Быстрой поступью бесшумно время

      Кэйу бьёт озноб, когда он вскакивает с соломенной подстилки, хватает ртом воздух будто выброшенная на берег рыба, но вместо спасительного кислорода глотает собственные слёзы — горькие и солёные. Распахивает глаза и не видит ничего. Только мрак, липкий и душный, к которому неспособен привыкнуть взгляд, сколько бы Кэйа не оборачивался. Густая темнота почти осязаемая, тянет к нему свои костлявые руки, забирая крохи сна и напоминая о кошмаре. А потом касается рукой плеча. И Кэйа вскрикивает, подскакивая и спотыкаясь о какие-то ящики, летит вниз до пола — недалеко, но достаточно ощутимо. Но вместо боли комом в горле бьётся страх.       Пока что-то не чиркает. Загорается тусклый свет — свеча в небольшом фонарике. Свет обрамляет сначала тонкие загорелые руки, потом лицо, наверняка отражающее самого Кэйу: такое же испуганное, взъерошенное ото сна и с бордовой повязкой на лице. — Ну ты и мастер пугать, — девчонка, совсем такая же как Нин Гуан, ставит на пол фонарь, сдёргивая ткань с собственного глаза, перематывает на другой. — А мне ещё пообещали, что ты тихоней будешь. Расслабься, тут свои.       Бэй Доу смеётся, не спеша уходить, садится на солому рядом с фонарём, смотрит на Кэйу без всякой злобы с доброй усмешкой. И это правда помогает прийти в себя. Вспомнить вчерашний слишком длинный день, белые спутанные волосы будущей главы Цисин и заговорщицкое «пошли, познакомлю с кем-то». Так и получилось, что Кэйа остался ночевать в рыбацкой деревушке. Вернее, чуть подальше от неё, в полуразрушенном сарае, где жила та самая Бэй Доу. Но в голове вопросов не меньше. И парень поднимает взгляд на девчонку, но та толкует всё по-своему: — Повязка? А это пираты так делают в… на море, чтобы видеть хорошо. Типа ночной глаз и дневной. Один к свету привыкает, — она указывает пальцем на свой левый открытый, — а другой под повязкой в темноте привыкает… к темноте?       Самый обычный ребёнок, не запасшийся богатством слов. Детская речь проста, и Кэйе придётся научиться говорить также. Он кивает, будто именно об этом и спрашивал, отряхивает себя от поблёкшей травы, подбираясь ближе к свету фонарика. В жизни никак без цели и без своего маяка, так пусть им хотя бы сейчас послужат чужие руки напротив, хлопающие легонько по плечу. — Кошмар снился…       Кэйа врёт. Как может кошмаром быть сон о Мондштадте, улыбке Джинн и одобрительном кивке Дилюка; о малышке Кли, бегающей под ногами занятого своими бумагами Альбедо и о доверху наполненных кружках пива под смех Розарии и пьяные песни Венти? На глаза снова набегают слёзы. Слишком ярко, слишком солнечно, слишком по-родному тепло. Кэйа всхлипывает, а потом внезапно оказывается в чужих неожиданно крепких для девочки объятиях. Хочет что-то сказать, но на него самоуверенно шикают, прижимая ближе к себе, утыкая носом в плечо. И, не в силах держать всё больше в себе, Кэйа позволяет себе разрыдаться, цепляясь за складки одежды на чужой спине как за спасительную нить. Неправильно, почти позорно, но Кэйа не в силах остановить себя, когда в груди всё рвётся по швам от боли, тупым набатом стучит в висках мысль о том, что он лишился всего, а как прежде уже никогда больше не будет. Может, проще было бы прожить ту же самую жизнь как в прошлом? Разругаться с Дилюком потом в уже новом будущем, выкрикнуть ту же фразу и перезапустить мир? До бесконечности, проживая вновь и вновь то светлое, что ещё держало в нём веру в себя. В то, что он делает хоть что-то правильно, что нужен хоть кому-то.       Губы кусаются до крови. Нет, он не может, не имеет права свалить всю правду на Бэй Доу, пусть и незнакомец только он для неё. Даже если поверит, если поймёт. Это будет трусостью — перекладывать вес ответственности за то, что Кэйа сам-то толком не понимает, на другого человека. Этот крест только ему принадлежит, только его бремя. И пусть судьба позволила ему прожить новую жизнь, так почему он в новом должен хвататься за старое?       Отпустить, забыть, отпустить…       — Выплакался?       Голос Бэй Доу выводит из транса, обваливает на Кэйу окружающие звуки ночи, возвращает обратно в теперь его реальность. И как-то с этим он точно научится жить. Кэйа благодарно кивает, мягко выпутываясь из девичьих рук, ребром ладони растирает подсохшие дорожки слёз. Пытается что-то сказать, но внезапно осипший голос подводит, выходит совсем жалобное «спасибо». За такого себя Кэйе стыдно, под землю бы провалиться, но напротив Бэй Доу лишь улыбается, треплет по волосам его, будто ничего не случилось.       — Я фонарь с тобой оставлю. Позови, если опять кошмар будет. Я тут рядом, но завтра рано вставать.       Кэйа не уточняет, снова кивает, провожая взглядом девочку, а потом резко фонарь к себе притягивает, чуть не туша свечу от неосторожного движения, ставит посреди нагретого спального места, сворачиваясь вокруг источника света калачиком, почти обнимая. За закрытыми веками больше не страшно, и он уверен, что больше ничего не приснится, а от того заснуть легко и просто получается.       Только на задворках сознания маячит мысль, что чувства и контроль над эмоциями почему-то больше к телу, чем к душе относятся. Будто он и правда ребёнок, и всё меньше способен влиять на действия и слова. Разве что мысли остаются ещё полностью его. Но надолго ли это.       И взамен старому страху приходит новый. Правда на утро уже он забудется. И некому будет судить, к добру это или же нет.