Быстрой поступью бесшумно время

      Древко тренировочного копья пронзительно свистит в воздухе над ухом, и Кэйа в последний момент успевает пригнуться, прокатившись новёхонькими белыми штанами по земле. Оплакать ткань нет времени — следующий удар летит плашмя сверху. Раздаётся треск дерева о заблокировавший атаку железный клинок, но копьё выдерживает натиск, а его обладатель — парень едва ли намного старше Кэйи — отпрыгивает в сторону, заводя руку с оружием за спину, провокационно раскрывается, дразняще прокручивает копьё за собой, а потом резко направляет наконечник на Кэйу. Острый металл блестит на солнце, слепя единственный открытый глаз, вынуждая зажмуриться. И Кэйа точно пожалел бы об этой короткой заминке, будь перед ним кто-то другой.       — Вставай, мы не закончили, — звучит прорывающийся бас.       Скрипя зубами Альберих поднимается с земли, крепче перехватывая рукоять меча. Эта пытка, названная тренировкой продолжается уже несколько часов, и юноша откровенно выдохся. В голове укоризненно звучит твёрдый голос Нин Гуан — «Я предупреждала, легко не будет». Но Кэйа и без того это знает. Он рявкает «заткнись» то ли фантому девушке из своих мыслей, то ли миллелиту перед ним, и делает выпад вперёд. Оппонент ловко уходит в бок, парируя атаку, и смеётся. В напарнике он видит себя из прошлого. И себя, кем мог бы стать сейчас, не схватившись по привычке за одноручный меч. Может, с копьём в руках он стал бы свободнее. Хах, Дилюк бы точно не одобрил копьё.       — Посмотри на себя. Ты хвастаешься своим опытом, но забываешь, что он весь против девчонки с двуручным мечом. Противник с копьём — это танцор. Это человек, рассчитывающий на баланс. Слабые места — равновесие и дистанция. Запомни это.       Кэйе не нужно повторять дважды — он прекрасно понимает, что человек напротив прав, но не может не огрызнуться:       — У этой девчонки яйца стальнее всего твоего оружия вместе взятого будут! — Он сплёвывает в сторону и снова атакует.       — А нужно, чтобы ты свои собственные яйца сравнивал с клинками, а не её! Ты просто трус! Зачем стоило идти в Цисин, если даже напасть нормально боишься?! — Они оба начали обучение почти что одновременно, но у товарища по оружию были куда лучшие учителя нежели у Кэйи — по крайней мере, именно так Кэйа из раза в раз лелеет своё задетое самомнение, — поэтому в новой стычке оружие сталкивается с куда более яростным натиском. Кэйа едва ли успевает следить за чужими движениями, но не смеет уступить противнику.       Оба оружия со звоном отлетают в сторону.       — А это что-то новенькое, — громко хохочет миллелит, стараясь выровнять дыхание. Копна коротких волос растрепалась в стороны, спасая причёску хоть немного от окрашивания неудачным экспериментом парикмахера. И Кэйа, выглядящий ничуть не лучше, на секунду улыбается этой мысли. Так ему куда больше идёт.       В тот же миг Кэйа краем глаза улавливает мимолётное движение чужой руки. Кто-то другой и не обратил бы внимания, но он слишком часто имел дело с этим человеком, чтобы игнорировать такие длинные, опасно ловкие пальцы. Долго ждать не приходится — Кэйа успевает резко отскочить в сторону прежде, чем материализовавшийся в воздухе гидро-клинок рассечёт воздух и вонзится в землю точно туда, где секунду назад стоял он сам.       — А вот твои трюки новым и не пахнут. Хочешь, удивлю тебя ещё одним тузов в рукаве? — Кэйа зеркалит чужой смех. Ему нравилось из раза в раз сходиться с противником сильнее себя. Азарт и неизвестность окончания спарринга заставляли кровь по венам нестись похлеще любого дорогого вина.       В воздухе мгновенно холодает; вихрем закружившиеся вокруг Кэйи снежинки безжалостно сковывают льдом каждый выпущенный клинок. Одновременно с этим Кэйа медленно идёт вперёд, уже чувствуя вкус близкого триумфа. Он видит, как в глазах напротив мелькает неприкрытая тревога, короткая вспышка паники. Неужели этот наследничек чего-то там правда думал, что использовать гидро-силы будет хорошей идеей против крио?       Миллелит пятится назад, пока не упирается спиной в стену, дышит загнанно, откровенно пялясь в чужое лицо широко распахнутыми глазами. Кэйе не нужно быть телепатом, чтобы почувствовать чужой страх. Так было всегда: как только что-то шло не по плану, копейщик начинал паниковать, теряя остатки всего недавнего бахвальства. Голову не раз посещала мысль, что работа в Цисин явна была не для него. Куда лучше Кэйа мог бы представить парня каким-то писарем или чиновником. Невольно закрадывалась мысль о том, что парень чем-то болен, но спрашивать о таком точно не следует. Альберих никогда не был приверженцем прямолинейности и напора. Он выведает всё, каждый чужой секрет, но только предварительно забравшись под кожу собеседнику, слившись воедино со словом «друг».       Ледяной вихрь утихает, и юноша опускается вниз напротив Кэйи, сползает по стене на ватных ногах. Впору назвать бы его самого трусом, но Кэйа не настолько жесток. Ровно как и не жесток Бай Чжу, вынырнувший из ниоткуда и отпихивающий Кэйу в сторону. Целитель что-то шепчет себе под нос, прикладывая руку к чужой голове и опускаясь перед миллелитом на колени, и Кэйа не уверен, хочет ли он знать, были ли чужие слова руганью или каким-то заклятием на змеином. Совсем недавно у аптекаря появилась белая подруга, которая тут же снискала искреннюю нелюбовь Кэйи. Парень не мог не заметить, насколько тише стал Бай Чжу, насколько чаще прячет глаза в пол и как плечи поникают из раза в раз. И это совсем не вязалось с тем, насколько резко взлетел успех совсем недавно принявшего пост своего наставника Бай Чжу. Что-то явно было нечисто, но Бай Чжу улыбался такой знакомой фальшивой улыбкой, что внутри Кэйи всё в страхе замирало — в этой улыбке он видел себя.              Кэйа до конца не понимал природу того тихого шёпота в голове, что убеждал его из раза в раз в том, что каждый вокруг него что-то скрывает именно от самого парня. Что никому даже в голову не приходит поделиться происходящими в жизни изменениями с Альберихом просто потому, что его в их жизни не должно было быть изначально.       Чужой, чужой, чужой.       Из внутренних терзаний выводит взволнованный голос Бай Чжу:       — С тренировкой на сегодня закончено.       И только сейчас Кэйа замечает, что импровизированную площадку уже покинул напарник, оставив их с Бай Чжу наедине. Они стоят посреди казарм, и Кэйа до сих пор не может понять, почему Бай Чжу здесь. Парень выглядит помято: растрепавшаяся зелёная коса поредела, став похожа на змеиный хвост, а на тень от очков круги под глазами уже не получится списать. Кэйа никогда, наверное, так долго не рассматривал Бай Чжу как во время этого повисшего молчания между ними. Лекарь сам выглядел как больной, а без своей змеиной подруги его плечи казались ещё более осунувшимися и поникшими.       — Не хочешь выпить?       В этот момент друг напомнил ему Розарию, никогда не признающая своих сложностей. Но Розарии всегда хватало смелость покрыть отборной руганью любую мелочь, и вместе с этим выпустить пар. Бай Чжу же молчал, и Кэйи это совсем не нравилось.       — Алкоголь мешает работе и официально числится ядом, я не одобряю такое беспечное поведение с этим напитком как у вас с Бэй Доу, ты же знаешь, — очки оказываются в мелко подрагивающих пальцах, Бай Чжу предпочитает уставиться на идеально чистые стёкла, которые начинает методично протирать тряпочкой, нежели поднять взгляд на Кэйу. — Безответственно. Я могу быть нужен пациентам, я буду им нужен. Кто-то обязательно придёт. Прямо сейчас может. Почему я, вообще, здесь? Что я делаю?       Кэйа молчит. При всём желании он не смог бы ничего ответить начавшему тихо тараторить себе под нос Бай Чжу. Начинающуюся истерику он узнает из тысячи. Хотя бы потому, что всё это до боли не было похоже на того Бай Чжу, которого он знал. И, пожалуй, это было страшнее всего. Кэйа уже был в такой ситуации. И в тот дождливый день он не смог ничего сказать. Только переправить гнев Дилюка с него самого на себя. Но чувства Рагнвиндра были понятны, а здесь Кэйа понятия не имел, с чем сталкивается. В своей прошлой жизни он даже мельком, кажется, не слышал о Бай Чжу.       — Что я делаю? Что я делаю? — Лекарь резко поднимает голову, смотря на Кэйу так, будто у того найдутся все ответы. А Кэйа стоит и смотрит. И вдруг понимает, что глаза у Бай Чжу будто тусклее стали, а в глубине них зрачок совсем нечеловеческий. Что за чертовщина?!       — Ты сейчас со мной пить идёшь, — отвечает Кэйа на риторический вопрос и нагло тянет за чужое запястье, задумываясь, был ли у Бай Чжу в изначальной жизни кто-то, кто также потащил его в Народный Выбор на разговорную терапию.

***

      — И тогда я увидел свой глаз бога. Он просто лежал на его могиле, понимаешь? У наставника никогда не были глаза зелёными… Наверное… Я его знал только после Чан Шэн… мне показалось, что это он смотрит. Мы же глазами меняемся… а если у меня сейчас глаза наставника, а не Чан Шэн… А мои глаза достанутся моему ученику? Это нужно записать…       И пока Бай Чжу в нетрезвом помутнении сознания пытается объяснить хозяину заведения, что ему нужна бумажка с кистью, Кэйа осознаёт, что окончательно перестал хоть что-то понимать в потоке той информации, что на него волнами вываливал Бай Чжу, заикаясь и перепрыгивая с одной мысли на другую. Ясным оставалось только одно: Бай Чжу слишком долго страдал в одиночестве, сходя с ума от внезапно свалившейся на его плечи ответственности, пытаясь помочь всем вокруг и забывая о себе. Кэйа спрашивал сам себя, а не было ли причиной того, что он ничего не слышал об этом лекаре, то, что тот попросту загнал себя в гроб раньше чем они смогли встретиться в прошлой жизни? От этой мысли по спине пробегал холод мурашек. Пришлось встряхнуть головой и отпить хороший глоток рома из кружки, чтобы отделаться от этого непонятного чувства.       — Кэйа, хочешь мои глаза?       Нет. Выпить всё-таки придётся ещё.       Бай Чжу плюхается напротив него, пытается безуспешно согнать с глаз упавшие пряди из растрепавшейся причёски, откидывается на спинку стула, едва не падая, не будь позади него стены, а потом лёгким движением стягивает с волос резинку, начиная распутывать косу.       — Нет, я не хочу твои глаза. Они красивые, но я не думаю, что это так работает. Но не думай об этом, хорошо? — Кэйа совсем не знает, как успокаивать таких как Бай Чжу.       Сейчас, с рассыпавшимися по плечам волосами, тот казался таким хрупким, что Кэйа невольно испугался того, что друг рассыпется, если он хлопнет его по плечу и скажет не париться. В Мондштадте это и очередная кружка одуванчикового вина или пива всегда работали, но здесь, в Ли Юэ, люди были совсем другими. Здесь царила совсем другая культура. Слишком много тонкостей. И Кэйа осторожно и поддерживающе накрывает чужую руку своей, искренне веря, что такое касание не будет иметь какого-то тайного значения как та же цифра четыре, внезапно значащая смерть.       Янтарные змеиные глаза ловят собственный взгляд, и в наступающих сумерках зрачки напротив кажутся уже намного человечнее, они кажутся расширенными. С тихой надеждой в сознании вспыхивает мысль о том, что Бай Чжу способен вернуть свою человечность себе, а вместе с ней то беззаботное время, когда они все вместе вчетвером сидели на городской стене и беззаботно болтали обо всём на свете.       Иллюзия того, что всё будет как раньше кажется такой реальной.       А потом Бай Чжу вдруг подаётся вперёд, навалившись на столешницу, и Кэйа, замерев от неожиданно резкого движения парня, вдруг чувствует чужие губы на своих.       Как раньше точно уже ничего не будет.