход из сложившейся ситуации. Побег от очередного званного ужина на котором совершение убийства — неизбежность, но в этот раз скрыть его не получится, и эта перспектива пугает ее так же сильно, как и пустое лицо отца с погасшими глазами. В тот момент с разбитым сердцем, она сидела над телом и не могла избавиться от мысли, что все бессмысленно. Она стала медиком, но спасти человека, которого любила — не смогла. Сакура опускается в горячую воду, смывая напоминания о походе и ночи, проведенной под открытым небом, кажется она все еще может чувствовать обжигающий холод упавших на нее звезд. Вода смыкается над ее головой, слегка переливается за бортики ванны, а в вакууме этого мгновения до нее доносится гул их голосов, звук чужих техник, подобный зову сирены, печальный, надломленный голос, которому нет ответа. А потом она понимает — это ее собственный голос. Вода заливается в нос и только тогда она выныривает из пасти воспоминаний, жадно хватая ртом воздух. Несколько секунд сидит неподвижно, глядя в одну точку — покачивающиеся верхушки елей за окном и думает о том, что это совершенно не практично — ставить такие большие окна в ванной. Рядом — на узкой полочке находятся баночки с ароматными шампунями и гелями для тела. Сакура нюхает все, но выбор останавливает на цитрусе с мятой, свежий запах напоминает ей о раненный весне, которую она уже никогда не дождется. Пока намыливает волосы, усердно игнорирует то, что ее ожидает, когда Солнце склонится за горизонт, а на первом этаже зажгут те роскошные люстры. Она не будет смотреть в лица чиновников, собравшихся за столом, не будет искать среди них знакомых и тех, кого видела в компании Ино, других куноичи и коллег по госпиталю. В холле особняка прохладно, не смотря на то, что кто-то разводит огонь в камине, он бодро потрескивает и время от времени выплевывает искры. Видимо дрова отсыревшие. Сакура сцепляет руки за спиной, сосредотачивая все свое внимание на развешанных по стенам картинах, а не на спускающихся со второго этажа гостях. Один из портретов оказывается ей знаком — на нем изображено семейство господина Кунихиро, Эбути на этой картине, наверное, около пятнадцати лет.        — Я не обнаружил никакой дополнительной охраны, кроме стражников даймё. — Какаши останавливается по правую руку от Харуно, как тогда на кладбище.        — Возможно, дело в поминании Эбути, нет смысла сейчас хвастаться своими силами. — Сакура отрывает взгляд от портрета и переводит его на Хатаке рядом с собой. — Думаешь, никакой армии нет? Какаши остается беспристрастным, краем глаза замечает Рин в компании Кунихиро и прячет руки в карманы штанов, принимая более расслабленную позу. Но зато Сакура рядом с ним замечает его поджатую челюсть и напряженные мышцы плечей. Если армия существует — это означает, что очередная война неизбежна, если никакой армии нет, то им все равно ждать рассвета не стоит. То, что эра шиноби подходит к концу неприятным чувством тревоги витает в воздухе, оставляет чувство грядущего судного дня слишком очевидным даже для таких людей, как Нохара.        — Не знаю, Сакура. — Какаши произносит ее имя на выдохе, оборачивается к Харуно с привычным выражением лица, принося ей этим чувство какого-то облегчения. — Хотелось бы знать, что нашим тылам ничего не угрожает. Сакура хмыкает и вскидывает брови, понятно, что у Конохи сейчас проблем хоть отбавляй. И Четвёртому стоит расставить приоритеты о чем волноваться в первую очередь: армии даймё или поднимающемся бунте в клане Учиха.        — Это все равно произошло бы рано или поздно. — Замечает Сакура, подразумевая и очередную назревающую войну и недовольство среди клана Учиха. — Обито-сану все же удалось запустить механизм разрушения системы скрытых деревень. Какаши неприятно слышать из уст Харуно имя своего друга, а уважительная приставка делает все только хуже, но он ничего не отвечает ей, и потому что не находит, что противопоставить ее словами, и потому что она уходит, оставляя после себя призрачный шлейф чего-то ярко напоминающего ему об ушедших днях. Во главе длинного овального стола садится даймё, по обе стороны от него располагается жена и приближенный помощник. Рин сидит возле госпожи Кунихиро, они о чем-то шепотом переговариваются, а Сакура, которую садят между двумя незнакомыми ей бюрократами, всеми силами пытается убедить себя, что они ей действительно совершенно не знакомы. Тарелка перед ней с витиеватой окантовкой, напоминающей вьющиеся растения из портового города. Сакура там бывала всего однажды, когда направлялась в скрытый Туман. Она тогда была с Саске, они доставляли тайные свитки Мизукаге.        — Сакура-сан? — В голосе мужчины рядом с ней сквозит неприкрытое удивление, смешанное с какой-то липкой радостью. — Не знал, что вы почтите нас визитом. Сакура морщится, мысленно проклиная и Эбути, и всех сидящих с ней за одним столом. Взгляд сам поднимается к лицу мужчины, бегает по его чертам, всполохами вытягивая на свет воспоминания их первой встречи. Если бы она могла, то залила бы себе глаза хлоркой, только бы избавиться от картинок, что кажутся неправдоподобно яркими, как для простых воспоминаний.        — Такао-сан, давно вас не видела в Конохе. — Сакура давится словами и улыбкой, которую намертво приклеивает к губам, как делала каждый раз на званных вечерах.        — Я слышал госпиталь получил неплохое финансирование в прошлом месяце. — Такао подхватывает бокал с вином, взбалтывает его и бросает лукавый взгляд на Харуно. — Не поделитесь тем, кто же это был? Сакура концентрирует все своем внимание на бокале в чужих руках, по краям зрение заволакивает темная пелена, ее начинает подташнивать, и она даже не замечает, как перед ней ставят тарелку с горячим. Утка пахнет розмарином и чем-то кисловатым, скорее всего, это красная смородина. Сакура отводит взгляд от рук Такао резко, едва сдерживая желание вскочить и броситься бегом в ванную на изящных ножках в форме морских существ, ложное чувство чужих рук на собственной коже кажется ей совершенно непередаваемым.        — Эбути-сан выказал нам большую поддержку в прошлом месяце. — Сакура отвечает будто не своим голосом, прокашливается и мысленно дает себе пощечину, заставляя собраться с мыслями. Падать в глубины отвращения к самой себе, она будет после того, как все это закончится.        — О, конечно, Эбути был великим благодетелем. Сакура-сан, я имел в виду другое, — Такао подпирает щеку ладонью, разглядывает ее профиль, любуясь им, забывая, что Харуно ровесница его старшей дочери. — Кто смог раскрыть эту самую добродетель в Эбути? Неужто вы? Сакура выпрямляется, медленно опускает руки на колени и украдкой вытирает ладони о строгое черное платье, которое больше всего подходило под поминальный ужин. Она находит Какаши взглядом, бывший сенсей сидит на другом конце стола и ведет, видимо, светскую беседу с человеком, который в прошлом году спонсировал Академию, выделив баснословную суму рё, что позволило отсрочить закрытие школы для будущих шиноби. Сакуре не удается словить взгляд Какаши, как не удавалось уже очень давно, и тогда она понимает, что, на самом деле, ему никогда не было дела до нее. Среди них троих, он всегда оставлял ее позади и, что если бы Сакура не встретила Цунаде, вероятно, никогда бы не смогла добиться того, что имела сейчас. Тайна была раскрыта в разгар начинающейся ночи, полной вещей, которые вселяли в Сакуру первородный ужас.        — Думаю, это должно оставаться конфиденциальной информацией, Такао-сан. — Сакура поворачивается к мужчине, замечает, как он обменивается взглядом с ее вторым невольным соседом за столом.        — Конечно, подобная информация должна оставаться только между спонсором и учреждением, которое он спонсирует, но между нами говоря, — Такао наклоняется немного ниже, кладя руку на кресло Сакуры, едва касаясь пальцами ее волос, — это правило никогда не соблюдается. Сакура замирает, не может себе позволить отодвинуться от настойчивых пальцев Такао, потому что знает, что за этим последует — урезание бюджета, штрафы и проблемы, вызванные тем, что он может так поступить. В послевоенные годы, куноичи учатся не искусству убийства и шпионажа, они узнают, как нужно улыбнуться, когда смеяться и что говорить, чтобы получить заветные деньги и не оказаться без работы.        — Что вы имеете в виду? — Сакура подхватывает вилку и начинает возить по тарелке, растирая соус по синей росписи, старается делать это непринуждённо, чтобы скрыть собственную нервозность.        — Вы разве не слышали о коллекции Эбути? — Такао усмехается, наклоняется еще ближе, почти касается губами волос Харуно, горячо шепча ей слова от которых у нее стынет кровь в жилах: — коллекции занимательных видео, которыми он любил хвастаться.

***

Сакура дергает замочек на платье, тот поддается не сразу, так еще и пальцы у нее дрожат так сильно, что она не с первого раза за него цепляется. Срывает с себя одежду с неподвластным ей остервенением, кидает куда-то в угол комнаты и делает несколько кругов, утопая пальцами ног в мягком ковре, пытается успокоиться, а со стороны выглядит, как загнанный в клетку зверь. Сакура останавливается перед кроватью, смотрит на застеленную постель и чувствует, как в животе все скручивает спазм. Ей стоило догадаться о том, что Эбути не просто пользовался своим положением и кошельком отца, но и шантажировал девушек не только словами. Он снимал, а потом показывал видео другим, тем, кто потом, зная о том, что это позволено, запускали свои руки под юбки и шептали, что дадут в трое больше денег, чем обещали, если в программу ужина войдет не только приятная беседа. Сакура пинает свою сумку, а потом стоит над ней, смотря расфокусированным взглядом на выпавший из бокового кармана сюрикен. Тихий смешок срывается с обкусанных губ, потому что ничего глупее придумать нельзя. Они — куноичи — шиноби, их обучали убивать, давать отпор, а, в конечном итоге, все что они могут это безропотно подчиняться, потому что привычному миру пришел конец. Сакура рывком достает одежду, передергивает плечами и едва успевает натянуть штаны, как в дверь дважды стучатся, заставляя внутри нее все застыть. За особняком есть озеро, думает она, когда подкрадывается к двери, там можно спрятать тело Такао. Найдут его только через пору дней, когда он всплывет.        — Помешал? — Какаши опускает руку, видимо собирался постучаться еще раз, когда Харуно отворила дверь, едва его не задев. Она мгновение дольше смотрит в лицо Хатаке, потом переводит взгляд ему за спину, а коридор пуст, если не считать призраков прошлого, что преследуют их обоих. И неожиданно Сакуре становится так страшно, скверно и одиноко, что она не выдерживает и нижняя губа у нее начинает дрожать. Какаши хмурится, старается смотреть ей в лицо, а не на едва прикрытую тонким атласом бюстгальтера грудь, острые ключицы, подтянутый живот. Боги, он и правда старается изо всех сил, но обнаруживает россыпь родинок на светлой коже, несколько тонких шрамов и один грубый рубец. Пытается вспомнить, когда она могла его получить, но все мысли куда-то разлетаются, оставляя Какаши в какой-то растерянности. Он уходит из комнаты Рин, сначала хочет выйти на улицу, еще раз обойти округу, проветрить голову от состоявшегося разговора, но ноги сами приводят его к Сакуре. Какаши не хватается за оправдание, что убегает от обязанностей перед Рин, к Харуно, потому что с ней он не чувствует себя связанным цепями из костей всех тех кого потерял. Рин спрашивает:        — Тебе бывает страшно? Какаши хмурится, опуская книгу вниз и ища признаки тревоги в лице девушки, но она всего лишь подтягивает под себя колени, укутываясь в пуховое одеяло. Иногда ему действительно вдруг становится страшно, тогда он обеспокоено спрашивает Рин как она себя чувствует, не болят ли ее старые раны, будто только в такие моменты обнаруживает, что она подобно другим смертна, его пронзает мысль, что она исчезнет из его жизни. И это пугает его еще сильнее. Как сильно его жизнь связана с жизнью Рин, что сама мысль о том, что когда-нибудь она исчезнет — не умрет, а просто уйдет из его мира, кажется ему настолько ужасающей, что его едва не выворачивает наизнанку.        — Конечно. — Какаши прячется за любимым романом, не желая, чтобы Рин могла что-либо прочитать на его лице. — Тебя что-то беспокоит? Рин молчит, а он решает, что вопрос останется без ответа и к собственному стыду, не чувствует от этого горечи. Ее тревоги — всецело поглощают Какаши, становятся его первостепенным заданием, которое он должен устранить.        — Да. — Рин заставляет Хатаке сжать обложку книги, сминая уголки, он все так же прячется от нее, ожидая продолжения. — Все кто мне дорог теперь в сырой земле, я боюсь, что и ты меня бросишь. У Какаши от этого заявления все рушится, падает пеплом к его ногам покрытым кровью тех у кого он отнял жизнь. Вот так он понимает, что привязанность к Рин становится его смыслом существования без которого, оборвется не только его, но и ее жизнь. Это открытие становится настолько невыносимым, что Какаши едва не начинает задыхаться, ощущая приторно сладкий запах шампуня Нохара.        — Не стоит об этом волноваться, Рин. — Какаши встает с кресла, выключает напольный светильник, погружая комнату в полутьму, рассеиваемую тусклым ночником около кровати. — Я никуда не денусь. И вот Какаши с ужасом обнаруживает, что делает глоток свежего воздуха в комнате Сакуры, где царит бардак, а кровать остается нетронутой. Он поднимает с пола сумку и платье, кладет их на кресло, а сам слушает, как неровно дышит Харуно за его спиной. Какаши быстро прикрывает глаза, размышляя требуются ли его оправдания, почему он приходит к ней среди ночи, но когда поворачивается и открывает рот, то тут же осекается.        — Сакура? — Голос Какаши звучит хрипло и неуверенно — совершенно на него не похоже.        — Не могу, — Сакура взлетает взглядом к его лицу, прикладывает руки к груди — то ли прикрыться пытается, то ли и правда не может сделать вздох, — не могу тут находиться. Думала, что просто буду их игнорировать, что смогу не смотреть в их лица и не думать о том, что они делали, но я не могу. Какаши сначала даже не понимает о чем говорит Харуно, а потом его будто молнией прошибает, она покалывающим чувством собирается в конечностях, еще немного и он активирует райкири и снесет весь этот дом к чертовой матери. Какаши думал, что Сакуру это не затронуло, думал, что званые вечера переходили рамки дозволенного только в том, что из деловых разговоров все это перерастало во флирт и не более, но ему и правда стоило копнуть в этом деле глубже, разобраться, что значили слова Харуно.        — Успокойся, — Какаши прочищает горло, сам морщится от того, как строго звучит его голос, — слышишь меня, Сакура? Она кивает, как болванчик, закрывает ладонями лицо и делает несколько судорожных вздохов, не замечая, как Хатаке сокращает между ними расстояние, накрывает ее пальцы своими. Кожа у него теплая, мозолистая, почти что приводит ее в сознание, которое вторит ей о том, что нужно рассказать об услышанном от Такао. Но язык не хочет двигаться, горло сдавливает спазмом, Сакура медленно убирает руки от лица, поднимая взгляд на Какаши. Небо для Сакуры — вот это чистое сияние, что рассекает синеву, бесцветный блеск холодного метала. Она думает, что просит его мысленно, но на самом деле, произносит слова вслух, поддаваясь какому-то болезненному порыву. Он нужда и конец ее страданий. Какаши наклоняется ниже, все еще удерживая чужое лицо ладонями, и потакает ее желаниям, потому что лжет сам себе, выдумывая, будто этого хочет только Сакура. Действует на инстинктах, когда поддаётся вперёд, навстречу почти что выветрившемуся запаху цитрусов, а рациональная часть его естества сгорает заживо. Сначала он касается ее губ несмело, будто ожидает от себя, что отпрянет, но этого не происходит, Какаши тянет вперед, а не назад. Его тянет вырваться из созданных самолично оков и глотнуть свободы, коей ему кажется Сакура. Свободы, которую он желал, но позволить себе не мог, свободы, что была хаосом, а он боялся этого, но не так сильно, как потерять Рин. И Какаши целует Сакуру уже смелее, накрывает ее губы своими, наблюдая за тем, как за дрожащими ресницами скрывается потускневшая зелень ее глаз. Сакура распадается на части, атомы ее существования запечатлеваются на губах Хатаке — он может ощутить скорбь боли на вкус. А когда помутнение проходит и Какаши возвращает себе ясность ума, в него врывается такое сильное чувство, что он не может ему противиться. Этого не должно было никогда происходить, он не должен был позволять себе эту слабость, которая ни к чему не приведет, и сделает Сакуре только больнее. Ведь Какаши ничего к ней не чувствует. А еще он искусный лжец.