Вишневые цветы на смоковнице

Сакура поправляет лямки от рюкзака на спине, шагает, глядя вперед и всем своим существованием пытается игнорировать, идущих позади людей. В животе неприятно скручивает в узел органы от желания обернуться и обижено сведя брови, прокричать: «Рин, Рин, Рин, почему всегда и везде именно она?!» При этом она точно начнет задыхаться от негодования, ловить ртом воздух, как-будто у нее приступ астмы — железный жгут скручивается на шее, ломая трахею. Вместо того, чтобы позволить себе провалиться в самозабвенное чувство ненависти с примесью острой ревности, Сакура сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Напоминает себе слова Наруто, и становится как-то легче. Проблема не в ней, не в том, что она, из-за единственной фразы стала в глазах Какаши монстром, нет, проблема кроется в самом мужчине, в его потаенных страхах, которые делают его гранатой, осколки которой ранят всех вокруг. Осколочное ранение, полученное Сакурой Харуно, быстро загноилось, она хоть и медик, один из лучших во всей Конохе, только на себе провести операцию и извлечь острый предмет из-под сердечной мышцы не смогла. Райкири Какаши, может быть, не задело сердце Рин Нохары, зато попало прямо в цель — душу Сакуры.        — Обычно осенью они собираются в резиденции, находящейся южнее, — Рин легко скачет по толстым веткам на равне с Хатаке, ее оставляют в неведении настоящей цели миссии, и Сакура чувствует от этого темное удовлетворение — у них с Какаши есть один секрет на двоих, — странно, что в этот раз было решено провести собрание в горном особняке.        — Сколько у даймё всего резиденций? — С неприкрытым недовольством отзывается Сакура, вопрос, на самом деле, скорее риторический, потому что знание точной цифры только укрепит брошенные с омерзением слова Саске.        — По одной на каждый сезон. — Неожиданно отвечает Какаши, едва не заставляя Сакуру поскользнуться на гладкой коре. — Горный особняк используют летом, когда становится слишком душно и жарко. Сакура подавляет в себе желание обернуться, встретиться с Хатаке взглядом, узнавая, что в его серых глазах притаилось любопытство. Словно она его пациентка, а он первый в Конохе врач-психиатр, которого им всем так сильно не хватает. Ждет от нее реакции, ждет, что она вспылит, разозлится и скажет, что-то не то, разрушая их конспирацию перед Рин — всем здесь, кроме нее самой, глубоко плевать на Эбути и его кошмарную смерть. Сакура хмурится, когда Нохара равняется с ней и улыбается дружелюбно, а память услужливо подсовывает все новые подробности той дурной ночи. До того часа все тоже шло черт знает как, а званый ужин просто стал катализатором - табуретом, выбитым из-под ног. Эбути ударился головой об угол стола, ужин был царским, он сам его заказывал, кроме дорогих морепродуктов, был еще целый запеченный поросенок, к которому так никто и не притронулся. Сакура вспоминает тошнотворный звук ломающихся костей черепа, он смешивается с хрипами и стонами, издаваемыми захлебывающимся собственной кровью Эбути, и думает о том, что, наверное, даже если бы захотела, не смогла его спасти. В луже крови, сквозь намокшие черные волосы, виднелся, висящий на рванной ране, мозг. Сакура же с бóльшим удовольствием хочет верить, что вина лежит и на ее плечах тоже. Причин слишком много, чтобы она от этого отказывалась.        — Переночуем у подножия горы, а с рассветом двинемся вверх, к обеду должны будем прибыть. — Какаши произносит это монотонно, в какой-то момент, взглянув в каменное лицо Харуно, решает надеть на себя роль беспристрастного командира их отряда, а не друга и наставника.        — Поминание Эбути начнется завтра вечером, не хотелось бы опоздать. — Рин начинает издалека, у нее такая привычка, она считает, что это вежливо, а Сакура находит это раздражительным.        — Мы доберемся до подножия горы к вечеру, восходить ночью слишком опасно. — Какаши встречается с ней взглядом, сразу же хочет тяжело сглотнуть, где-то глубоко в душе, начиная жалеть о том, что на этой миссии их трое. И кого бы ты предпочел, Какаши? Он морщится, отворачивается резко, Рин воспринимает это как намек, что разговор закончен, а то как грубо со стороны выглядят движения Хатаке, что он не в настроении. Поджимает губы, устремляя взгляд вперед, как и Харуно перед ней, и старается не воспринимать поведение Какаши слишком близко к сердцу. С Обито ей всегда было как-то легче, что ли, даже когда через многие года она встретила его на поле битвы, с ним было намного легче. В детстве с Обито было легче найти общий язык, было легче смеяться и не притворяться, что она влюблена в Какаши. Она знала — уже тогда знала, что ему страшно. Да, поняла с первой минуты, заметив, как дрожат от волнения его руки, и еще поняла: он целиком в ее власти. А значит, и любой мужчина может при случае оказаться в ее власти. Осознавшая этот страшный факт маленькая Рин, поняла, что если она захочет, то Какаши останется рядом с ней. Голые ветви переплетаются над головами шиноби, образуя замысловатые узоры, пересекающие серое небо, словно шрамы на теле воина. Листья — желтые, красные и оранжевые, по одиночке медленно опадают на землю, кружат в воздухе, напоминая горящий снег, который никому не удасться увидеть. Сакура невольно выдыхает весь воздух из легких, начиная сомневаться в том, что на их веку не будет пылающих снежинок — предвестников конца всему живому, теперь все кажется возможным. Все то, что предвещает смерть. До гор они добираются, как и предсказывал Какаши, ближе к вечеру, к зиме темнеть начинает быстрее, потому место для ночлега выбирают уже в сумерках. Сакура возится со своим спальным местом, пока Хатаке за спиной разводит огонь, и всего на долю секунды позволяет себе представить, что они только вдвоем, что мир — лес и горы, принадлежат им, а время, оно больше не бежит, утекая пеплом сквозь промокшие в крови пальцы. Сакура с шумом выдыхает вместе с тем, как рядом с ней присаживается на корточки Нохара.        — Спасибо, что тоже почтишь память Эбути на прощальном ужине. — Рин заглядывает в лицо Харуно, ищет там признаки неприязни, которые чувствует кожей, но находит только тяжелый, уставший взгляд. — Я знаю, что он тебе совершенно не нравился, но для меня все равно важно твое присутствие. Сакуре хочет спросить: почему, хочет знать, что такого важного может быть в том, что она будет сидеть с пустым взглядом среди чиновников, пытаясь не вглядываться в их лица, боясь, найти там знакомые черты. Но вопрос она проглатывает, боясь, что ответ ей совершенно не понравится, вместо этого, выдавливает из себя улыбку и по лицу Нохара, делает вывод, что постепенно становится искусной актрисой. Притворно улыбаться она учится у Какаши.        — Я хотела еще извиниться перед тобой. — Рин теребит нитку на своих штанах, опуская взгляд вниз, словно провинившийся ребенок и Сакура знает — она не играет, не притворяется, в этом вся Нохара — наивная, безгрешная, невинная.        — За что? — Сакура с трудом отлепляет язык от неба, слова скребут по горлу, раздражая слизистую.        — За сказанное. — Рин поднимает на нее взгляд, хмурит тонкие брови. — Тогда в госпитале. Я знаю, что Какаши тебе дорог, и мне не стоило говори те слова. Сакура спиной чувствует прожигающих взгляд Хатаке, пытается понять — он слышит их или нет. У него все обостренно: и нюх, и слух, и зрение. Какаши Хатаке идеальный шиноби, но в этот самый момент Сакура молится о том, чтобы он проявил тактичность и не подслушивал этот неловкий до омерзительного чувства внизу живота разговор.        — Тебе не за что извиняться, Рин-сан. — Сакура возвращает все свое внимание к спальному месту. — Ты сказала то, что думала. Рин кивает, помогает Харуно расстелить постель, будто она ее старшая сестра, потому что она так привыкла. Привыкла помогать, быть для всех милой Рин, не ища для себя выгоду ни в чем, кроме человека, которого не готова делить ни с кем. Потому на Сакуру она смотрит долгим взглядом, с неприятным чувством осознавая, что чувствует сам Какаши, глядя на них вместе и поддельности. Сакура и правда очень сильно похожа на Рин.        — Мы останемся в поместье даймё на некоторое время для решения вопросов безопасности в будущей постройке моста. — Какаши помешивает костер длинной палкой, неяркий свет от огня освещает его лицо, делая и без того неясные, из-за маски, черты острыми. — Рин, ты можешь вернуться в Коноху, как только прощание с Эбути будет завершено.        — Хорошо. — Рин отзывается бодро, но от Какаши не ускользает некоторая наигранность, отражающаяся в слишком высоком тоне голоса. Сакура вытягивает перед собой ноги, укрытые походной курткой, плечи мерзнут, но она этого не замечает, наблюдая за лицом Нохара. Тени от костра скрывают настоящие чувства, но она знает, знает, что Рин никогда не позволит ей отобрать у себя Какаши. Сакура и не стала бы пытаться — погружаться глубже в чувство собственной ненужности человеку, которого она любит, подобно тому, что она добровольно нахлебается крысиного яда — не смертельно, зато до красных пятен агонии больно. Нет, Сакура снова испытывает насыщенное чувство собственной победы над миром, выраженной в словах Наруто. Даже Саске с ним согласился. Сакура прячет дурацкую улыбку — настоящую за долгие часы прошедших годов — за волосами.        — Сакура, было бы не плохо, если бы ты подготовила списки шиноби, которых можно задействовать в охране моста. — Какаши переводит взгляд на свою бывшую ученицу, едва не забывая про приставку «бывшая», потому что Сакура в свете огня выглядит неожиданно слишком юной. — Справишься? Улыбка исчезает с лица Сакуры так же неожиданно, как и появляется, усталость возвращается на свое законное место, принося с собой боль в икрах ног после целого дня путешествия. Сакура пальцами тянется к напряженным мышцам, прикидывая в уме имена тех, кого можно внести в список, их так мало, что становится даже как-то не по себе.        — Что-нибудь придумаю. — Встречаясь взглядом с ожидающим ее ответа Хатаке, кивает она. Огонь жадно пожирает сухие полена, трещит и плюется неяркими искрами, когда Какаши помешивает его в последний раз, перед тем, как пойти спать. Сакура подкладывает под голову руку, наблюдает за спокойным, немного нахмуренным — беспокоится, что они могут замерзнуть ночью — лицом мужчины, и до тех пор, пока он не смотрит на нее в ответ, не может избавиться от неприятного чувства, что холодком бежит по шее. Какаши ей кивает, окидывает взглядом, проверяя все ли хорошо, но тут же будто одергивает себя, напоминая, что она больше не его забота.        — Спокойно ночи, Какаши. — Сакура говорит это просто потому, что ей так хочется, прикрывает отяжелевшие веки, но знает, что заснуть не сможет. Какаши еще несколько минут стоит над костром, возвышается темной фигурой, которую избегают даже длинные тени, а тихий голос Сакуры проникает глубоко внутрь него, медом растекается по одеревеневшим мышцам. Ему не хочется заниматься самоанализом, поиском причин и последствий, который настанут, когда он даст определение этому чувству в своих костях. Просто хочется верить в возведённую в абсолют мантру, что Сакура не проникла в его естество, став неотъемлемой частью жизнь, как и Рин.        — Какаши, ложишь, тебе надо отдохнуть. — Она зовет его из-за спины, а он может чувствовать тепло ее тела. Костер догорает глубокой ночью, в тот самый час, когда становится так тихо, что даже ночные птицы и звери не желают нарушать опустившийся мрак. Небо — темное полотно, усеянное звездами, Сакура пытается их пересчитать, надеется, что это ее усыпит, но кроме привычно бессонницы — таблетки она забыла положить в походную сумку — прибавляется твердая земля и впивающейся в спину мелкие камушки. Она задается вопросами о существовании Богов, там за этим бескрайним полотном, которое бороздит, бесцельным сгустком невысказанной боли, и почти находит равновесие, чувствуя сладкую слабость в конечностях, когда к ней начинает подбираться сон, но звук справа рассеивает серую дымку перед глазами, возвращая на холодную землю. Сакура поворачивает голову медленно, так, чтобы не привлечь внимание к себе, нащупывает кунай под ногой, пока холодный метал не отрезвляет ее полностью. У Сакуры перехватывает дыхание о того, чему она становится безмолвным свидетелем. И узнает, что с неба могут падать звезды. Рин не идет — крадется, словно какой-то злодей, опускается возле Какаши, пока тот перекатывается на спину и раскрывает объятия для нее. Ей холодной, наверное, тоже страшно и она находит для себя убежище в сильных руках Хатаке, только для себя одной. Наблюдать за происходящим в какой-то верховной манере греховно, думается Сакуре, пока она не может отвести взгляда от переплетенных тел бывшего сенсея с ее бессонными ночами. И в этой греховности, как если бы она оказалась под раскидистыми ветвями смоковницы вместе с Саске, ей не чудится ничего не правильного, наоборот, порок скрывается в Какаши и Рин. Сакура не чувствует удушающего стыда, не чувствует нужды отвернуться и не смотреть на то, как крепко прижимается тонкое тело Нохара к, без сомнений, теплому боку Хатаке, она ничего больше не чувствует, кроме холодного опустошения, что звездным дождем окатывает ее с неба. Сакура отпускает кунай, дрожащими пальцами накрывает такие же дрожащие губы и не знает чего хочет больше: зайтись в истерическом хохоте или удушиться собственными рыданиями. Она находит для себя ответы на многие вопросы, задавать которые никогда не собиралась. Вот смотри, Сакура, где свои ночи коротает Какаши-сенсей, пока ты до колющей боли в глазах, всматриваешься в белый потолок спальни своей-чужой квартиры в рабочем районе Конохи. Глупая, даже в какой-то мере детская надежда на то, что это неправда, разбивается вдребезги, осколками попадает не только в сердце, но и в глаза. Сакура шумно переворачивается на бок, подтягивает колени к груди, пытаясь не то защититься от холода, не то уменьшится и исчезнуть, с силой зажимает рот и нос ладонью, зажмуриваясь до цветных пятен, отпечатывающихся на обратной стороне век. Она даже на мгновение пугается, что может умереть от болевого шока, таким сильным становится это чувство, ломающее ребра. Какаши искусно избегает страха своих настоящих чувств, если они, конечно же были, а Наруто нашел в смерти родных людей мудрость, к которой никогда не стремился. Сакура безучастно наблюдает за тем, как на востоке сереет небо, оно сначала окрашивается в красный, как-будто горящих деревьев и душ, миру мало, а потом медленно приобретает грязно серый оттенок. Такой же, как глаза Какаши, когда он перетряхивает плечами, скидывая с себя остатки беспокойного сна, рука у него болит от веса чужого тела, спавшего на ней. Сакура засовывает ноги в сапоги резкими, рваными движениями, так ни разу и не взглянув в сторону своих спутников. Бормочет себе под нос проклятия в сторону Узумаки за, что заслуживает удивленный взгляд от Рин. И Сакура почти что собирается признаться в содеянном, разрываясь изнутри желанием прокричать Нохара в лицо, что это она смотрела, как умирает ее родственник, что не чувствовала в этом ничего не правильного, и что могилу для него тоже вырыла сама. «Это потому, что ты убила моего отца, потому что Эбути был сволочью, потому что ты отобрала у меня всех в ком я нуждалась больше всего.» Вот чтобы она кричала ей в лицо, рыдая и сжимая кулаки, и плевать ей было на наказание, она уже вполне хлебнула его.        — Сакура, ты готова? — Какаши разминает плечи, пытаясь поймать взгляд Харуно.        — Готова. — Сакура проходит мимо Хатаке, не поднимает на него взгляд, желая, чтобы у него сложилось впечатление, будто его для нее больше не существует. Ей и самой хотелось бы, чтобы это было правдой. Так по детски, но всем вокруг стоило бы заметить, что не смотря на ужасы войны, все они — команда номер семь, не смогли вырасти, потеряв детство в борьбе со злом. А потом оказалось, что Обито — герой и они все боролись с чужой боль, принадлежащей не им. Горы еще не покрыты снегом, но воздух тут холодает с каждым пройдены метром, опавшие листах под ногами начинают гнить, становятся мягким ковром, скрывающим шаги. Редкие птицы перелетают с ветки на ветку, с умным видом наблюдая за путниками, что вытоптанной тропой поднимаются вверх, туда, где горные пики скрываются за облаками.        — Вы бывали когда-нибудь в горной резиденции до этого? — Рин идет посредине их небольшого отряда, Хатаке впереди, а Сакура закрывает цепочку.        — Нет, никогда раньше. — Отзывается Какаши, прислушиваясь к копошению какого-то зверька неподалеку, тот видимо тоже их слышит и шустро скрывается в голом кустарнике.        — Там очень красиво. — Рин слегка растягивает гласные, опускает взгляд себе под ноги, когда тропа резко уходит вверх. — Летом зацветают поля лаванды, а весной чуть южнее особняка цветут вишни. — Она поворачивает голову на Сакуру, подает руку, чтобы она могла взобраться на уступ. — Словно розовое море в горах. — Подтягивая Харуно, замечает Рин. — А еще есть озеро, вода в нем очень чистая. Сакура кивает на помощь Нохара, камни тут скользкие, а подъем крутой, зато тропа прямая и быстрая, в отличии от другого пути по которому обычно сюда добираются даймё и его гости. Облачко пара вырывается изо рта, а голова начинает немного идти кругом, когда Сакура оборачивается назад и теряет из виду землю — они входят в облака.        — А вот осенью, погода тут просто кошмарная. — Рин утирает влагу, скопившуюся под носом и обводит взглядом округу. — Постоянный туман и высокая влажность.        — Почему же даймё решил провести прощание с Эбути и встречу именно тут? — Сакура застегивает молнию на куртке до самого подбородка, холод начинает пробирать до самых костей. — На Юге сейчас тепло, тем более, с дня на день должно начаться бабье лето. Рин жмет плечами, а Какаши во главе отряда поджимает губы, так же ища в решение даймё о смене места встречи подвох. Резиденция в горах — уединенная, до ближайшего поселения, минимум день пути, а со всех сторон особняк окружают горы и хвойный лес. Путников тут тоже редко встретишь — слишком сложный маршрут, да и опасный к тому же.        — Наверное, потому что Эбути любил сюда приезжать. — Как-то неожиданно тихо, отвечает Рин, поднимая глаза на восстающий из-за туман дом, выложенный серым камнем. — Ему нравилось здесь бывать, иногда он оставался здесь на несколько недель.        — Один? — Сакура переводит дыхание, подавляя в себе восхищение от представшей перед ними резиденции даймё. Дом огромен, а из-за серой облицовки фасада сливается с местным пейзажем, как-будто всегда тут стоял, был частью горы.        — Да. — Рин ступает вперед, пока Сакура и Какаши обмениваются озадачено-хмурыми взглядами. Сакура правда тут же себя одергивает, спешно проходит вперед, а тропа сменяет каменной дорожкой, ведущей до широкого крыльца с массивными дубовыми двустворчатыми дверями. Рин стучит дважды, когда их нагоняет и Какаши, окидывая Харуно уставшим взглядом. Где-то там среди меда разливается и ядовитое раздражение от этих наполненных глубочайшей обидой взглядов Сакуры. Как-будто он виноват в всем: в войне, в смертях, в боли, в разочаровании. И это не Сакура в глазах Какаши становится монстром, все как раз таки наоборот.