Быстрой поступью бесшумно время

      Утро встречает его россыпью лучей-веснушек по лицу сквозь заправленную всё той же соломой крышу старенького сарайчика. Одно из пятен скачет зайчиком по зажмурившимся векам в намерении разбудить от не то чтобы дрёмы или остатков сна — бесславной попытки продлить минуты валяния на сене. После того, как Кэйа остался наедине с собой, сны благоразумно решили обойти его стороной. Второй истерики он бы не выдержал. Хотя, нет, кому он врёт. Конечно же выдержал бы, как выдерживал сотни до. И даже когда-то в прошлом будущем умел справляться с паническими атаками. Впрочем, Кэйа надеялся, что ему не придётся иметь с ними дела в этой новой жизни, к которой стоило бы начать привыкать.       Поэтому он резко вскакивает и даже подпрыгивает радостно, когда его быстрый подъём не встречает темнота перед глазами. Надо же, в этом детском теле есть свои преимущества.       В нос ударяет солёный морской ветер, стоит покинуть своё укрытие и оказаться на безжалостном солнце, уже во всю гуляющим по небосводу, едва ли покрытому облаками. Кэйа внезапно понял, что не может вспомнить, как назывались по-научному эти высокие облака, так похожие на белоснежные тонкие перья.       Бэй Доу нигде не было видно. Впрочем, особо и смотреть-то было не на что: заброшенный сарай оказался на самом краю береговой полосы, с двух сторон окружённый бирюзовым резвящимся в лучах светила морем, а с одной — почти что отвесной скалой, прикрывающейся редкой растительностью. Листики ещё совсем зелёные и, наверняка, если поискать, можно будет найти ещё нераскрывшиеся почки. Если в Мондштадте уже во всю цвела весна, то в Ли Юэ она только начинала проклёвываться.       Лицо невольно отражается улыбкой. Кэйа уже не помнит, когда в последний раз так часто и так искренне улыбался. Казалось, с позапрошлого дня, проведённого ещё в своём настоящем взрослом теле, минули годы. Годы, что придётся оставить за спиной, научившись не оборачиваться, рискуя дать воспоминаниям утащить себя на беспросветное дно в объятия такой родной, но такой нежеланной тьмы. Только не после того, как Кэйа снова смог обрадоваться такой простой мелочи как свету солнца.       За спиной извивалась узкая тропа, едва приметная и редко топтанная, вероятно, ведущая именно к той деревушке, о которой накануне упоминали Бэй Доу и Нин Гуан. О самой Бэй Доу Кэйа слышал многое, но знал малое: легенда моря, сокрушающая чудовищ глубин. Верь он всем пьяным бравадам, во всех водах Тейвата не осталось бы ни одной даже полудохлой рыбёшки. Что ж, ничего не мешало ему убедиться, что из россказней было правдой на личном опыте, если удастся подружиться.       Издалека рыбацкая деревушка напоминает вымершее селение, присвоенное похитителями сокровищ и ознаменованное гордо базой. Пустые пыльные улицы пропахли рыбой, будто каждый булыжник под ногами впитал в себя этот запах. Стоит Кэйе ступить в деревню, как он морщится, оглядываясь по сторонам. Дома здесь совсем не такие, как в самом Ли Юэ — проще, скромнее, больше напоминающие те, что остались за километры позади. Он встряхивает головой, стараясь отогнать навязчивые воспоминания, и лишь теперь замечает людей.       То тут то там виднелись старики: один развешивал белоснежные простыни, другой бережно распутывал сети, третий просто сидел у порога, задумчиво куря трубку. Молодых в деревне не было, должно быть, ушли в море или в город. Детей тоже не встречалось, и Кэйа ловит себя на мысли, что от этого место казалось ещё более отстранённым.       По спине забегали мурашки, вынуждая резко обернуться только чтобы успеть заметить блеск холодных глаз, мгновенно спрятавшихся за шторку в одном из домишек. Деревня наблюдала за ним тишиной, нарушаемой лишь плеском волн да редкими голосами. Кэйа был здесь чужим. Чужим в этом месте и чужим в этом времени. Он ёжится, кажется, понимая, почему Бэй Доу обосновалась на приличном расстоянии от поселения. Впрочем, едва ли Кэйа всё ещё знал хоть что-то о ней кроме её имени и громких подвигов, которые нынешней девочке только ещё предстоит совершить.       Кэйа ёжится, ощущая на себе десятки глаз, будто стоит ему ступит не туда, и сотни ледяных игл пронзят его со всех сторон, разорвут, а потом унесут в свои дома как трофей. Ему внезапно хочется сбежать. Развернуться на месте и рвануть что есть мочи. Не останавливаться, пока не окажется на знакомом винокурни далеко-далеко отсюда. Сейчас он всего лишь подросток, напуганный и отчаянно хотящий домой, но так и не придумавший, что именно называть домом: место или время. Лихорадочно в голове стрелой пролетает мысль: а вдруг есть шанс вернуться? Вдруг нужно просто очень крепко зажмуриться, и всё получится? Он очнётся в какой-нибудь уже родной койке лазарета Барбары под ворчание Розарии, шутливо предлагающей выбить клин клином и бутылку чего покрепче? Или очнётся весь мокрый до нитки на траве рядом с недовольным «мне не платят за то, чтобы я тебя доставала из реки» Эолы?       Кэйа закрывает глаза, прикрывая для надёжности веки ладошками, жмурится до звёзд в темноте, пока голова не начинает болеть. И ему даже начинает казаться, что у него получается. Ещё чуть-чуть. Чуть-чуть. Кэйа обещает себе, что побежит первым же делом извиняться перед Дилюком. А потом на плечо опускается тяжёлая мозолистая ладонь, и наваждение исчезает, оставляя лишь липкий страх и желание бежать, однако, быстро испаряющееся под мягким взглядом голубых глаз с забавными морщинками в уголках. Морщинки глубоко по-доброму смеются, и Кэйа только спустя несколько секунд понимает, что звук исходил из рта, спрятавшегося в белой кучерявой бороде.       — Чегой ты посреди дороги стоишь, сынок? Потерялся?       Голос у старика добрый, ему хочется довериться. Но вместо этого Кэйа лишь часто кивает, подтверждая удобную ложь, уговаривая себя, что и не ложь это вовсе: он и правда потерялся. Только вот знать случайному прохожему совсем необязательно, что потерялся Кэйа внутри самого себя. Так глубоко запутался в зарослях собственных чувств и мыслей, что вместо него будто другой кто сейчас за незнакомцем идёт к берегу, ведомый любопытством. Кэйа чувствует, будто проигрывает самому себе, будто бразды правления вкладывает в свои же детские руки. От паники в голове раз за разом как мантра всплывают математические примеры, которые бы нынешний он ни за что решить бы не смог. И только успешно решив с дюжину Кэйа наконец-то выдыхает с облегчением, внезапно обнаруживая себя на крыльце старенького дома у самого моря с ведром полным рыбы в руках. Старик вежливо и с интересом рассказывает о каждой рыбке, а Кэйа только и может, что с нарастающим ужасом смотреть на горизонт, где сливаются небо и вода.       На горизонт, где мелькают последние лучи багряного солнца, прежде чем оно потухает, отдавая правление следующему времени суток несмотря на внутренний протестующий вопль Кэйи, больше похожий на отчаянный вой: он отчётливо помнит, что день только ещё был в самом разгаре… Так сколько же он пробыл в отключке, пока его тело действовало само, ведомое только его детским «я»?

***

      Обратно в своё жилище Бэй Доу ведёт его будто в трансе, ругая и сетуя на то, что отбила себе все пятки, пока искала его. Кэйа её не слышит. И, засыпая, он думает лишь о том, что должен изо всех сил держаться за себя настоящего, того самого взрослого с опытом и нечётким планом. Потому что, что-то ему подсказывает, что если он отпустит контроль, то обнаружит себя снова в Мондштадте, наступившим на те же грабли, что так отчаянно пытался спрятать.